Две недели

— Не слушай никого, — Хизер… Афродита, поправила Андреа себя. Мозг из последних сил, как мог, боролся со стрессом, отчего всё происходящее казалось чем-то карикатурным, ненастоящим, сродни театральному представлению, которое она покинет, едва выйдет из зала и выбросит в урну билет. Вот-вот. Скоро. Ещё полчаса до конца постановки. А пьеса почему-то не заканчивалась. И все почему-то ждали, когда пробудится она — покровительница всего живого на земле, коей Андреа себя, безусловно, не ощущала. «Ты волшебник, Гарри!» — сказал ей Хагрид голосом Мёрфи, да только никакого магического «вжух» не произошло. Из-за чего у Андреа порой складывалось стойкое впечатление, что она оказалась в костюмированном отделении психиатрической лечебницы. Как в фильме «Остров проклятых» с Ди Каприо. Она бы проще смирилась с версией, что повредилась рассудком после исчезновения Тома, и всё, что происходит с ней сейчас — результат роскошной галлюцинации её больного воображения, возникший на почве приёма препаратов. Нет, Андреа допускала, что это может быть реально: как говорится, с ума сходят поодиночке. Коллективное безумие ещё нигде, насколько она помнила, не было задокументировано. Однако она не ощущала полноценной частью текущих событий себя. Где в ней эта божественность? Почему она не чувствует её? Только череда странных событий. Череда имён, сошедших со страниц её учебников. — …пусть Аида и ищет Зевса, раз завязала всю эту заварушку. Это же они у нас серьёзные боги, решающие взрослые вопросы. Мы тут при чём? Мы придём, когда будет нужно. У нас есть своя личная жизнь, — фыркала она. — Почему-то все очень удивляются, когда слышат это, — губы на кукольном личике исказились в капризной усмешке. Хиз… Афродита встряхнула кофточку Андреа, бессознательно вымещая на тряпице подавленное внутреннее недовольство. — Я считаю, тебе эта поездка пойдёт на пользу. Надеюсь, ты наконец всё вспомнишь! — её настроение переменилось так же резко. Вот уже девушка с розовыми волосами не злилась, а сияла от детского азарта. Как будто её совсем не беспокоило, что пробуждение — равно «тебе осталось жить всего две недели». Хотя, почему «как будто». В этом всегда было их главное различие: Андреа относилась ко всему серьёзно, её подруга — с потрясающим легкомыслием. Девушка устало ущипнула себя за переносицу. В голове жужжал рой навязчивых мыслей. Гул голосов. Возмущённых, по большей части, тем, что она… они приняли решение взять небольшую паузу от дел. Её поддержали только Эдриан и… Афродита. Андреа вздохнула, укладывая джемпер на дно дорожной сумки. Ну, вот, получается ведь называть её мысленно именно так?.. Она привыкнет. Люди вообще ко всему привыкают. Особенно в столь экстренные, сжатые сроки. После разговора в клубе ей позвонил Гефест. Спросил, могут ли они увидеться. Андреа не нервничала. Конечно, не нервничала. Просто сердце почему-то начало стучать в голове набатом, и она принялась судорожно наматывать круги по гостиной, тыкая в экран телефона чуть ли не каждые десять секунд. Проверяя время. Тянувшееся слишком долго. Она ненавидела ждать, но ещё хуже было ожидание в подвешенном состоянии неизвестности. «Я не могу жить оставшееся время с мыслью, что ты погибнешь по моей вине». Это было громко. Чертовски, оглушающее громко. Андреа кинула телефон куда-то на подушку и нервно потёрла холодеющие руки друг о друга. Покачнулась с пятки на носок. Это просто слова, успокаивала она себя. Которые, судя по всему, он сказал исключительно потому, что чувствовал ответственность перед другими за её втянутость во всю божественную передрягу. Ответственность перед Эдрианом, например. Наверняка он замечал, что они довольно близки. Или перед её подругой, с которой он болтал, столь беспечно и весело улыбаясь. Андреа вспомнила их первый вечер в клубе. Исходя из того, какими словечками он раскидывался в адрес незнакомой официантки, для него подобная фривольность была нормой. Как и для её подруги. Чувство, уколовшее под рёбра при виде их вместе, очень напоминало ревность. Это ведь всё ещё ничего ни для кого не значило. По крайней мере, для него уж точно. А то, что Андреа надумала себе, прокручивая в воспалённом сознании раз за разом все эти два недопоцелуя — так это её беда, и нечего её перекладывать с больной головы на здоровую. От подобного вывода стало тоскливо, но он хотя бы отрезвлял. В конце концов, Гефест походил на человека, который общается в такой манере со всеми. Это она, дура, что-то себе навыдумывала про несуществующую заботу. Про какое-то особенное отношение к ней. Манго ловила по-вечернему прохладный воздух из приоткрытого окна, довольно распушив усы. Когда он, наконец, приехал и нарушил тишину её дома, Андреа присела на край кресла, чувствуя себя глупой школьницей. Она смотрела, как на скулах двигались желваки. Взгляд скользил по мебели как-то… надрывно. Внимание приковалось к его рукам, которыми он зарылся в волосы. Красивые, со слегка выпирающими костяшками и паутинкой вен на запястьях. Немного грубые от постоянных работ в автомастерской. Она даже не сразу заметила, что зачарованно наблюдала, как они сжимаются в кулаки, пропуская каштановые волосы сквозь пальцы. Было видно, как поднимаются его плечи от тяжёлого дыхания. Кожаная куртка облегала широкую спину. Гефест предложил ей уехать из Нью-Йорка на пару дней и немного отдохнуть от давящего сумасшествия шумного мегаполиса. А её мозг практически не разбирал слов. От мутной догадки, поганого предчувствия начало посасывать под ложечкой. Всё до боли походило на ситуацию, будто его отсчёт шёл уже непозволительно долго, и теперь он решился на своё «последнее приключение», в которое позвал с собой её. Почему только её? Брови Андреа приподнялись от неожиданности, когда он подобрался к сути своего повествования. Однако больше самого предложения, пожалуй, удивила собственная реакция. Она знала ответ ещё до того, как он закончил фразу и вопросительно уставился на неё. А ещё душила боль. Не своя. Его горечь отчего-то ощущалась, как собственная. Словно они в самом деле были знакомы очень, очень много лет, и родственные души узнали друг друга с первой встречи, а привыкший к рациональному анализу мозг противился признанию на последнем издыхании. — Если ты не горишь желанием… всё нормально. Мне просто показалось, что ты и сама от всего устала. Сейчас мы мало чем можем быть полезны, так что… Он стоял посреди гостиной, вперив взгляд перед собой. Не нормально. Ничего не нормально. Тонкая иголка уколола куда-то в затылок, когда Андреа перевела на него взор. Зелёные глаза совершенно расфокусированно пялились в ковёр, полные безнадёжного… отчаяния? Она наконец встала с кресла и сделала к нему шаг, не отрываясь от его лица. Его словно не было здесь. Он будто переживал каждый прожитый, полный ужаса день той войны, которая давно закончилась. Только… было что-то ещё. Более глубокое и личное. Такое, что все хихиканья с Афродитой да флирт с официантками начали растворяться в той пустой и смертельно-тихой буре, что заволокла его глаза. Андреа не думала, что делает и зачем. Наверное, потому что слишком остро ощущала — он уходил. Глубоко в себя, так, что мог вообще не вернуться. Как в клубе, когда она выпила слишком много, наболтала слишком лишнего, не думая, что может хоть как-то ранить собственными словами. — Поехали завтра, — беззвучно бросили её губы. Подошла к нему, просунула ладони под опущенными руками и не встретила сопротивления. Тогда, в клубе, он какое-то время упрямился, не желая поднимать на неё взгляд. Но не сейчас. Гефест напрягся, как перетянутая струна, весь застыл изваянием, когда она приблизилась к крепкой груди и привстала на цыпочки. Она старалась не думать. Просто сосредоточилась на том, какой прямой стала под её пальцами спина. Несмело, губы коснулись его линии челюсти. Колючей от щетины. Андреа чувствовала — ему это нужно. Вернуться обратно, стряхнуть с себя то, что прилипло к его сознанию густым слоем. И, возможно, сейчас это было единственным, что могло его вернуть. Когда он вытянул одну ладонь из плотного кармана джинсов и поднял руку, Андреа замерла, зачем-то перестав дышать. Ладонь опустилась на затылок, неуверенно зарываясь пальцами во вьющиеся волосы. Слегка наклоняя голову и упираясь губами в её висок. Безотрывно, скользя чуть ниже, по линии скулы. И ещё ниже. Горячей спиралью волнение, не поддающееся разумному объяснению, закручивалось у неё в позвоночнике, рассылая тёплые импульсы по всему организму. — Заеду утром? — тёплый выдох прямо под ухом, в выемке между шеей и плавным изгибом мочки. Андреа почти слышала, как грохотал в ушах собственный пульс. Что он… Ничего. Он ничего не делал. Гефест почти не касался губами шеи. А если бы коснулся, наверняка бы почувствовал, насколько ошалело и взбесилось её сердце. Тух-тух, тух-тух. Того гляди — проломит грудную клетку. Она так крепко сжала веки, что перед глазами на миг заплясали белые мушки. — Во сколько? — это был её голос? Вот этот, чужой и низкий — он действительно принадлежал ей? — В семь. Сделай что-нибудь, ради бога, сделай хоть что-нибудь… чтобы… чтобы что? Чтобы она почувствовала, что не одна в этом участвует? Чтобы нашлось хоть какое-то разумное объяснение тому, что её бы качнуло, если бы не крепкая рука, придерживавшая затылок? Но он не сделал. Ничего. Только упорно не смотрел ей в глаза, когда отстранился и зачем-то кашлянул. — Я позвоню тебе, как буду выезжать. Дорога будет долгой, позавтракай. — Хорошо. Хорошо. Ни черта хорошо не было. У неё подрагивали пальцы, как у подростка, когда она запирала дверь на замок и лихорадочно думала о том, что скажет друзьям. Богами или людьми — они всё ещё оставались самыми близкими. И вот… время было далеко за полночь. Она собирала вещи, крутя в голове, точно мантру, фразы из разряда «в этом нет ничего плохого», «я не должна быть в ответе за всех и каждого», «у меня есть своя жизнь, и я могу принимать любые решения». Получалось из рук вон плохо. Она даже не знала, куда они поедут. Это было частью его «сюрприза». Андреа не стала допытываться лишь по той причине, что у неё вообще едва оставались силы хоть на какую-то эмоциональную реакцию. Возможно, Тео был прав, и она действительно «не вывозила». Погрузившись в собственные мысли и переживания слишком глубоко, Андреа пропускала мимо ушей почти все реплики подруги. Вернее, той, что была её лучшей подругой, а теперь вела себя до невообразимости странно. В какой-то момент возбуждённый щебет превратился в белый шум, а затем и вовсе исчез, вышвыривая её сознание на несколько часов назад, в замершую тишину её гостиной и третьего-поцелуя-которого-не-было. Хоть что-то в этом слетевшем с катушек мире ещё оставалось в порядке вещей.

***

Она так и не смогла заснуть; Андреа лежала, глядя в потолок, пока утренний свет не затопил комнату серой дымкой. От Гефеста, конечно, не укрылось её расположение духа, однако он выглядел до неприличия радостным и старался заразить своим воодушевлением всех вокруг. Как будто вчера не произошло ничего особенного. А, может, так оно и было, и она опять настроила себе воздушные замки. Мужчина забросил сумку в багажник, что-то напевая под нос. Кожаная куртка, чуть взъерошенные волосы, светло-зелёные глаза и лукавая полуулыбка. Андреа дёрнула за отполированную до блеска ручку его… ретромобиля. Та неожиданно не поддалась. Гефест по ту сторону стекла удивлённо вскинул бровь, и Андреа поспешила жестом указать, что дверь не открывается. Он перегнулся через переднее сидение, более уверенным движением отворив ту. — Это тебе не пластиковые игрушки Ньюманов. Моя малышка любит крепкую руку. Андреа уселась в кожаное кресло, хлопнув дверью сильнее, чем привыкла. Так, на всякий случай. — А ты уверен, что мы не заглохнем где-нибудь в пустыне? Вместо ответа взревёл мотор, да так рычаще, что она с опаской покосилась на приборную панель. — Тише, девочка, — Гефест любовно огладил руль. — Она просто шутит. Видишь, как ей не нравится, что ты её подначиваешь? — в зелёных глазах блеснули озорные смешинки. — Не слушай никого, моя хорошая, — руль крутанулся, следуя за его рукой, упёршейся в гладкую поверхность ладонью. — Эта детка пережила меня, тебя и переживёт всех моих внуков. Знаешь, какой у неё пробег? Она не поняла, в какой момент перестала вслушиваться. Ласковые обращения настойчивым звоном повисли в голове, отдаваясь от стенок черепа и замирая, закручиваясь в образы. Живые, движущиеся. «Спасибо… солнышко». Дышащие. «Обхвати мою шею». В какой момент его стало так чертовски много в её мозгах? Андреа тряхнула головой, смахивая упавшую на лицо прядь волос, и демонстративно закатила глаза, отгоняя наваждение. «Андреа». Её он называл только «Андреа». — Понятия не имею. — Шестьдесят пять тысяч километров! По правде говоря, она не сильно понимала, хорошо это или плохо, и говорил он с гордостью, восторгом или ужасом. — Купе-хардтоп. Всего два владельца, — Гефест кинул на неё беглый взгляд, на пару секунд отвлекаясь от дороги. — Тебе это ни о чём не говорит, да? — Я не очень хорошо разбираюсь в машинах. Вопреки опасениям, оскорблённым до самых глубоких швов своей кожанки мужчина не выглядел. Вместо этого он ткнул пальцем на приборную панель: — Знаешь, что это? — Спидометр. — А это? Андреа пригляделась к цифрам и вертикальным полосам. — Радио. — А это что такое? — Это… — она знала; слово упрямо вылетело из головы. Девушка сама не заметила, как начала с азартом вовлекаться в диалог. — Поджигатель… как там его… я знаю! Я слово забыла! Гефест мягко рассмеялся: — Прикуриватель. А как думаешь, какая здесь коробка: механика, автомат или механика плюс автомат? — Механика. — Правильно. Потому что никакого гибрида механики с автоматом не существует. А что это? Он напоминал ребёнка, который раздувается от гордости, точно рыба-ёрш, демонстрируя гостям свои лучшие игрушки. Как бы она ни пыталась отрицать, это казалось ей до одури очаровательным. — Без понятия. — Часы. Они есть в старых моделях авто. Так-то! — перехватив руль левой рукой, не отвлекаясь от дороги, правой Гефест потянулся к бардачку рядом с ней. Пальцы несколько секунд слепо шарили в поисках замка. Он тихо выругался себе под нос и оставил попытку. — Достань, пожалуйста, кассету. — Какую? — Любую. Они все хорошие. На глаза попалась кассета, подписанная как «Ништячный микс». Немного резким почерком. Гефест смерил ту быстрым взглядом и хмыкнул: — Чудненько. — Ты и правда похож на бога. Очень старого. Как ископаемое. Он ничуть не обиделся. — Ну, знаешь. Когда общаешься со сладкими мальчиками, всегда испытываешь культурный шок при встрече с настоящим мужчиной. — Кто вообще в двадцать первом веке говорит «ништячный»? — Нормальные люди говорят. А не ваше поколение. Слушаете там всяких… Канье Уэстов. — Я не слушаю Канье Уэста. Гефест её проигнорировал: — Вот бывает же… встречаешь человека, и разница в возрасте у вас минимальная. Казалось бы. Что там, года три-четыре. А знаешь, что это? — он резко отпустил руль и раскинул обе руки в стороны, так, что нечаянно махнул тыльной стороной ладони ей по носу. — Маршалл! — в груди с ураганной скоростью закрутилось холодное, почти болезненное ощущение, напоминающее страх. Она даже не заметила, что по привычке назвала его «старым» именем. Гефест, впрочем, тоже не обратил на это внимание, полностью поглощённый мыслью, которую хотел до неё донести. — Пропасть. Без-дна. Культурная, социальная, моральная и интеллектуальная, — он наконец вернул руки на руль. Андреа вздохнула чуть спокойней. Гефест, тем временем, продолжил: — Слушаете всякую дрянь, разъезжаете на пластиковых кусках говна, парни красят глаза и укладывают волосы гелем… — Ты ворчишь, хуже деда. — Сама дед. — Вот это ты парировал, конечно. — Да ну тебя, — он рассмеялся, обнажая широкую, красивую улыбку, и Андреа только сейчас поняла, что любовалась им всё это время с совершенно глупым выражением лица. Щёки и скулы уже начинали потихоньку ныть. Тревожный звоночек — это летящее ощущение внутри. На полной скорости. В бездну. Они постепенно выезжали на трассу, ведущую за город. Гефест вставил кассету в проигрыватель и переключил передачу. По первым нотам Андреа угадала классику «длинноволосого рока». Честное слово, она была ужасно благодарна за эту музыку. Ей совсем не хотелось оставаться наедине со своими сумбурными и раздорными мыслями, которые нагромождались одна на другую, представляя из себя уже довольно высокую и устойчивую пирамиду. И упирались, естественно, в одного-единственного человека. Сидевшего по левую сторону от неё и постукивавшего в такт по рулю. Это всё равно, что сидеть на пороховой бочке: вроде и удобно, но чёрт знает, когда рванёт. И что рванёт. Андреа не была уверена, что хочет снова надираться в каком-нибудь баре, дабы «выяснить» с ним «отношения». Отношения-которых-нет. — Ручку. Голос вернул её в реальность. Девушка рассеянно моргнула, а затем перевела взгляд ниже, туда, где он уложил подле её коленей руку, протянутую ладонью вверх. Гефест скосил на неё беглый взгляд и требовательно пошевелил пальцами. Лёгкое удивление пополам с неуверенностью. Он хочет, чтобы она взяла его за руку? Ей было сложно предугадывать, что он выкинет на сей раз. Андреа осторожно вложила свою ладонь в его, и тот сразу переплёл их пальцы в замок. — А руки-то, как у птички, — складывалось впечатление, что он пытался отшутиться, скрывая не понятно откуда взявшуюся нервозность. — Раз сожмёшь и треснет. — Ну, не у всех такие медвежьи лапы, как у тебя. — Да у меня всё большое. Рука большая, машина вон какая здоровая. И член у хозяина тоже здоровый. — Господи! — она резко откинула голову назад, бессознательно взывая к пресловутому всевышнему. Или кому ей стоит молиться? Зевсу? Новым богам? — Ты невыносим. Просто… на что я подписалась… Андреа чувствовала, как к щекам и шее приливает жар. В сознании — непослушном, полностью захватившем её, — он сел рядом с ней в своей мастерской и поправил плед. У него были очень тёплые ладони. Такие же, как сейчас. А ещё они были одни. Совсем одни. Почти под одним пледом, и от его тела исходил самый настоящий огонь. Тогда ей казалось, ничто не может испортить момент. Странный, от которого неожиданно перехватывало дыхание, и мозги становились ватными. Ей уже давно не пятнадцать, а она реагировала на его близость, как летящий на свет мотылёк. Знает ведь, испепелится, но упорно продолжает махать крылышками. Их первый недопоцелуй. Он чмокнул её в макушку. А если бы она чуть приподняла голову… повернулась к нему лицом… Увидела, как подрагивают ресницы. Длинные, как у девчонок. Именно на таком, близком расстоянии. Увидела, как пылавший в печи огонь плавно очерчивает линии его лица своим мягким, рыжеватым светом. Интересно, он мог бы её тогда поцеловать, если бы их не отвлекли?.. Гефест вывернул кисть из её пальцев на мгновение, крутанул колёсико радиоприёмника громче. Андреа вздрогнула. Этот жест отрезвил. Тихий ужас от собственных мыслей едва не заставил её поседеть. На миг ей показалось, что он приглушённо хмыкнул. Мужчина запел внезапно и в полный голос: — Она была быстрой машиной, она следила за своим движком, она была самой прыткой чертовкой, которую я когда-либо видел!..* Это будет самое долгое путешествие в её жизни, если он и дальше станет продолжать в том же духе. Она просто повесится на шнуре от телевизора в ближайшем мотеле. Аида говорила, прецедентов смертей богов до пробуждения ещё не было. У неё появился уникальный шанс проверить наверняка. — …стены затряслись, земля задрожала, моя душа изнывала, и мы делали это, и ты! Ты не давала мне спать всю ночь напролёт!.. Возможно, в ней действительно присутствовало нечто от богини целомудрия, ибо вслух Андреа бы никогда не призналась, что ей тоже нравилась эта песня AC/DC.

***

Они прибыли в город Хантингтон на реке Огайо, когда солнце склонилось к закату. По пути делали пару остановок: оказалось, у Гефеста непомерный аппетит, фантастически вместительный желудок и завидный метаболизм — иначе объяснить, как в него помещалось столько еды, но фигура оставалась ладной, Андреа не могла. Впрочем, она проголодалась первой, и тогда он выудил из своего волшебного бардачка ещё одну «ништячную» вещь — упаковку печенья с шоколадной крошкой. Этого хватило, чтобы добраться до ближайшего населённого пункта и по-человечески пообедать, не урча недовольным животом на весь салон. Андреа лазала в гугл-картах, высматривая информацию об этом городе, и среди фотографий обнаружила ламу на ферме Хэритаж. Ламу с довольно глупым выражением лица. Она показала снимок Гефесту со словами «это ты», на что он весело прыснул. Девушка листала фотографии дальше, пока среди изображений роз в парке не мелькнула ещё более недалёкая лама, и на сей раз рассмеялась в голос. Смех вышел ужасный, по её мнению, однако удивительно искренний. С Гефестом вообще оказалось на редкость спокойно путешествовать. Иногда они молчали, иногда о чём-то разговаривали. В основном она делилась рассказами об их с Томом детстве. Он же в какой-то момент закрепил на панели телефон, включил видеоролик об истории автомобильной индустрии и крахе в Детройте, и Андреа неожиданно понравилось. Это не было каким-то дурацким авто-обзором: у автора получилось самое настоящее подобие фильма с историческими фактами и отсылками, рассказанное простым языком. Даже она на протяжении всего двухчасового ролика ни разу не почувствовала себя глупой и чего-то не понимающей. А потом она начала разглядывать достопримечательности Хантингтона. И тут эти ламы. Морда у животного имела вид совершенно идиотский. Прикрытые глаза, косящие в разные стороны, выставленная вперёд челюсть с длинными жёлтыми зубами. Гефест снимка не видел, но его искренне забавляла её реакция. — Дай сюда. Что там? Он поджимал губы, пытаясь скрыть улыбку. Та упорно рвалась наружу. Мужчина требовательно протянул к ней руку. Андреа с очередным приступом веселья отбила его ладонь. Гефест успел поймать её кисть и мягко сжал пальцы. Жест не имел никакого смысла, кроме возможности лишний раз прикоснуться. — Показывай, говорю. Ты аж хрюкаешь от смеха. — Я не хрюкаю! — Вот! — он воодушевлённо подхватил её вырвавшийся против воли смешок. — Этот звук! — Это мой смех! — Да, и ты хрюкаешь, когда смеёшься. Покажи давай, что там такое. Андреа сунула ему телефон под нос. — Боги, где ты их находишь? — Давай заведём тебе аккаунт на сайте знакомств и добавим эту фотку. Напишем что-то типа «в постели я зверь». — Я тебя отвезу сейчас на эту ферму и оставлю там, — он улыбался. Просто и тепло. Так же, как улыбался, разговаривая с Афродитой. Боже, Андреа, перестань об этом думать. — О, мы уже перешли к тому этапу, где ты знакомишь меня с роднёй? — Это ещё что за дерзость? — Гефест притормозил на одном из светофоров и поставил машину на ручник. Тон его был серьёзным, и Андреа показалось, она перегнула палку, однако в следующий миг он резко наклонился к ней и нырнул руками прямо под кофту, проходясь тёплыми пальцами по рёбрам, очень быстро скользя к подмышкам и вызывая приступ щекотки. — Стоп! Стоп! — она принялась извиваться так резко, что со всей силы стукнулась затылком о стекло. Было больно. И смешно. Осознание того факта, что её веселит собственная боль, пробудило волну почти истеричного хохота, который приглушённо толкался ей в грудь. Он среагировал спешно: тут же оставил попытки её защекотать и заботливо обхватил руками затылок, как если бы хотел уберечь, да запоздал. — Тише. Последнее из головы вышибешь. —А ты за дорогой следи, а не за содержимым моей черепушки, — Андреа кивнула на светофор, который начал сигнализировать жёлтым. Он быстро мазнул её губами по лбу и отстранился, как ни в чём не бывало. Либо же старательно делал вид, что ничего странного не происходило. И удавалось это ему явно лучше, чем самой Андреа. По словам Гефеста, мотель, который он выбрал для сегодняшнего ночлега, находился совсем рядом с кафе, где они решили отужинать. Место оказалось довольно уютным: тёмное дерево, приглушённый свет, висящие то тут, то там лампочки, стилизованные под фонари, окрашивавшие помещение в мягкие, жёлтые оттенки. Им уже принесли заказ, когда Гефест неожиданно достал телефон и направил на неё. — День первый. Время: двадцать часов, ноль девять минут. Мы находимся в Хантингтоне, штат Западная Вирджиния. Девушка не без смущения покосилась на мобильный. — Ты меня снимаешь? — Документирую. Как покровительница всего живого поедает оленину с брусничным джемом. Андреа поспешила прожевать кусок стейка. — Между прочим, очень вкусно. Хочешь попробовать? — Хочу, — Гефест отложил телефон в сторону, камерой вниз. Андреа заметила, что на экране действительно мелькали цифры, отсчитывающие время записи. Она отломила от стейка кусочек, макнула его в соус со всех сторон. Подставив вторую ладонь под вилку, аккуратно направила ту через небольшой деревянный столик. Гефест с готовностью наклонился вперёд и быстро проглотил стейк, пока с него не успел капнуть джем. Оценивающе повёл бровью. — Ладно. Это лучше, чем моя котлета. — Тебе оставить? Он беспечно махнул рукой. — Нет. Я наемся. Кушай, — он взялся было за собственную вилку, как вспомнил о камере и проронил короткое: — а. Продолжим. Это особый репортаж с места событий. Очень личный. Чуть позже я поясню, зачем это всё. А пока расскажите, мисс Кэмпбелл, о чём вы мечтаете? Чего хотите? Первое, что придёт на ум. Андреа крепко задумалась, так и не подняв вилку. О чём она мечтала? Да господи, много о чём. О глобальном и не очень. О личном и приземлённом. О великом и неосуществимом. По правде говоря, она слишком устала в дороге, чтобы размышлять об этом сейчас. Девушка неопределённо повела плечом. — О… фуджифильме? Это полароид. Хотя, конечно, эта компания выпускает много разных фотоаппаратов. Мне нравится модель инстакс мини 90. У него есть вспышка, режим макросъёмки и ручная фокусировка. Он выглядит немного… винтажно. И стильно. Знаю, не самая практичная вещь, но мне нравятся те тёплые ощущения, что несут моментальные снимки. Хочется фотографировать красивые места и друзей, собрав маленький альбом с пойманными в кадр эпизодами из жизни. Особенно сейчас, когда каждое мгновение на вес золота, — последнюю фразу она проговорила намного тише, безучастно ковыряя в тарелке лист салата. — Вообще-то, я не увлекаюсь фотографией даже на любительском уровне, и Хиз… Афродита, — в горле застрял комок воспоминаний о временах, когда всё было так легко и просто, — всегда заставляла меня перефотографировать её на дюжину раз, потому что я выбирала неудачный ракурс или ещё что-то. Но мне видится странное очарование в полароидных снимках. Да, наверное, я бы хотела себе такой фотоаппарат. Только мне некогда ловить красивые моменты. Гефест закончил съёмку и отложил телефон в сторону. Она понятия не имела, о чём он думал: взгляд на сей раз был слишком нечитаемым. От такого выражения внутри стало неподъёмно тяжело. Широкая ладонь прошлась по лицу, точно хотела смахнуть какую-то одному ему известную эмоцию. — Всё… — Андреа собралась было спросить, всё ли хорошо, однако Гефест резко заметил что-то у барной стойки. — Момент, — он подорвался со стула, одарив её секундным взглядом. Андреа так и застыла с приоткрытым ртом, не понимая, что всё это может значить. Она лишь успела увидеть, как он тянется рукой к карману, доставая бумажник. Фигура в кожаной куртке скрылась за прошествовавшими мимо него корпусами молодых людей. Некоторое время не происходило ничего. А потом в кафе значительно громче зазвучала музыка. Кое-кто из посетителей обернулся на звук, и она наконец заметила старенький музыкальный автомат, проглотивший несколько монет из кошелька Гефеста. Он показался из толпы и, перехватив её вопросительный взгляд, уверенно улыбнулся. — Как насчёт поднятия настроения? Гефест остановился напротив их столика, приглашающе протянув ладонь. — Танец? — уголки губ нёрвно дёрнулись вверх. — Серьёзно? Я не… — Лёгкий наклон головы, иронично приподнятая бровь. — Я правда не умею танцевать. — Думаешь, я умею? — это было то самое обаяние, противиться которому с каждым днём становилось всё сложнее. Взгляд игривых зелёных глаз смягчился. — Потанцуй со мной. Пожалуйста. Не всё ли равно, что о тебе подумают незнакомые люди в незнакомом городе? — он словно прочёл на её лице причину сомнения. И тут же на плечи опустилось свинцовое осознание: для него в самом деле больше не имело значение ничто и никто. Как давно он пробудился? Сколько у него ещё времени в запасе? Андреа закусила губу и тихо вздохнула. Так. Стоп. Это определённо не то, о чём стоит думать сейчас. Он ведь за этим предлагал ей потанцевать — чтобы отвлечься. Девушка неуверенно вложила ладонь в его протянутую руку. Тут же почувствовала разливающуюся в животе эйфорию. Хорошо. Один раз. Только сейчас. Андреа сдержанно вздохнула, позволив ему увести себя в центр зала. А потом скользнула взглядом к его губам. Гефест улыбнулся и резко притянул её к себе, собственническим жестом обхватил одной рукой за талию и сжал в танцевальной позиции её кисть — другой ладонью. Поворот вокруг оси был быстрым. Слишком быстрым. Девушка ошалело моргнула. — Не урони! — Андреа вцепилась в его плечо. Буйному партнёру стукнуло в голову наклонить её так, словно он всю сознательную жизнь только и делал, что танцевал твист под хиты классического рок-н-ролла. От неожиданности она махнула ногой, по инерции подброшенной вверх, вдоль его бедра, и совершенно беззаботно рассмеялась, чувствуя себя героиней яркого фильма с привкусом клубничной жвачки да молочного коктейля из забегаловки у автозаправки. — Не дождёшься. I got it, oh, baby, I got it! Жёсткий ритм, быстрый темп и полное безрассудство: именно так она бы описала всё, что происходило с ней следующую минуту-две. Гефест то отстранял её от себя, придерживая за руки и водя плечами, как на шарнирах, то крепко обнимал и кружил в сумасшедшей спешке. I can’t do without it! Они переплетали пальцы, синхронно опирались на носки. Это был классический твист — танец без чётких правил, сосредоточенный на одном лишь ритме и вращении. Он двигался свободно, виляя корпусом, позволяя ей прокрутиться под его вытянутой вверх рукой. Покручивался на ногах, имитируя движение, как в старых и немного карикатурных кинокартинах шестидесятых крутые парни давили окурки на асфальте. Это глупость. Совершенная глупость. Но всё казалось Андреа таким лёгким и разумеющимся. Теперь, когда его дыхание шевелило её волосы, она понимала, что какая-то слабая, безрассудная часть её хочет, чтобы момент никогда не заканчивался. Возможно, она нуждалась в этом больше, чем он сам. Он стал ей отчаянно нужен. Два дня назад? Неделю? Нет. Сейчас. А, может, был нужен всегда. Просто он никогда прежде не оказывался настолько близко, чтобы она вдохнула в себя эту нужду. Чтобы та проникла в лёгкие и стала частью её, забила нос запахом кожаной куртки и едва уловимым — то ли бензина, то ли машинного масла. Кончик его носа касался её носа. Сантиметр, застывший между их губами, горел. Ей было тихо, как под толщей воды. Безумные мотивы рок-н-ролла бились о барабанные перепонки слабыми, глухими толчками, слишком далеко, где-то на периферии сознания. Тёплое дыхание, немного сбившееся от быстрого ритма танца, щекотало её губы. А картинки, заплясавшие в диком и хаотичном порядке под прикрытыми веками, казались реальней, чем всё в этом штате, городе или кафе. Кожаная куртка потрёпана, словно досталась ему от кого-то из старших родственников, однако это придаёт молодому парню ещё больше шарма. Волосы коротко сострижены по бокам. На макушке они значительно длиннее, уложенные, как у Джеймса Дина или Элвиса Пресли. Хотя, нет, для Элвиса его шевелюра была зачёсана слишком небрежно и со слишком малым количеством бриолина. Одна из прядок спадала на лоб. Парень подпирал массивный чёрный мотоцикл и лениво докуривал сигарету, не сводя с неё глаз. — Один коктейль, мисс Кэмпбелл, — лукавая улыбка человека, который знает, что добьётся всего желаемого. Эта уверенность, граничащая с патологической самоуверенностью, и бесит, и манит одновременно. — И я отвезу вас домой. Андреа фыркает; расправляет складки на пышной юбке, пытаясь скрыть собственную нервозность. Там, в доме её лучшей подруги из колледжа, в окружении пёстрой толпы, разодетой в лучших тенденциях стиля рокабилли, она чувствовала себя куда более смелой. — На чём же? На этом монстре? — она кивает на мотоцикл за его спиной. — Ещё чего. Я планировала дожить хотя бы до тридцати. — М, — он хмыкает себе под нос. — Нормальная жизнь почтительной домохозяйки, значит? С мужем и тремя детьми? Мне показалось, вы способны на более смелые мечтания. — Не вижу ничего плохого в том, чтобы быть нормальной, — она не хотела к нему подходить. Честно. Ноги сами зажили своей жизнью и сделали несколько шагов по направлению к пустующей дороге, а пальцы вытянули из его руки сигарету. Вишнёвая помада окрасила фильтр. — Тогда у вас странные представления о «нормальности», судя по выбору спутника на вечер, — он ужасно довольствовался её выходкой и даже не пытался этого скрыть. — Я вас ещё не выбирала. Это раз. И вы считаете себя сумасшедшим? — Я? — театральное удивление было настолько натуральным, что она почти поверила; в этом человеке умирал великий актёр. Парня выдавали с головой лишь озорные черти, плясавшие в зелёных радужках. — Я полный псих. Нестабильный, как желе. Звуки зажёванной пластинки. Разбросанная на ковре одежда, под которой можно было угадать захороненный учебник истории. Розовый закат на крыше и плед, накинутый на её плечи. Женский почерк, выведенный в буквы письма, расплывавшиеся от перманентной влажности вьетнамского климата, на бумаге, потрёпанной от того, что её бессчётное количество раз складывали, доставали и перечитывали: «Мой дорогой Маршалл…» Скомканное одеяло, скомканный в ладони конверт. Опухшие глаза, отёкшее лицо. Армейский жетон на тонкой женской шее. Она лежала вот так, в изоляции, отказываясь общаться с друзьями, с Томом, уже несколько дней, и дай ей волю, пролежала бы всю жизнь. Потому что никакого смысла в пресловутой жизни Андреа не видела. «Мисс Кэмбелл…», «несчастный случай…». Глаза бесцельно блуждали по строчкам, которые уже отпечатались на сетчатке: «…это звучит безумно, но поверь мне, я не спятил. Возможно, я сейчас адекватней, чем когда-либо в своей…» «Я не знаю, как это работает, но я уверен, что найду тебя в каждой из следующих жизней…» Он касался её носа своим точно так же, когда эта безумная, не нужная ни одному американскому солдату война отнимала у сестёр, девушек, жён, матерей и друзей самых близких сердцу людей. Ему пора уходить, а её щёки стягивало от слёз. Андреа прижималась губами к его губам раз за разом, хаотично, словно в полубреду повторяя: «Я люблю тебя. Я тебя люблю». Он что-то отвечал. Она не разбирала слов. Она была там. Она чувствовала всё, что чувствовала девушка, подрагивающие плечи которой гладил брат. А затем нечеловеческая боль настолько стиснула виски, что Андреа ощутила, как земля куда-то уходит из-под ног.

***

За окном была глубокая ночь, когда Андреа проснулась от жуткой жажды. Дождь заливал подрагивающие от ветра стёкла в оконных рамах. Периодически рокотал гром. Продрав глаза, она поняла, чем являлся источник ощущения тяжести: поперёк кровати, на одеяле и её ногах, скрестив на груди руки, дремал Гефест. Колени мужчины безвольно разъехались в стороны; подошвы ботинок упирались в старый ковролин мотельного номера. Казалось, он уговаривал себя, что прислонится к горизонтальной поверхности исключительно удобства ради, да заснул, едва голова коснулась мягкого покрывала. Андреа постаралась осторожно выскользнуть из-под него, однако Гефест пробудился тут же. Моргнул, словно бодрствовал всё это время. Его выдавали только хрипловатый голос и лёгкая затуманенность в глазах: — Как ты? — Всё хорошо, — повинуясь бессознательному порыву, она осторожно провела пальцами по его волосам. Да разом смутилась, одёрнула руку. — Который час? Он старательно подавил зевок: — Чёрт его знает, — Гефест сел на край кровати и провёл ладонями по лицу, прогоняя остатки дрёмы. — Нет, серьёзно, как ты себя чувствуешь? — Ты спрашиваешь меня об этом в двадцатый раз, — Андреа не думала, что сможет вогнать его в состояние неловкости, однако судя по тому, как он опустил глаза в пол и нервно потёр шею, именно это и сделала. — Извини. Я не грублю. Просто сонная и голова раскалывается. Не каждый день совершаешь «бэд-трип» в шестидесятые. — Отличное было время, между прочим. Ты бы застала расцвет «Queen», если б кое-кто умел держать язык за зубами. Остатки сонливости как рукой сняло. Раздражение зазудело за ушами. Андреа резко села в постели, игнорируя секундную вспышку головокружения. — Ты всегда так циклишься на самобичевании, или только по пятницам? Гефест устало вздохнул. У неё складывалось стойкое убеждение, что вопрос был риторический. — Я циклюсь, потому что это происходит всегда: я болтаю, а ты потом оказываешься в опасности. — Ты сделал то, что не сделал никто из моих друзей. Ты был со мной честен. Ты уважал мой выбор и желание знать, что происходит. Да, это ответственность, но лично для меня это очень важно. Эдриан как-то сказал, что он всё знал, но не собирался мне рассказывать ни о чём и никогда. Я взбесилась до ужаса. Меня раздражало, что все держат меня за какого-то ребёнка, которому не положено знать, о чём говорят между собой взрослые. И это я услышала от своего бывшего парня. Который в первую очередь должен принимать любое моё решение. Но у тебя, — пнув комок одеяла, Андреа подползла к краю кровати и уселась вплотную к нему, упёршись коленями в обтянутое джинсовой тканью бедро. Гефест упрямо смотрел на собственные пальцы, переплетённые в замок — опять, только не на неё. — Только у тебя хватило духу быть честным со мной. Это значит для меня гораздо больше, чем риск умереть через две недели. Да, и в любом случае, я бы докопалась до правды. И обрекла себя на ту же участь. Представь: все мои друзья резко от меня отдаляются, а потом умирают один за другим при загадочных обстоятельствах. Как бы я себя чувствовала? Почему-то это никого не волнует. Если уж мы все ввязались в одну передрягу, то и держаться надо плечом к плечу. К тому же, это из-за расследования об исчезновении Тома у тебя пробудились воспоминания. Как ни крути, мы оба оказались втянуты в одну историю. И по вине моего брата у тебя теперь каждый день на счету. Если хочешь найти виноватого — вини Тома. Он мой брат, я разрешаю. Но прекрати делать козлом отпущения себя. Ты не несёшь ответственность за каждого бога и за нас с Томом в том числе. — Я несу ответственность за тебя, — тихо проговорил он голосом, который Андреа прежде не слышала. — По крайней мере, перед самим собой. Она шумно выдохнула, приказывая себе остыть. Хватит. Брейк. Полно вымещать на нём накопившийся стресс. — Тогда мой тебе совет: прими то, что это мой выбор, и уважай его, пожалуйста, если для тебя хоть что-то значит моё мнение, — мягче, Андреа! Спокойней — не равно «продолжай давить своей пассивной агрессией». — Ты не ходячая бомба замедленного действия. Ты — тот, кому хватило смелости сделать то, чего не сделали другие. Это я ценю. И это единственное, о чём тебе стоит думать в первую очередь. Судя по поджатым губам и напряжённой линии челюсти, Гефест остался при своём мнении. Впрочем, вслух он ничего не сказал. И на том спасибо. Понимая, что выяснение отношений на одну и ту же тему в очередной раз зашло в тупик, Андреа сдалась. Всё, на что у неё хватило сил — лечь обратно на подушки, сдвинувшись на край односпальной кровати. Гефест предусмотрительно снял для них двухместный номер. Не желая в столь поздний час и в таком вымотанном состоянии придумывать, как ещё можно привлечь его внимание, она просто упёрлась стопой в его бедро и несильно толкнула пару раз. — Ложись спать, — да, заметив молчаливый кивок, поспешила добавить: — здесь. Я не хочу оставаться одной. Андреа поспешно закрыла глаза и демонстративно повернулась к нему спиной, пресекая любые возражения на корню. С учетом его комплекции, кровать была слишком узкой для двоих, но в позе ложек они вполне смогли бы уместиться. Оказалось, это невообразимо тяжело — игнорировать его взгляд. Кто бы мог подумать. Всего неделя — очень странная и сумасшедшая, надо сказать, — со дня первой встречи, а она вдруг начала чувствовать его всей своей кожей. Просто присутствие. Просто взгляд. Это нормально? Кажется, не очень. Больше напоминало здоровые животные инстинкты — но проблему составляло то, что Андреа никогда не считала себя животным. Она всегда была убеждена в том, что может уверенно назвать себя человеком разумным. Человеком здравомыслящим. Не в этом году, Андреа. Носа коснулся запах. Его собственный, такой густой и тёплый. Он въедался в лёгкие, которые сводило, когда Андреа бессознательно и тихо вдыхала воздух вокруг себя глубже, стараясь уловить тонкие нотки — не парфюма, Гефест им не пользовался; его тела. Он лёг поверх одеяла, плечом к её спине. И шёпотом — таким тихим, словно его и не было, — проронил: — Спасибо. Наверное, это преступление — ощущать себя настолько счастливой сейчас, когда вокруг них всё рушилось. Старые, новые боги, две недели жизни… всё это оказалось настолько эфемерным, нереальным, неважным и ненужным, потому что кровать тихо скрипнула, а его рука легла поперёк её талии. Пригвоздила к матрасу такой приятной тяжестью, отчего Андреа боялась лишний раз шевельнуться. Боялась, что всё это не по-настоящему, и вот-вот развалится кучкой пепла у неё на глазах. Но он был здесь. С ней. Сейчас. И от его дыхания вдоль позвоночника пробегал неровный строй мурашек.

***

Так вот, какое оно — море, изолированное от толпы людей, привыкшей к суетной жизни в одном из крупнейших финансовых, политических, экономических и культурных центров. Побережье Атлантического океана горело бирюзой, сверкало жемчужной пеной. Волна за волной то тревожно и беспокойно, то безмятежно и тихо взбегала на влажную отмель. Зыбкий хрусталь жил своей жизнью, стонал и шипел. Когда уже не было смысла скрывать их маршрут, Гефест признался, что они едут в курортный город Вирджиния-Бич. Город с бесчисленным количеством пляжей и музеем военной (как иронично) авиации. Он говорил, что бывал здесь раньше, с друзьями, в своей… «прошлой», нормальной жизни. Андреа задалась вопросом: каким он был до пробуждения? Гефест только неопределённо поджал губы: обычным. Таким, как в их первую встречу. Таким, каким был, когда только начал расследовать дело об исчезновении Тома. Послеполуденное солнце мириадами бесчисленных мазков, словно художник-авангардист, покрывало поверхность океана, и бирюза горела нестерпимо ярким сиянием. Вдали, наполовину утонув за горизонтом, застыли величавые летние облака. Тряпичные эспадрильи бесшумно проваливались в мелкий, желтоватый песок, следуя за крепкими подошвами мужских ботинок. В конце августа погода сделалась прохладней; Андреа спустила ниже рукава бежевого кардигана и скрестила руки на груди, ёжась от порыва ветра. С моря дул солёный бриз, путал волосы и заглушал крики чаек над пирсом. Гефест арендовал маленький домик на берегу, с крошечной верандой. Здесь, говорил он, на побережье, сдавалось много домов, особенно в летний сезон, однако ему больше приглянулся тот, что стоял особняком ото всех. Их встретил пожилой мужчина, слеповато щурившийся и побрякивавший связкой ключей при каждом шаге. Он продемонстрировал кухню, рабочий холодильник, небольшую гостиную со старым камином и спальню. Очевидно, он и являлся владельцем дома. Пока Андреа разглядывала висящую над входной дверью конструкцию из переливающихся на свету стёклышек, которая позвякивала кристальным звоном, когда кто-то входил в помещение, Гефест подписывал договор и вносил оплату. Подвешенные на нитки стёклышки играли радужной пляской на деревянном полу. Такая простая, красивая мелочь. Старик пожелал им хорошего отдыха. Первым же делом Андреа попросилась к берегу океана. Гефест сказал, что присоединится к ней, как только перенесёт вещи из машины в дом. Пока его не было, она решила разуться. Несмотря на то, что солнце тепло озаряло лицо, вода была холодной. Океан был таким всегда, сколько она себя помнила: даже в разгар июля на побережье Лос-Анджелеса, когда кожа горела, а пот вырисовывал дорожки на спине под футболкой, Атлантический океан покалывал лодыжки тысячью ледяных иголочек. Она всё равно подкатила джинсы по щиколотку и встала у кромки воды. Ноги не сразу начали привыкать к низкой температуре. Дыхание стихии оставалось чистым, не подвластным ни времени, ни земным деспотам. Оно проникало в самую душу. Стоило только раз подпустить его к себе — и ты от него уже никуда не денешься. Море, говорили седовласые мудрецы, как женщина: изведёт и не даст покоя. Спокойная на поверхности и неистово бурлящая в глубине. Когда она услышала поступь шагов Гефеста, то обернулась к нему и… озадаченно нахмурилась. Он нёс что-то в руках. Какой-то пакет. Андреа вытянула шею, словно могла заглянуть вовнутрь с такого расстояния. Проследив за её взглядом, он просто пожал плечами. — Тебе просили передать. Она приоткрыла рот, но тут же захлопнула его, недоверчиво щурясь. — Кто? Том? Вряд ли. Если бы брат хотел ей что-то оставить, он бы как минимум предупредил. Остальные… остальные не стали бы устраивать сюрпризы. По большому счёту, она и на праздники-то могла по пальцам сосчитать людей, которые дарили ей подарки. — Открой и узнаешь. Это ещё что за фокусы? Поджав губы, Андреа нахмурилась. Затем вздёрнула подбородок, стараясь казаться более уверенной, чем она есть, и сунула руку в пакет, ручки которого всё ещё держал Гефест. А когда пальцы нащупали небольшую коробку и вытянули её на свет… О, боже. Сердце забилось с утроенной силой. Она даже не заметила его заинтересованного взгляда и того, как он слегка покусывал щёку изнутри в любопытстве да ожидании. Всё, что видела Андреа — это изображение фуджифильма модели инстакс мини 90, в чёрном корпусе, с серебристыми краями. В пакете остались упаковки картриджей для полароида. — Это же… это… — на мгновение она даже забыла, что здесь находится кто-то ещё, кроме неё самой. — Но как… когда? — Ты спишь в дороге чаще, чем тебе кажется. Особенно, когда затыкаешь уши наушниками. — Я не… — она нервничала. И почти засмеялась. Андреа всегда начинала смеяться, когда очень, действительно волновалась. Торопливо убрала фотоаппарат обратно в пакет. — Я не могу. Я не могу принять то, за что не смогу рассчитаться. Гефест весело фыркнул, но по тому, как он избегал взглянуть ей в глаза, Андреа сделала вывод, что он отчего-то нервничал. — Рассчитаться? У нас что, рыночные отношения? Андреа, это подарок. И уж точно не самый дорогой, какой можно было сделать. — Нет, конечно, нет, — нервно убрать с лица волосы, растрепавшиеся порывом ветра, — но… — Но обычно, — Гефест запустил руку в пакет и достал полароид. — Когда мужчина хочет сделать приятно, всё, чем может «отплатить» ему женщина — это просто позволить поухаживать за ней. Андреа рассмеялась. Это походило на приступ веселья, однако в первую очередь в ней говорила нервозность. Она… она всегда была чуточку неуверенной в себе. Ну, или не чуточку. Она называла это рациональным взглядом на вещи, а какой-нибудь психолог клеймил бы «заниженной самооценкой». Просто всё шло одно к одному. Почти отсутствие друзей в школе — до появления тех, что вошли в её круг общения в старших классах; парень — один, Эдриан, — и с тем как-то глупо расстались. После Эдриана у неё никого не было. А времени прошло достаточно, надо сказать. Если, конечно, не брать в расчёт вульгарное хамство того придурка на вечеринке в доме Ньюманов. Но грубые предложения откровенного характера — далеко не то, чем стоило бы гордиться. Гефест, не дожидаясь от неё внятной лаконичности, принялся сам распаковывать полароид. — Не знаю, как тебе, а мне не терпится посмотреть, какие на нём получаются снимки. Давай, подтягивайся, — и он игриво взглянул на неё исподлобья. Фух. Ладно. Если что-то уже произошло, думалось ей, значит, с этим надо что-то делать. И в первую очередь… Она заключила его лицо в ладони и привстала на цыпочки; помимо разницы в росте, её положение затруднял песок, в котором без труда утопали босые стопы. Андреа хотела его обнять и поцеловать в щёку — сколько она себя помнила, её языком любви всегда были жесты. Прикоснуться, получить отдачу, поддержать ощущением физической близости, плечом к плечу. Это как в спорте: если ты падаешь на тренировке, ты благодарен товарищу за протянутую ладонь, а не за пространные дифирамбы в духе «боль — это иллюзия нашего мозга, подающего сигналы телу». К тому же, ей не всегда удавалось сразу подобрать правильные слова. Андреа умела говорить нужные вещи — просто более лаконично, чем её подвешенная на язык лучшая подруга; и ей требовалось чуть больше времени, чтобы привести мысли в порядок. А этот жест… сейчас он был самым нужным и правильным. Потому что связать и выразить такой сумбур, что творился в её черепной коробке, вперемешку с восторгом от подарка, было сложно. Просто беглый поцелуй. Она так целовала Тома. Он ведь не расценит это, как… Как… Как-то. Андреа замерла, точно испуганная лань в свете фар, посреди проезжей части. Всё произошло слишком быстро. То ли она плохо рассчитала соотношение между его лицом и расстоянием, их разделявшим. То ли это он повернул голову слишком невовремя. Либо случайно, либо специально. Она уткнулась прямо в его губы. В живот упёрся острый угол коробки от полароида. А её руки всё ещё обхватывали его лицо. Захотелось умереть. Прямо здесь. Превратиться в песчаного человека из комиксов про супергероев. Она должна сейчас же отшатнуться и извиниться — она ведь не пыталась, она не… Грубоватая, широкая ладонь скользнула прямо по её шее и замерла на загривке, под копной густых тёмно-русых волос. Он слегка надавил, как если бы мог угадать ход её мыслей, и мягко разомкнул губы. Чуть сильнее прижимаясь к её губам. Своими такими-господи-идеальными. Жест не был настойчивым, но в нём была та уверенность, которой до жути не хватало Андреа. Он осторожно потёрся ртом о её плотно сжатые губы. Она с трудом соображала: лишь слышала, как грохочет в ушах собственное сердце. Это было прекрасно. Лёгкое и самое горячее прикосновение, которое послало ток по всему телу, переворачивая внутренности. Она тихо выдохнула, и он тут же обхватил её нижнюю губу более настойчиво. В голове будто разом взорвалось целое море петард. Большой палец огладил линию её челюсти. Она отвечала. Осторожно, будто шестерёнки в голове начинали прокручиваться с опаской, соображая, что к чему. Что это уже явно не дружеский и не случайный жест. И, боги, как же было сложно не сорваться. Горячая волна пронеслась по спине. Он не планировал, как и когда это произойдёт — просто ждал подходящего момента. Подходящих моментов было предостаточно. Но что-то всегда останавливало. Не хотелось, чтобы она подумала, что он пользуется ситуацией и своим ограниченным временем, ему отведённым. Хотелось, чтобы всё было по-настоящему. Не из-за прошлого, когда-то связывавшего их. И уж точно не потому, что он помогал ей в поисках брата и стал проводником в этот новый, пока ещё такой непонятный мир. Чтобы она этого захотела. Сама. Потому что он просто-Маршалл, а она просто-Андреа, и никакая божественная трагикомедия здесь не при чём. Коробка мешала. Бросить её прямо на песок было бы сущим варварством, пусть и очень хотелось. Он завёл руку ей за спину, притягивая к себе вытянутый позвоночник одной только кистью. Оказалось, это было плохим решением. Потому что теперь Андреа прижималась к нему всем телом, коленями к его ногам, животом к его ремню. Тонкие пальцы с лёгким волнением подрагивали на его щеках. Слишком похоже на их прошлую жизнь. Самую первую, настоящую. Бог огня и богиня целомудрия. Ну просто грёбаная насмешка Олимпа. Поцелуй очень быстро из осторожного становился диким. Прихватить зубами припухшие губы. Обвести языком, едва сдерживаясь, чтобы не застонать от ощущения, с которым мягкая грудь прижималась к его груди. Кардиган распахнулся, оставляя Андреа почти в одной майке. А под майкой не было лифчика. Чёрт-возьми-что-она-творит. Он мог чувствовать её тело сквозь собственную футболку так, словно она стояла совершенно голой. Это просто до охренения мешало думать. Притормозить, наконец, что он должен рано или поздно сделать. Или вообще не делать. Язык легко скользнул внутрь, не встретив её сопротивления. Андреа только вытянулась в его руках и слегка переступила на носочках, шатаясь в своём неустойчивом положении. Чёрт, он был выше, и ей наверняка было не очень удобно стоять вот так, изогнув шею. Пальцы переместились на его затылок, зарылись в волосах. Если она сейчас же не перестанет так сильно к нему прижиматься своей невозможной грудью, так нежно касаться, он её просто… он просто… сорвётся, выпуская нечто совершенно дикое, томившееся слишком долго, сдерживаемое лишь холодным, отрезвляющим уважением к ней, и это перекинется на каждый сантиметр её тела, как лесной пожар. Сигнал клаксона, раздавшийся со стороны соседнего домика, перебил мерный шелест прибоя так резко, что Гефест почувствовал, как Андреа вздрогнула в его руках. Вдали прогремели голоса шумной компании, прибывшей на отдых на выходные. Когда-то и он был в числе таких беззаботных счастливчиков. Когда-то, когда в его жизни всё было иначе. Когда не было её, но отчего-то не получалось с другими. А стоило ей свалиться, точно снег на голову: стало понятно, почему. Андреа явно чувствовала себя смущённо, но всё же неплохо держалась, распаковывая подарок. Едва полароид оказался в её руках, она в одночасье отвлеклась и засияла, принялась щёлкать кнопками и что-то там накручивать, слишком поглощённая своей маленькой радостью, чтобы обращаться к лежавшей на дне коробки инструкции. Он так увлёкся любованием её восторгом, что чуть не забыл о своём собственном плане. Тихо достав телефон, не отвлекая её от первого в жизни снимка с морем, он нажал на белый кружок записи, и тот зажёгся красным, а цифры на экране начали отсчёт. Полароид тихо зажужжал, являя свету фотокарточку. — Получилось! Смотри! — она восторженно протянула ему снимок. Заметив камеру, отчего-то звонко рассмеялась. — Ты снял? Это так красиво! Его рука за кадром потянулась к ней, и объектив поймал чуть смазанную фотографию моря. Девушка по ту сторону экрана прихватила пачку картриджей, сунула их в задний карман джинсов и двинулась вдоль пляжа. — Боже, я хочу сфотографировать здесь всё, — она направила фотоаппарат на их дом. — Это просто шикарно, — потопталась по пляжу, выбирая лучший ракурс. Это было больше, чем воспоминания, пойманные в моменте. Он хотел сохранить их и увековечить настолько, насколько это будет возможно с учётом стремительно развивающихся технологий современного мира: сохранить и отдать Аиде, чтобы в той, любой следующей жизни осталось хоть что-то, напоминающее о том, какими они были. Настоящими. Счастливыми.

***

Лоскутное сине-белое покрывало усыпало море снимков. И в центре, чахнувшая над своими сокровищами — Андреа. Где-то карточки выходили смазанными, но оттого выглядели более атмосферно. У неё определённо был талант к фотографированию. Стоило Гефесту заметить это вслух, Андреа стушевалась, но быстро отвлеклась на картинки пляжа. Она фотографировала его. Вот он стоит недалеко от кромки воды, держа в руках коробку картриджей. Чувствует себя довольно неловко, ибо никогда не умел «позировать». А вот на этом снимке Андреа подошла прямо к нему, вытянула руку перед собой и сделала селфи наугад. На следующем кадре они находятся во всё том же положении, только Гефест целует её в щёку, а Андреа смущённо улыбается. Во взгляде — неожиданность. И что-то, отчего глаза как будто светятся изнутри. Такое невидимое и настолько необъятное. Что ж, ей придётся привыкнуть, потому что его разбуженный, мчащийся на полной скорости поезд эмоций уже не остановить ни танком, ни тем более голыми руками. К слову о «голом». В домашней обстановке она переоделась в пижаму. Короткие полосатые шорты и лазурная футболка с мультяшным принтом Гарфилда. Наверное, сказывался возраст, потому что такой простой, уютный образ разгонял в голове кровь сильнее, чем какое-нибудь вульгарное красное кружево. На это добро он сполна насмотрелся подростком. Теперешние ориентиры сместились в несколько иную сторону. Вьющиеся от влажности волосы, никакого макияжа. Чуть безразмерная футболка на голое тело. Адские шорты. Чёрт, пусть так будет всегда. Или не всегда, пусть так будет хотя бы немного. Совсем чуть-чуть. Пять-шесть-семь минут покоя — пока она лежит животом на покрывале, покачивает согнутыми в коленях ногами. Стройные лодыжки тихо стукаются друг о друга в одной ей известном ритме. Пальцы перебирают пачку фотографий, откладывают некоторые снимки на подушку. Он так давно хотел этого покоя. Прекрасная, идеальная тишина в домике, где так легко представить, что ты находишься на отшибе вселенной. Нарушаемая лишь лёгким шелестом волн за окном и — туц-туц — гулом мелодии в её наушниках. Андреа с концами погрузилась в себя и своё новое увлечение, когда он сообщил, что собирается в душ. Скорее всего, она даже не слышала, как он вернулся. Гефест натянул пижамные штаны прямо на мокрые ноги, как всегда пройдясь полотенцем по телу исключительно для вида, и теперь с волос, вдоль затылка и позвоночника, периодически стекали косые дорожки капель. От мысли, что она его не видит и не слышит, и он может, как школьник, украдкой полюбоваться её увлечённым чтением инструкции к фотоаппарату, под кожей почему-то гуляет рябь. Взгляд наткнулся на выступающую косточку и пополз выше, туда, где дальнейшему обзору мешали полосатые шорты. Задравшиеся, сползшие на талию, открывающие вид на округлый кусочек ягодиц. Жар ударил в голову. Подними глаза. Отвернись. Немедленно. — Разобралась? — он проговорил громче, чем следовало, в попытке привлечь внимание. Андреа вздрогнула, потянула за проводок. Белая «капелька» легко выскользнула из уха. Затем, обернувшись через плечо, увидела его и вовсе отложила телефон в сторону. — Да… — взгляд — или ему показалось? — скользнул по голым плечам, но моментально вернулся к лицу. — Почти. Я плоховато разбираюсь во всех этих терминах. Не дожидаясь дальнейших указаний к действиям, он просто пересёк разделявшее их пространство и рухнул на покрывало рядом. Несколько капель сорвалось с мокрых волос на бумажную инструкцию. Он не думал — явно, чёрт возьми, не думал, что им двигало в тот момент, — но предпочёл перекатиться прямо на неё, укладываясь сверху и улыбаясь от возмущённого кряка: — Гефест! На большее не хватило. Её буквально вдавило в матрас. Нос от неожиданности клюнул в подушку. Андреа поёрзала, пытаясь придать своему вынужденному положению хоть толику удобства, и тем самым принося огромные неудобства ему. Туше. Этого он не предусмотрел. Между ними теперь всего четыре тонких слоя ткани: два комплекта нижнего белья и две пижамы. По спине побежала характерная дрожь, и ему это очень не понравилось. Не сейчас. Рано. Чёрт возьми, не порти момент! Всё равно, что сказать себе: не думай о розовом слоне. Результат, во всяком случае, тот же. «Нельзя», — и это было единственной здравой мыслью в гудящей голове. Нельзя было допускать, чтобы они оказалась настолько близко после того, как губы ещё горели от поцелуя на пляже. Это шло в такой резонанс всему, что он себе навыдумал о том, как бы подобное… если бы подобное всё же случилось… и теперь… теперь дышал слишком тяжело, преодолевая желание задохнуться от того, как она двинула бёдрами, слегка подбрасывая таз вверх и устраиваясь под ним. — Из знакомого мне — только слова «вспышка» и «макро», — её шёпот вдруг сорвался, сбитый сердцебиением. Андреа с трудом собирала в кучку плавящийся мозг. Она ещё никогда не чувствовала, чтобы от чьей-то голой груди исходит настолько ощутимый жар. Нет, у неё была близость с Эдрианом. Давно. Но это было совсем не так. Сейчас ей казалось, что спектр всех эмоций, какие только может испытывать человек, выкрутили на полную катушку и прошибли разрядом тока. Это не было «бабочками в животе», сулящими подсознательное чувство тревоги. Это был самый настоящий пожар растущего возбуждения, от которого внутренности закручивает узлом, а мысли растекаются, как… плавленый сыр… или что-то там… что-то… ещё. Ещё. С губ сорвался предательский, дрожащий выдох, когда он наклонился к её уху и что-то прошептал. Андреа не разобрала, что. Только слегка откинула голову назад, соприкасаясь горящей щекой с его — чуть влажной, — и позволяя его рукам скользнуть под её корпус. Брошюра с инструкцией вывалилась из ослабевших пальцев. Страницы тихо шелестнули на задворках сознания. Губы прочертили дорожку от её уха и ниже, вдоль шеи, а затем белоснежная кромка зубов сомкнулась на плече, прикусывая кожу в том месте, где съехала в сторону домашняя футболка. У Андреа возникало стойкое ощущение, что он хочет извести её измором. Он не торопился, слишком медленно возвращался поцелуем к шее, касаясь языком, вжимаясь губами… сжимал в ладонях через футболку грудь. Она дышала поверхностно, чувствуя, как его самого почти потряхивает. Как сумбурно руки двигаются к талии, проникают под ткань и выше, прохладой грубоватой кожи к напряжённой груди, посылая по телу неровный строй мурашек, заставляя в очередной раз тяжело втянуть воздух пересохшими от волнения губами. Пальцы сжались на сосках — и больше он не чувствовал ничего, потому что Андреа повернула к нему голову, и осторожное прикосновение влажного языка к губам напрочь уничтожило все оставшиеся мысли — разорвало их на части и развеяло прахом. Резкий толчок бёдрами ей навстречу — и он впился в её губы. Лихорадочно, так, будто это в последний раз, будто больше ему никогда не выпадет возможность её увидеть и прикоснуться к ней. Вминаясь в её рот, не сдерживаясь, не собираясь больше сдерживаться, потому что от того, как ноет в паху, Гефесту кажется, его яйца вот-вот лопнут. Почему так не было раньше? Никогда. Ни с кем. Настолько идеально, настолько правильно. В самые лихие годы через его постель прошло немало девушек, но чтобы так… боги, у него стояло от одного её взгляда в нескольких сантиметрах от его лица. Будто он грёбаный подросток, а не почти тридцатилетний мужик. Её глухой стон вломился в сознание. Она слегка приподнялась на локтях, подалась тазом к нему, вынося напрочь мозги своим почти-просящим движением. Пришлось чуть скатиться с неё — но лишь затем, чтобы несильно толкнуть коленкой, разводя ноги, и сдвинуть в сторону ткань шорт сразу вместе с бельём. Звук, похожий на тонкий всхлип, вибрацией прошёлся по его губам. Он лишь слегка касается, позволяя подушечкам пальцев обжечь каждый миллиметр нежной кожи. Прижимаясь лбом к её лбу, касаясь губами только для того, чтобы ощущать контакт, не разрывать его ни на мгновение, ловя ртом её сбивчивое дыхание. Боясь, что она может исчезнуть, если он отпустит хоть на одно мгновение. От этого скольжения она выгибается, пытаясь тереться о дразнящую ладонь. Ощущать. Плотнее, больше. А затем — давится воздухом, чувствуя жёсткие пальцы, горячие и тесно погружающиеся в неё. Он двигается вместе с Андреа, контролируя каждый толчок. Когда она содрогается и сжимает ноги, вжимается в неё, целует и кусает шею, плечи, руки, всё, до чего может дотянуться. Всовывает и вытаскивает уже скользкие пальцы до самого предела, сам стонет в унисон с ней, еле сдерживаясь, чтобы не развернуть к себе, раздвинуть ноги и войти, задыхаясь от возбуждения. Ещё и ещё. Сильнее и глубже. Андреа кажется, что она умрёт. Прямо сейчас. Она заходится от полу-вскрика, откидывает назад голову так резко, что затылком задевает Гефеста по лбу, но это было неважно до такой степени, которую она даже вообразить себе не могла. Этой секундной вспышки боли просто не было. Были только они, вдвоём, кожей к коже, почти распадающиеся на атомы, отдельные части одной огромной, звенящей эмоции, и было лишь сбившееся дыхание да звуки — такие влажные, соблазнительные, когда он снова тянется к ней и целует приоткрытые губы. А затем вдруг выходит из неё, но едва она успевает удивлённо и разочарованно хлопнуть ресницами — переворачивает, опрокидывает её на лопатки, устраивается между её разведённых ног и толкается к ней бедрами с таким остервенением, что Андреа кажется, у неё звёзды из-под век вышибает. Гефест стягивает с неё шорты на пару с бельём резко, она не успевает сообразить, что он хочет сделать. Только чувствует, как его зубы в последний раз прихватывают её нижнюю губу, оттягивая, обхватывая, всасывая. Низкий и хриплый стон отдаётся на языке. — Не… сто… подо… — она хотела его попросить остановиться. Щёки вспыхнули от не ясно откуда взявшегося стыда. Андреа инстинктивно сжалась, но не успела — ни договорить, ни среагировать. Только подавилась собственным вздохом и вцепилась в его запястья, пока он мягко удерживал её бедра и опустился поцелуями ниже. Только колени бестолково толкнулись в его плечи, встречая на своём пути единственную преграду, не дающую сдвинуть ноги. Это было дико и разрывало на грёбаные куски. Он знал — он был уверен, что никогда и ни с кем не хотел выкладываться на полную так, как с ней сейчас. Это выворачивало наизнанку. Будто она вспорола ему грудь, впилась тонкими пальцами в самое нутро и теперь — рванула, разламывая рёбра, вспарывая и выпуская наружу голое желание. Пульсирующее, давящее, душащее. Андреа что-то шепчет, бормочет, комкает покрывало. Нащупывает его руки, переплетает пальцы, крепко сжимает, из последних сил сдерживает стоны. Выгибает спину, кожа натягивается на рёбрах от жадных вздохов. Видеть её такой стоило всего ожидания. Да вообще всего, даже с ценой в две чёртовы недели. Гефест выпутывается из плена её пальцев только затем, чтобы занять руки более важным делом. Она коротко вскрикивает и прикусывает ребро ладони, будто стараясь заглушить саму себя, а затем вздрагивает и задыхается. Перестает двигать бёдрами навстречу его руке, быстрым шёпотом командует: «сильнее», и цепляется за подушку за своей головой. От этих мокрых, резких звуков, с которыми пальцы врезались в неё, он сам был готов кончить. Так, что в глазах рвались фейерверки — один за другим. Так, что не хватало дыхания даже для того, чтобы сказать... попросить. Умолять его то ли продолжать, то от остановиться, потому что она, кажется, не переживёт этот ураган эмоций, закручивающийся спиралями во всём её теле и отдаляющий куда-то туда, где нет ни звуков, ни времени, ни пространства. В какой-то момент она почти перестаёт дышать, перестаёт существовать, сжимается всем своим нутром до одного ощущения внизу живота, на котором полностью сосредотачивается. Губы исчезают, их заменяет большой палец, резко надавливающий на клитор вместе с тем, как два других влажно врезаются в неё. Гефест несильно прикусывает нежную кожу на внутренней стороне бедра. И это переворачивает. Вышвыривает за грань, с силой удара разносит её существо на вспыхивающие по телу импульсы. Будто порвалась крошечная струна, натянутая до ультразвукового писка. Коленки обмякают, разъезжаются в стороны. Кажется, Андреа вообще перестает соображать, кто она и где находится. Он не сдерживается от глупого смешка, на который она даже не реагирует, игриво целует её колено и падает рядом, на подушки. Подмывает задать много не самых приличных вопросов, но он прикусывает язык. Позволяет себе просто, с идиотской улыбкой смотреть на то, как играет румянец на нежных щеках, и загнанно вздымается грудь под принтом с чёртовым Гарфилдом. Говорят, на Олимпе нет никого прекрасней Афродиты. Гефест бы очень сильно поспорил с этим утверждением. Она оживает внезапно. Распахивает оленьи глаза и смотрит на него совершенно чумным взглядом. А потом тянется к его губам, пошатывается, приподнявшись на локте, но целует. Покрывает лицо своей лаской быстро, скользяще, нежно проводит ладонью по плечам и снова целует, на этот раз жарко, жадно, зарываясь пальцами в волосы на его затылке. Язык сам толкается ей навстречу — тесно и влажно. Ещё, ещё раз, глубоко, не встречая сопротивления. Ускользая и вновь врываясь. Андреа отрывается от его губ, прикусывает подбородок. Гефест запрокидывает голову. — Что ты… — его шёпот. Глухой и низкий. Чужой. Посылающий бешеную дрожь по спине и животу, вниз, когда её язык очерчивает тонкую венку, лихорадочно отбивающую пульс. Её тонкие пальцы крепче сжались на напряжённом затылке. Губы прихватили горячую кожу шеи, а кончик языка вывел на ней осторожный кружок. И ещё один, крепче, втягивая в себя, млея от его вкуса и частого дыхания. Прикосновения маленькой ладони захватывали всё больше кожи, когда её рука скользнула по плечам, груди и ниже. У него очень сильное тело, с широким разворотом плеч и крепкими мышцами, которые напрягаются от её движений. Кожа живота вздрагивает под прикосновением у кромки пижамных штанов. Андреа мягко утыкается губами в его плечо, оттягивает пальчиками резинку и нежно обхватывает до предела напряжённый член. Если кто-то скажет, что в аду жарко, Андреа искренне посмеётся. Вот — где настоящий пожар. Это под его кожей собран весь горящий концентрат мира, вызывая в ней почти безостановочную дрожь, которую он не мог не чувствовать. Это под его мышцами — разрывающее душу тепло. Исходившее из него импульсами, потоками, накрывавшее её с головой. Жарко дышащий рот прижался к её шее, чуть ниже уха, оставляя засос. Горячо и чувственно, в такт движениям её руки. А затем по ушам ударил низкий стон, едва не вынудивший Андреа испуганно вздрогнуть. Она аккуратно вывернула руку и устроила кисть на его животе так, чтобы с ребра ладони… ничего не стекло. Щёки моментально вспыхнули, потому что Гефест крепко взял её за подбородок. Всматривался так глубоко, что душа её, кажется, сжалась, чтобы быть не такой заметной в распахнутых глазах. Казалось бы — вот сейчас — ну уж совсем поздно робеть. Но Андреа являла миру чудеса. Сложно было смотреть ему в глаза, прямо, думая о том, что вытворяли его губы всего несколько минут назад. Что вообще произошло. Что явно не должно было происходить столь… спонтанно. Хотя, это только в фильмах да глупых рассказах про любовь все звёзды сходятся на небе в самый подходящий момент. В жизни не всегда успеваешь подготовиться к чему-либо из ряда вон выходящему. Андреа не совсем была готова морально к подобной стремительности, но уж точно не жалела. Теперь слова Мёрфи о том, что она — дремлющая богиня целомудрия, не звучали в её голове столь абсурдно. — Андреа… — глаза в глаза. Напряжённо закушенная нижняя губа. — Мне жаль… — Внутри всё похолодело так резко, что она застыла, подобно изваянию, в нескольких сантиметрах от его лица. Даже перестав моргать. Рука на его животе вздрогнула синхронно с тем, как душа оборвалась и с визгом, точно вагончик на американских горках, рухнула вниз. Гефест чуть отстранился, приподнялся на локтях. Он… ему жаль? Что? Он сейчас скажет, что на самом деле они с Афродитой вместе, и всё это было жуткой ошибкой? Мужчина завёл руку назад, пошарил по покрывалу и достал пару полароидных снимков. — Я, кажется, посидел на них задницей. — Ты дурак! Я чуть микроинфаркт не поймала! — Андреа толкнула его в плечо со всей искренней, чистейшей обидой, на какую только была способна, и, пока он хохотнул, наблюдая за её реакцией, ещё раз негодующе стукнула кулачком. — Это не смешно! Гефест мог поспорить — ему было очень смешно наблюдать за тем, как она только подумать могла, что после подобного он с ней обойдётся любым из существующих в природе непорядочным образом.

***

Дни пролетали слишком быстро. Они успели обойти несколько знаковых для города мест. Устроить фотосессию уличным котам, что кружили у небольшого ресторанчика с морепродуктами. Проводить закат с пеликанами, ныряющими в бурунах, на пирсе. Отравиться тайской кухней. Вернее, отравилась Андреа, а он искал среди ночи круглосуточную аптеку и сидел за дверью ванной комнаты, в нескольких метрах от неё, чувствуя, как у него самого выворачивается наизнанку желудок от боли за неё. Лицо Андреа приобрело чудный, нежно-салатовый оттенок. Она чистила зубы каждый раз, когда её скручивало над унитазом, а потому и пахла, как мята, и выглядела, как мятный листок. Пожёванный. Переварившийся в желудке тех котов, которые вынюхивали рыбные отходы на её снимках, и отрыгнутый вместе с комом кошачьей шерсти. Андреа хныкала, что он невыносимый, ужасный, невозможный, и снова скрывалась в туалете, чувствуя, как у неё начинается призрачный приступ тошноты от его озвученных вслух ассоциаций. Путешествие затянулось дольше, чем на пару дней. Однако больше всего её беспокоили не звонки от друзей да едкие комментарии с расспросами, где их носит — то, что время утекало, сродни воде сквозь пальцы, и они ничего не могли с этим поделать. Каждый раз, как она впадала в состояние уныния и тревоги, он её утешал и подбадривал первыми пришедшими на ум, дурацкими шуточками. Андреа думалось, что должно быть наоборот, но она ничего не могла поделать, когда по вечерам садилась к нему на диван, укладывала голову на колени и честно сдерживалась, чтобы не пустить слезу. Гефест заполнил и голову, и жизнь всем своим существом. Андреа не знала, как это объяснить, но с ним она чувствовала себя дома больше, чем в их с Томом квартире. Ей было так спокойно, комфортно и уютно, словно они были ни много ни мало женаты с десяток лет. Она впервые испытывала подобное чувство рядом с другим человеком, и тем страшнее было от мысли, что совсем скоро всё это закончится. То был обычный вечер, который они решили провести в обычном баре за ужином. Необычным его сделал лишь грубоватый, мужской голос, громко окликнувший: «Маршалл!» Гефест обернулся, в следующий миг оказываясь втянутым в вихрь мужского дружелюбия в лице почти двухметрового, бородатого бугая. — Бенни! — узнав подошедшего к их столику мужчину, он сперва удивился, а затем расплылся в искренней улыбке и хлопнул товарища по плечу. — Старый ты чёрт, какими судьбами! Ты что здесь забыл? — Да мы с ребятами отдыхали, как обычно. Это ты куда пропал? — Извини, старик. Замотался с концами. Только на днях вырвался в отпуск. Андреа, это Бенджамин, — он обернулся к ней, представляя мужчину. — Помнишь, я говорил, что приезжал сюда раньше с компанией? Вот это с ними. Бенни, это моя девушка, Андреа. — На этот джинсовый кошмар нашлась управа? Очень рад, — Бенджамин напоминал ей… какого-нибудь бывалого моряка. Причём из годов сороковых. Яркие голубые глаза, жёсткая щетина с проседью, строгое пальто. Мужчина протянул ей руку, предлагая рукопожатие; ладони у него оказались сухие и грубоватые. — Вот уж не думал, что доживу до этого дня. — Какого дня? — Андреа обратилась к нему, и от её внимания не укрылось, как Гефест чуть взволнованно прикусил губу. — Когда у Маршалла наконец появится постоянная дама сердца. Без обид, приятель, — он словно бы привычным жестом хлопнул Гефеста по плечу. — А я как удивлён, что ты дожил. С твоим-то алкоголизмом. Они в самом деле бодались беззлобно, как старые друзья. Гефест поведал ей, что они познакомились там же, где он работал раньше — в автомастерской, и, несмотря на разницу в возрасте, очень быстро нашли общий язык. Спустя какое-то время Бенни предложил им присоединиться к ним за столик. Глядя на то, как у Гефеста зажглись глаза при встрече с бывшими компаньонами, Андреа была только рада принять приглашение. Ей действительно нравилось узнавать что-то о нём и его «прежней» жизни. Абсурдно, скажет кто-то, учитывая всю сложившуюся ситуацию, но это было важно. До одури важно впитывать, подобно губке, каждую деталь, каждую историю, которую кто-то начинал со слов: «А помните, как Маршалл…» Она впервые была с парнем в компании, которая — не её узкий круг давно знакомых друзей. Это было ново. Это было удивительно. И это было прекрасно. То, как они соприкасались коленками под столом, бессознательно прижимаясь друг к другу. Как он периодически гладил её по ноге и шептал на ухо забавные комментарии, пока товарищи травили очередную байку. Как ухаживал за ней, отмечая любые перепады настроения на её лице. Не мог не заметить и этого. Сперва ей стало душно. Андреа расстегнула кардиган, а после и вовсе сняла его, оставаясь в одном молочном платье-миди с рукавами-крылышками до локтей и рисунком мелких жёлтых цветов по всему периметру. Легче не стало, и тогда Андреа попросила официанта принести воды и жадно приложилась к стакану, выпивая его сразу почти до половины. Обхватила прохладную посуду руками, покрутила в ладонях в попытке остыть. Сознание стремительно ускользало от неё. Андреа хорошо знала свой организм, чтобы понимать, через сколько минут она может рухнуть в обморок, если не примет каких-либо действий, предотвращающих катастрофу. И сейчас ей нужно было на воздух не просто поскорее, а срочно. Она извинилась. Сославшись на духоту, сообщила, что отлучится на пару минут. Стоило ли говорить, что он подскочил следом, как прыткий сайгак. Шум в ушах нарастал. Все звуки сливались в один неясный гомон, звучащий где-то на периферии сознания. При желании Андреа могла вникнуть, что эти голоса говорят, но желания не было, откровенно говоря, никакого. Картинка перед глазами начинала плыть. Заплывать чёрными кругами в обрамлении более ярких, почему-то розовых и зелёных, ребристых, точно звёздочки. Взгляд фокусировался обрывочно. Андреа чувствовала, что двигается, как в замедленной съёмке. Или, во всяком случае, ей так казалось. Ещё немного духоты — и она провалится. Немного ослабить контроль над собственным разумом — и всё, её сожрёт темнота. — Тише, малышка, всё хорошо, — то ли ей казалось, то ли Гефест правда что-то говорил. Нет, определённо говорил, только Андреа с трудом могла услышать слова — скорее, догадывалась интуитивно. Уже на крыльце он обхватил её за талию и прижал ближе, так, что теперь она могла опереться на его плечо. — Вернее, ни хрена хорошего, но такое случается. Он приземлился на лавочку у входа в бар и усадил Андреа прямо к себе на колени. Глоток прохладного, ночного воздуха её взбодрил. Картинка перед глазами стала проглядываться яснее. Теперь она заметила, что он успел захватить стакан с водой — главным образом потому, что Гефест настойчиво ткнул в неё им. — Выпей. Тебе надо освежиться. Легчает? — Всё, что она могла делать — медленно кивать. Её сознание и правда прояснялось, когда она вдыхала прохладу прибрежного ветра. Ничего. Главное, не упала. Дайте ей полчаса в тишине и покое, и она восстановится. — Какие-нибудь картинки мелькают? Андреа отрицательно мотнула головой. Нет. Ничего такого, как, например, было в прошлый раз. Хотя, возможно, она погрузилась бы в один бесконечно долгий кошмар, если бы позволила себе провалиться в забытье. Как случилось с Хизер, но подруга так и не рассказала, что видела, и как это происходило с ней. — Извини, — она заговорила спустя какое-то время, проведённое в блаженной тишине. — Наверное, я поеду домой. — Всё хорошо, — Гефест расправил её подол, прикрывая тканью обнажившуюся коленку. — Я заберу твою кофту и попрощаюсь за нас с друзьями. — Нет, в смысле… останься. Я хочу, чтобы ты провёл с ними хоть немного времени. Для тебя это сейчас очень важно. — Андреа, брось. Я приехал с тобой, значит, уеду с тобой. Это будет правильно. — Правильно, но не сейчас. — Это не обсуждается. — Ещё как обсуждается. Всё нормально, правда. — Конечно, поэтому я рассчитаюсь за наш счёт, и мы проведём нормальный вечер дома. — Маршалл, — по привычке назвав его так, как обращалась весь вечер, Андреа сперва закатила глаза, а после стушевалась: — прости, я… — Не извиняйся. Мне нравится твоя человечность. — Мне правда становится лучше. Я приму душ, отдохну. Побудь немного с друзьями и возвращайся домой, — и, видя, как он опять хочет её перебить, Андреа настояла: — пожалуйста. Если ты хочешь, чтобы я хорошо себя чувствовала, сделай так, как я прошу. Гефест фыркнул: — Это открытая манипуляция. — Давай, пожалуйся на абьюз. — Именно этим и собираюсь заняться. — Гефест, пожалуйста. Иногда мне лучше побыть наедине. Это нормально. Меня не нужно опекать двадцать четыре часа в сутки. Тем более, когда у тебя ещё выпадет шанс пообщаться со старыми знакомыми? — ей очень не хотелось поднимать эту тему, но вопрос неизменно повис над ними грозовой тучей. — Отдохни и приезжай через час. Или через полчаса, если уж совсем невтерпёж. Я как раз приду в себя. Он недовольно вздохнул. Андреа каждой клеткой ощущала это упёртое желание поспорить и сделать по-своему, боровшееся с восторгом, вспыхнувшим в его глазах впервые при виде Бенни. Если бы какой скульптор захотел изобразить памятник тяжелейшему моральному выбору, Гефест стал бы для него идеальной моделью. — Так нельзя, — парировал он явно последним, слабым аргументом. Андреа вяло улыбнулась и устало чмокнула его в висок. — Очень даже льзя. — Полчаса. Максимум. И я лично посажу тебя в такси. Он был очарователен в своей несгибаемой категоричности. — Идёт. И вообще, — добавила она как бы между прочим, — немного соскучиться по мне тебе не навредит.

***

В тишине дома, распластавшись на мягком одеяле, Андреа и впрямь чуть-чуть воспрянула духом. Она никогда не была тем человеком, которому скучно наедине с собой: Андреа умела быть лучшим другом самой себе. К тому же, до встречи с компанией своих нынешних друзей, она как-то справлялась. Она и её вечный внутренний компаньон по имени Воробушек Социофобушек. Да, ей определённо нравилось проводить время с уютным молчанием. Кого-то тишина сводила с ума, но только не Андреа. Особенно сейчас, когда она в ней так остро нуждалась. Гефест был на связи постоянно. Андреа пришлось напомнить ему, что быть в компании — не равно писать ей каждые десять минут, но слова улетали в пустоту, минуя его глаза да уши. Она лежала, прикрыв веки, когда телефон коротко завибрировал в ладони. «Киска, вы там как?» — входящее сообщение. Следом — ещё одно: «Не в зоне риска случайно?» Девушка улыбнулась, печатая: «Лежу. И лицо рискует треснуть от умиления, когда ты так со мной флиртуешь». Ответ пришёл незамедлительно: «Нельзя ещё трескаться:)» Андреа почувствовала, как щёки начинают ныть от улыбки. Она поджала губы, пытаясь хоть немного усмирить рвущиеся наружу эмоции, и отправила: «На сегодня это не предел?» Гефест ответил ей несколькими сообщениями: «Вообще ни разу». «Покажи свою мордашку, милашка». Андреа вышла из чата и включила фронтальную камеру. По приезде домой она даже не потрудилась переодеться, но… но теперь в её голове закопошилась идея. Расстегнув верхние пуговицы платья, так, что оголился бюстгальтер, она приспустила одну лямку и сделала фото, широко улыбаясь в камеру. Загрузив снимок в их переписку, нажала на стрелочку отправки. Открыто. Прочитано. Пользователь был в сети недавно. Сейчас в сети. Печатает. «Ты сегодня какими духами душилась?» Своими любимыми, хотела ответить она, да не успела: «Не теми случайно, что с запахом твоего прекрасного тела после секса?» Это было… очень. Резко. Её желудок, по ощущениям, с гулом ухнул вниз, и Андреа по инерции заёрзала на кровати. Разбуженные невинной фразой образы так ярко впились в кору мозга, что фантазия всё сделала за неё. «Мне бы больше понравилось, если б на мне остался запах твоего тела». Он не появлялся в чате минуты три, прежде чем ответил: «Может на тебе ещё что-нибудь оставить?;)» Ну, ты… Андреа перекатилась на живот, обратившись всем своим существом к маленькому светящемуся экрану. Гефест не просто умел флиртовать. Он — какой ироничный парадокс — божественно умел с ней флиртовать. Либо они настолько погрузились за эти дни в свой маленький мирок на двоих, в котором никому прочему не сыскивалось места, что она начинала заводиться, как несчастная собачка Павлова, ловя его «условный сигнал». Андреа принялась печатать, не замечая, как взволнованно качает ногами, отчего ступни то и дело постукивали друг о друга. «Сегодня утром, когда я открывала йогурт, он хлопнул мне в лицо и на декольте. Знак свыше». Гефест ответил спустя минуту: «Мне тоже так кажется». Андреа вышла из чата, ощущая, как горят щёки. Они просто перекидывались совершенно дурацкими фразами с подтекстом, но… но. Они не были дурацкими, потому что это был он. Потому что только от него её лёгкие начинали работать, как слетевшие с катушек и вышедшие из строя мехи. Она ничем не могла объяснить эту связь, родство душ и уровень доверия, но то, что она ощущала, не вписывалось ни в какие рамки всех языков мира вместе взятых. Это не просто связь — это… что-то, очень похожее на чувство очень крупной вязки, которое не могло возникнуть за столь короткий период времени, но могло дремать в её душе и подсознании, не высвобожденное на волю до поры, пока не пробудились её воспоминания, однако от этого не менее реальное и существующее. Андреа несколько минут бездумно глядела в экран телефона, пока не усмехнулась и не начала стукать по сенсорным клавишам: «Мог ли ты предположить, что в свои годы, будучи умным, привлекательным и сильным молодым мужчиной, будешь завидовать банке йогурта?» Спустя какое-то время Гефест ответил ей смеющимися смайликами. «Отлично сказано:)» «Очень сексуально даже я себе это представил». Андреа расстегнула платье до конца. Немного подумав, сняла его. А потом плюнула на всё, стянула с тела бюстгальтер и, прикрыв рукой грудь, подошла к зеркалу в ванной, делая снимок в одних лишь трусиках и показывая в кадре язык. «Настолько сексуально?» — подписала она фотографию. Затем и вовсе убрала руку, подхватила ей распущенные волосы на затылке, сформировав небрежный пучок, по-прежнему удерживая второй рукой телефон, направленный к зеркалу. «Или настолько?» Пальцы мелко подрагивали от нарастающего волнения пополам с волной возбуждения. Андреа прижала прохладные ладони к горящим щекам и поспешила выйти из чата, отправив последнее: «Я тоже много чего могу сейчас представить. Вариантов отвратительно много, а голова всего одна». Следующие его сообщения высветились на экране большими, заглавными буквами, отчего Андреа весело прыснула: «КАКОЙ ЖЕ ВЕЧЕР». «БОГИ МОИ». «ТЫ ШИКАРНА». «Головы две, не переживай, что-нибудь придумаем». «Особенно с таким горячим телом, как у тебя». Андреа отправила ему короткое видео, в котором послала воздушный поцелуй, и подписала: «Я аж начала распаляться». Гефест ответил ей спустя десять минут. Сообщение было коротким, но чрезмерно многообещающим в их ситуации: «Еду домой». Пары слов хватило, чтобы подорваться с кровати и ринуться в душ. Бар находился не так далеко от домика, что они арендовали для отпуска, а потому времени у неё в запасе было немного. От волнения руки слушались плохо. Она несколько раз уронила бритву, выругалась, едва не поскользнулась в ванной, намыленная душистым гелем с головы до пят. Собранные в хаотичный пучок волосы намокли в тех местах, где пряди выбились из импровизированной на скорую руку причёски, и теперь вились вдоль шеи крупными кольцами. Не то чтобы в этом была особая нужда — вряд ли бы он вообще заметил, — но она всё равно принялась обмазывать «стратегически важные» места лосьоном для тела, морщась в момент, когда баночка с грохотом вывалилась из скользких рук и чуть не отбила ей в полёте пальцы. Она чувствовала себя обычной девчонкой перед свиданием с Тем Самым Парнем. Это было настолько житейски и естественно, словно в самом деле не существовало никаких божественных проблем, а были просто они: помощник детектива Маршалл и студентка Андреа, со своими маленькими, ничего не значащими во вселенских масштабах переживаниями. От возбуждения пересохли губы и вспыхнули щёки, едва она заслышала стук в дверь. Наскоро обернувшись в полотенце и сунув (не с первого раза) ноги в тапочки, Андреа поспешила к порогу. У Гефеста блестят глаза, но улыбки на лице нет. — Если ты — богиня целомудрия… — он приближается с опасной ретивостью, на ходу скидывая кожаную куртку, — то я — сраный пасхальный кролик. Глаза въедаются в открытое лицо, вглядываясь в него, отмечая румяные щёки и растрёпанный пучок. Андреа вздохнуть не успела — он сгреб её в объятия, в два шага буквально пронося небольшое тело через маленький холл и вжимая в стену. Она балансировала на цыпочках, или вообще едва касалась ногами пола. Он не знал. Он уже ни хрена не знал. Под кожей шевелится каждая возбуждённая клетка организма. Полнится ей, её запахом, её губами, такими правильными, такими нужно-подходяще-идеальными… Гефест не помнил, чтобы с такой жадностью хотел поцеловать кого-то хотя бы раз за очень долгое время — кого-то, кто не она. Какая она невыносимая. Как была несносной занозой в заднице в их первую встречу, лезущая на рожон и пускающаяся в самопоиски своего пропащего брата, так ей и осталась. Вцепилась в душу своими красивыми маленькими руками и не отпускает — уже хер знает, сколько не отпускает. — Гефест, — она отстраняется на секунду, рвано вздыхает, но не успевает продолжить — её губы, настолько подходящие именно ему, не слишком мягкие, упругие губы... — Гефест, дверь, — тихо стонет в рот, когда он резко прижимает её за бедра к себе — чтобы почувствовала, что она с ним творит. — Дверь... надо закрыть дверь, — её пальцы, подрагивая, сжимают затылок. То ли хочет отстранить, то ли прижать ближе. Чёртова дверь — да пусть хоть весь мир узнает, как сильно он её хочет, настолько Гефесту сейчас было до невообразимой степени плевать. Наверное, было варварством разуваться на ходу, разбрасывая обувь по всему помещению, но его буквально затапливало от вселенских масштабов собственного равнодушия. Гефест чувствовал себя так, словно полжизни провел на необитаемом острове и впервые встретил женщину. Как она вздыхала. Боги помилуйте, какой у неё голос… Как она подставляла шею под жадные поцелуи, как тихо постанывала, позволяя оставлять на себе засосы. У неё дрожали ноги — это он понял, когда раздвинул их коленом, прижимаясь к ней вплотную. Срываясь, сжимая руками бёдра, толкая на себя, едва не рыча от ощущения давления на пульсирующий пах. Врезаться в дверной косяк, теряясь в комнате, но продолжая пятиться в сторону кровати. Почти на ощупь. Чувствуя только судорожные движения Андреа, которая творит с ним что-то невозможное, пытаясь дотянуться неслушающимися руками до ремня на джинсах, оставив в покое волосы. Полотенце съехало, пока он его не отшвырнул в сторону окончательно. Опускаясь ниже, целуя и сжимая её грудь. Проводя свободной рукой по её животу и скользя по внутренней стороне бедра. Толкается навстречу, шепчет сбивчивое «пожалуйста». Ей и не нужно просить о таких вещах — какая она горячая, какая влажная, какая... Даже он не сдерживается от стона, когда входит в неё пальцами. — Я долго не протяну, — выдохом в губы. — Я... — коротко, негромко вскрикивает, когда пальцы с нажимом проходятся по клитору. — То…же. Он успевает подхватить её за талию, когда Андреа нетвердо шагает по направлению к кровати и чуть не падает на постель на пару с ним, двумя одержимыми мешками. Придерживает, уберегая от резкого плюха на подушки, целуя шею, сжимая упругую грудь, растворяясь и теряя самого себя в её быстром дыхании. Он едва стягивает через голову футболку и тянется к ремню, как она резко перебивает: — Стой, — приподнимается на локтях. Пошатывается, усаживается на край кровати перед ним. — Я сама, — и нежно целует живот, тазовые косточки, опускает ткань джинсов и белья ниже. Животная пульсация в том месте, где кожи касаются её губы, напрочь рвёт крышу и уничтожает весь самоконтроль, как жрущий бумагу огонь. С каждой секундой его намерение не кончить на месте прямо здесь и сейчас меркнет, и на сей раз тому виной её дыхание, горячо опаляющее чувствительный участок тела. Пальцы путаются в волосах, расстраивая пучок окончательно, отчего резинка бесшумно сваливается на покрывало, и он держится только за мысль, чтобы не дёрнуть по неосторожности волнистый локон или не толкнуться бедрами ей навстречу. Губы касаются мягко, на пробу, и в глазах мутнеет. От кончика языка, описывающего круг, от её тихого стона, вибрацией отдающегося на его коже. Это почти уничтожает в нём всё человеческое, и не остаётся даже божественного — только дикое, запертое внутри кожаного мешка животное, готовое накинуться на неё прямо в эту секунду и мокрого следа не оставить. Боги… если бы вы наградили его хоть малой каплей терпения. Он бы любовался ей вечно. Вместо этого ему приходится резко отстраниться, чтобы не финишировать на самом старте, потому что её губы начали вытворять нечто воистину невообразимое. Перед глазами мелькает обнажённая грудь, в которую он тут же въедается ртом, и несильно сжимает зубами напряжённый сосок. Андреа что-то шепчет. Кажется. Какую-то разгорячённую путаницу слов, то ли просьбы, то ли бессвязный, воспалённый бред. Всхлипывает, вцепляется в его плечи, сумбурно ведёт ладонями к лицу и тянет на себя, прося поцеловать. Чувственно и глубоко. Глу-бо-ко… Это слово звенит в голове, точно соборный колокол. Разносится от стенок черепа в тот момент, когда он, резко избавляясь от мешающих, болтающихся в районе колен джинсов, замирает над ней, такой обнажённой, раскрытой телом и распахнутой душой, останавливается, прижимается к её входу головкой и обхватывает себя рукой, не позволяя толкнуться вперёд. На смену сумасшедшей горячности приходит нежность. В глубоком поцелуе, в свободной руке, подтягивающей её ближе к подушкам — чтобы было удобно. Глаза в глаза. Прижимаясь так, что между ними не остается свободного места. Так близко, что смешивается дыхание. Так сильно, что можно задохнуться от катастрофического желания. Тёмные ресницы дрожат, и Андреа бесконтрольно дёргает бёдрами навстречу, выгибаясь, подставляясь под это ненормальное, но такое недостаточное сейчас прикосновение. Кажется, едва себя контролирующая, скользящая губами по ключице, сжимающая в объятиях его спину. — Пожалуйста… пожалуйста. И первый толчок в неё, плавный и неспешный, выносит. Живот сводит, её рот широко раскрывается, жадно ловя воздух, тугие стенки сжимают его изнутри. Он хочет её поцеловать, но получается только слепо прижаться губами к губам, да так и застыть, чувствуя на своём лице каждый обжигающий выдох, пока он то медленно выходит почти до конца, то резко толкается к ней, до упора. Ну же, соберись. Продержись хоть немного. Немного — получается. Получается даже отстраниться, закинуть её ноги себе на плечо и ухватиться за них, как за спасительный якорь, прижимая к груди. Андреа глухо мычит, когда меняется угол проникновения. Ладошки рванули покрывало на себя, сминая ткань в попытке ухватиться хоть за одну из граней ускользающей реальности. Волосы рассыпались по лицу. Он тянется в попытке сдвинуть их в сторону, но едва касается пальцем её губ — Андреа тут же обхватывает его и смотрит прямо в глаза. И его больше нет. Просто — нет. Не существует. Ни Маршалла, ни Гефеста, ни кого бы там ни было. Секс — это, конечно, прекрасно. Но куда охренительней эмоциональный контакт. Когда она касается взглядом таких глубин, о существовании которых ты даже не думал. Он снова тянется к ней, срывая пожалуйста-хоть-один поцелуй, прижимаясь вплотную, между её опять, так идеально разведённых ног. То ускоряясь до жарких толчков, от которых она сжимает его в объятиях и задыхается, то совсем останавливаясь внутри неё и кусая припухшие губы. Чувствуя, как она гладит щёки, цепляется за спину, дёргает плечом, которое он, не рассчитав, кусает слишком сильно в порыве эмоций. Такая искренняя и настоящая. Такая раскрытая. Эмоционально, физически. Задыхающаяся от оргазма, словно вышвырнутая на берег рыба, пытающаяся что-то ему сказать, но получается лишь бессвязное мычание. Такая Андреа, которую он… Мысль прошибает током, и Гефест едва успевает выйти из нее. Это было резко и неожиданно, но настолько естественно, что остаётся лишь похлопать, как дураку, глазами: как он раньше мог не перекатывать в уме эту мысль? Как он раньше мог жить и видеть мир в разноцветных тонах, а не чёрно-белым, не осознающий этого настолько кристально ясно? В любой из жизней. Начиная с самой первой. Кажется, он был обречён любить только её.

***

— Это не дурацкая затея. — Абсолютно бессмысленная. — Я голоден! — Это могло подождать до утра! — Не могло: я расходую во время секса слишком много энергии. Мне надо её восполнять. — Твой желудок привыкает к таким ночным обжорствам, поэтому ты и чувствуешь голод. — Можно подумать, ты сильно против. Андреа смеётся на переднем пассажирском сидении. Конечно, она не поучала его всерьёз. Просто если у него после бурной ночи разыгрывался аппетит, то в ней просыпалось желание поболтать. — Не против, — они останавливаются на перекрёстке, ожидая зелёного сигнала. Когда светофор мигает, Андреа смотрит на него и тепло улыбается. — Я тоже сожгла много калорий. — И сна ни в одном глазу. Мне кажется, это отличный по… Словно в какой-то дрянной, замедленной съёмке, он успевает заметить две вещи: то, как лукавство в ставшем слишком родным взгляде сменяется панически растущим ужасом; и яркий свет фар, выхватывающий из темноты салона её будто разом побелевшее лицо. Он даже успевает подумать. Гефест отчего-то очень хорошо запоминает этот момент. Идиотский, но шибко яркий: под коркой мелькает «да сука…», когда он поворачивает голову в сторону гудящего клаксоном грузовика. А потом его сминает, как в попавшей под пресс консервной банке.

***

Сперва Андреа не чувствует боли. Она вообще ничего не чувствует. Мозг, загнанный в состояние шока, живёт своей жизнью, посылая ей разумные на первый взгляд сигналы: попытаться сползти вдоль сидения. Ноги застревают, упираясь коленями в развороченный бардачок, где разлетелись на осколки кассеты, и она чуть наклоняется, с трудом нащупывает кончиками пальцев выпавший из кармана телефон. Она была пристёгнута. Она не помнила, зачем пристегнулась, ведь раньше никогда этого не делала. Экран мобильного устройства разошёлся многочисленными трещинами. Однако телефон работает. Андреа звонит Эдриану и безжизненным голосом, словно на автомате, докладывает обо всём, что видит перед собой, и завершает свою речь фразой «нам нужна помощь». В какой-то момент пальцам становится горячо. Андреа роняет телефон, позволяя ему укатиться обратно, под сидение. Чуть приподняв руку, она начинает понимать, откуда это резкое, дёргающее за подушечки ощущение: ладонь изрезана, а место ушиба — то самое, которое обнаружилось не сразу, когда она с трудом вытянула правую руку из узкого пространства между вмятой дверцей и сидением, — начинало потихоньку гореть и опухать. Возможно, рука была сломана. С каждой минутой Андреа становилось всё труднее шевелить ею, и чувствительность всё стремительней возвращалась к каждой клетке её тела. Гефест пристёгнут не был. Боковое стекло с водительской стороны полностью выбито. Андреа кажется, она даже может различить небольшой осколок, впившийся в его щёку. Ей сложно понять и оценить, как он выглядит, потому что лицо застилает багровое марево. Она не может говорить. Не может его позвать. Андреа не может вздохнуть, её горло словно стискивает невидимая рука, мешающая глотнуть хоть немного кислорода. А ещё она рыдает. Беззвучно. От страха, перерастающего в неконтролируемый ужас. Она не в состоянии контролировать паническую атаку, её трясёт от неспособности хотя бы окликнуть его — не то, что помочь; она себе-то помочь не в силах. Она не может даже дышать. Голова идёт кругом. Слёзы горячим, судорожным ручьём стекают вдоль подбородка и капают на одежду, или Андреа просто хочет надеяться, что это только слёзы. Она боится пошевелиться. Лёгкие рвёт в клочья, ей кажется, что вокруг шеи обернули железную проволоку и затянули со всей титанической силой. Её сковывает и парализует от этого бессилия. Андреа хочет закричать, но… получается только тихий скулёж. Надрывный. Хриплый. И она стонет, как побитая дворняга, каждый раз, когда её тело вздрагивает — то полностью, то какая-то одна его часть, наиболее пострадавшая при столкновении. Как, например, рука. Андреа не знает, почему так происходит. Мышцы в её ладони просто начинают жить своей жизнью, сокращаясь произвольно, а ей остаётся только подвывать в каждую из этих секунд. В какой-то момент у неё получается вздохнуть поглубже. Андреа громко кашляет, давится желанным воздухом, но Гефест не реагирует. Его безмолвия хватает ровно на то, чтобы она, собравшись с силами, вытянула одну руку к нему и нащупала широкую, неподвижную ладонь. Рука у него горячая и скользкая. Андреа стискивает его пальцы так сильно, как только может. Это какое-то время позволяет ей держаться. Не провалиться в спасительное забытье. Она разговаривает с ним мысленно: сама не знает, о чём, но на краю сознания балансируют неясные обрывки фраз и даже, быть может, образов. В конце концов, её настигает беспамятство. Порой Андреа чудится, что она слышит шум лопастей вертолёта, голоса — и, наверное, голос Аиды? — но, вполне возможно, это Андреа только снится.

***

Андреа где-то читала, что душевная боль действует на мозг, подобно физической: одни и те же области мозга активируются как в ответ на болевые ощущения, так и в ответ на сильные переживания. Сперва она с этим боролась. Просто-напросто отказывалась во всё верить. Собственные, перебинтованные ладони не служили для неё достаточным основанием, а потому Андреа до хрипоты кричала на всех, кто попадался ей под руку, требуя отвезти её к Гефесту: когда они увидятся, она всем докажет, что ничего страшного не случилось, и всё, в общем-то, поправимо. — Мне надо! — она сорвалась на Мёрфи, когда тот, в доме Ньюманов, сжал её за плечи и несильно, но ощутимо приложил лопатками к стене. — Эдриан! — Андреа обратилась к тому, стоявшему в дверном проёме; бывший парень крепко стискивал руки на груди, будто хотел уйти в самого себя, и до побеления сжимал ключи от машины. — Скажи ему! — Ньюман смотрел в пол, сжав челюсть так, что на щеках проступили желваки. — Мне надо в больницу! Отвези меня сейчас же! Да пусти ты! — она брыкалась, вырывалась, но Мёрфи только сильнее сжимал её плечи, время от времени уворачиваясь от рук, что то и дело норовили его хлестануть. В беспамятстве. В порыве слепой агрессии. — Сейчас к нему никого не пускают. — Ты меня не слушаешь! — Он в реанимации! — Мёрфи не сдержался тряхнул её с такой экспрессией, что её голова, бестолково мотнувшись, приложилось затылком к стене с глухим стуком. — Он умрёт, Андреа! Умрёт! Ты ничем не можешь ему помочь! Ты там не нужна, — он ещё раз сдавил её корпус, привлекая внимание. Тело под широкими ладонями крупно задрожало. В тот момент в её голове словно щёлкнули переключателем, и стало больно. Больше, чем просто больно. Она осела на пол, вяло цепляясь за запястья Мёрфи, и сотряслась в беззвучных рыданиях. Её, как буйную душевнобольную, пичкали успокоительными. Это помогало заснуть — вернее, отключиться на пару часов, а после она просыпалась, и слёзы сами собой принимались литься рекой. До сего момента Андреа никогда и думать не могла, что человек может столько плакать. Она отказывалась воспринимать это, как правду, но всё равно не могла успокоиться. На третий день ей наконец разрешили приехать в больницу, сказав, что Гефест очнулся. Она чувствовала себя окрылённой до какой-то невероятной степени, и всё, что произошло с ней за эти трое суток, казалось ничем иным, как просто плохим сном. До того момента, пока Андреа не вошла в палату. Она вдруг поняла, что никогда не видела мужских слёз. В кино — да, по рассказам — слышала, но вот так, лицом к лицу… Гефест не смотрел на неё. Он лишь говорил какие-то ужасные, ненужные и неправильные слова о том, что всё их путешествие было одной огромной ошибкой, потому что он в буквальном смысле подставил под удар её, и что этого он не простит себе никогда — сколь мало бы времени ему не было отведено на этом свете. Её потряхивало от нервного перенапряжения, когда она доказывала обратное. Но говорить об этом с Гефестом — всё равно, что пытаться переубедить бетонную стену в её неправоте стоять прямо, недвижимо, в фасаде конкретного здания. В какой-то момент она не выдержала, просто встала и вышла, громко хлопнув за собой дверью. Эдриан уговорил её вернуться. От повторного визита легче не стало. Да и от всех последующих — тоже. Он даже просил её не приходить. Сказав, что ему больно видеть её и осознавать, что она чуть не погибла по его вине. Андреа боролась. Не зная, с чем, зачем и как, но маниакально, одержимо была готова выигрывать эту войну и идти по головам, если понадобится. Аида сказала, Зевс мог бы помочь разрешить эту проблему без потери первого олимпийца. — Так найдите его! — вспылила она в ответ столь экспрессивно, что один из медбратьев обернулся и смерил её возмущённым взглядом. — Если вы не найдёте, значит, найду я, и богом клянусь, я вышибу из него весь олимпийский дух, потому что мне уже терять будет нечего, — проговорила она тише, шипя, точно дикая, рассерженная кошка. За неё извинился Эдриан. Самой Андреа было всё равно, что о ней подумают — даже сама Аида. Фразу о смерти «первого олимпийца» в этом очередном цикле теперь было страшно повторить даже мысленно. Просто для того, чтобы принять. Как факт возможного неизбежного. Как долбанную данность. И никто в этот раз не вытащит тебя со дна, Андреа, и сама ты себя не вытащишь. Потому что тот, кто мог, лежал сейчас на больничной койке, обмотанный капельницами с головы до ног. Ну, давай, помнишь, что ты сказала Тео? Что ты справляешься? Что вывозишь? Как хорошо ты вывозишь сейчас, м? Можешь даже сбегать к Эдриану, поплакаться, а потом порвать на себе волосы или побить себя в грудь, что всё прекрасно, и ты всё преодолеешь. Вот так, качелями. То маниакальный взлёт и абсурд до действий, то падение в бездну отчаяния. Только на кой чёрт, если болит глубже, чем в груди. И уж тем более глубже, чем в волосах. Это в тебе, Андреа. И если он всё-таки не доживёт до того, как они найдут Зевса — жить с этим придётся тебе. Одной. Вот так-то, а. Где теперь вся твоя стальная выдержка? Где те аргументы, которые ты невозмутимо высказывала Тео в лицо? А их больше нет. Они остались там, вместе с раздолбанными в крошево кассетами AC/DC. Андреа словно чувствовала слишком много и ничего — одновременно. Наверное, в какой-то момент её мозг просто-напросто уставал, иссыхал, и на время «отключал» все спектры эмоций. Когда пропал Том, вариантов развития событий было до чёртиков. Она предпочла не паниковать, поверив, доверившись ему, и это было правильно. А теперь развилок всего две. И счёт шёл уже на часы, если не на минуты. На утро следующего дня Андреа пришла к нему с коробкой от полароида. В ней — куча фотографий. Все те снимки, которые они делали вместе. Гефест за рулём. Те самые коты у рыбного ресторанчика. Их первое совместное фото. А здесь Андреа щурится сквозь расставленные пальцы, потому что он захотел сфотографировать её на фоне моря и не учёл, что солнце светит прямо в лицо. Гефест разделил с ней просмотр снимков. По всей видимости, понял, что бороться с её присутствием бесполезно, хотя гложущее чувство вины всё ещё мешало ему взглянуть ей в глаза прямо. Андреа просто хотелось, чтобы он ни о чём не жалел. Ведь она не горевала ни об одной секунде, проведённой рядом с ним. И если бы её спросили: поехала бы она с ним, зная всё наперёд, она бы не колебалась ни мгновения. Она попросила Эдриана принести в палату ноутбук и провод, через который можно подключить устройство к телевизору. Пока Гефест украдкой, с интересом наблюдал, что она там делает, Андреа провернула одну маленькую шалость. К вечеру в палате собрались Том, Афродита, Мёрфи и Эдриан. Андреа прилегла на край больничной койки, осторожно переплела их пальцы и включила телевизор. Приглушённую темноту разбил синеватый свет экрана. В кадре показался Гефест. — Дорогая Андреа, — проговорил он, так привычно нервничая и смущённо поджимая губы. Он обращался к камере, стоявшей на столе, напротив его лица. — Здравствуй. Честно говоря, я понятия не имею, какой сейчас год, и понимаешь ли ты язык, на котором я говорю. Но это видео — оно для тебя. Сегодня двадцать пятое августа две тысячи двадцать первого года. Среда, если это имеет какое-то значение. Я собираюсь позвонить тебе и предложить съездить… кое-куда. Куда — увидишь позже. Если, конечно, ты согласишься. Если нет, то я почувствую себя идиотом и просто удалю это видео. Но я грешу излишним оптимизмом и надеюсь, что тебе всё-таки понравится моя идея. На этом видео — мы. Просто мы. Такие, какими мы были в две тысячи двадцать первом году. Что произойдёт дальше — для меня загадка, — он широко улыбнулся, и в зелёных глазах мелькнули родные, лукавые смешинки. — Как и для тебя сейчас, я полагаю. Но если у нас не получится сохранить этот цикл, и нам придётся встретиться в одной из следующих жизней, я хочу, чтобы ты кое-что помнила. А именно: то, какой ты бываешь беззаботной, радостной, счастливой и… человечной. Мне уже не чуждо ничто божественное, а вот ты пока — это просто ты. Та самая Андреа. И я хочу, чтобы ты оставалась такой как можно дольше. Пусть все эти олимпийские передряги обходят тебя стороной, но при этом… я хочу, чтобы ты не забывала. О том, что ты никогда не была и не будешь одинока. Что рядом с тобой всегда будут верные друзья, которые тебя очень ценят и любят, — он задумался, отворачиваясь от экрана. — Ну, в общем-то, всё. Я не мастер долгих и красивых речей. Давай просто сделаем это. В смысле… — Гефест рассеянно потёр шею, — это — давай посмотрим это видео. Ай, к чёрту, — рука потянулась к экрану, завершая запись. Андреа различила игривый смешок Афродиты. Ей было всё равно — она смотрела на Гефеста. Настоящего, лежавшего рядом с ней. Его губы дёрнулись в слабой полуулыбке. Кадры сменяли друг друга, смонтированные на скорую руку. Андреа ковыряет салат вилкой и рассказывает о том, как мечтает о фуджифильме. — Получилось! Смотри! — девушка в кадре стоит на берегу моря и любуется своим первым снимком. Она поворачивается к камере, но смотрит не в объектив, а на человека за ним, и искренне, широко смеётся. — Ты снял? Это так красиво! Телевизор вещает устройство домика у моря и сам природный пейзаж. Волны с мерным шелестом врезаются в песок и рассказывают истории любви загадочным «ш-ш-ш…». — Я буду бороться, крошка, я буду бороться, чтобы вернуть твою любовь! — Гефест немного — точнее, откровенно много, — фальшивил, перекрикивая играющую в машине песню. — Я буду рядом, я буду рядом! Любовь... — Только любовь сможет сломать однажды эти стены! — девушка за кадром поёт с ним в унисон. — Если бы мы могли пройти весь этот путь с самого начала!.. Сцена меняется, и вот уже Андреа стоит на пляже, пытаясь поймать чайку на полароид. Она негодует, что потратила кучу картриджей, а эти поганые пташки никак не дают ей приблизиться настолько, чтобы получился удачный кадр. Гефест подходит прямо к ней, переворачивает камеру и снимает их обоих. Андреа что-то недовольно бурчит в поцелуй. — Вы только гляньте, какая бука. — Сам попробуй, если такой умный. Андреа сидит к нему спиной, завёрнутая в плед чуть ли не с головой. Видна только растрёпанная макушка и уголок комикса, который она читает. Гефест не подходит к ней, но приближает кадр на телефоне, от чего изображение слегка теряет в качестве и подрагивает. — Тридцать первое августа две тысячи двадцать первого года. Вторник. В кадре — памятник мировому упрямству. Девушка, на первый взгляд, не реагирует, но Андреа замечает, как на мгновение дёргается её голова в порыве обернуться. Гефест вздыхает, но не сдаётся и продолжает: — Памятнику подумалось, почудилось, показалось, звёздочка шепнула и продолжает до сих пор нашёптывать, что у меня есть тайная интрижка с её подругой, которую я успешно скрываю. Луна с Венерой сошлись на Млечном пути и подкинули ей эту шальную мысль, — Гефест за камерой вздыхает. — Андреа. Начнём с того, что, если бы это было правдой, я бы не отдавал тебе своё любимое печенье. А закончим тем, что ты похожа на пузатую рыбу, когда дуешься. — Пружины дивана скрипят под его весом. — Вот так и ухаживай за женщиной... я ей печенье, любимое печенье! От сердца оторвал! А она... Смятая простынь. На экране виднеется полуобнажённая девушка, прижавшая одеяло к груди. Волнистые волосы растрёпаны, губы припухшие, глаза — светятся. Голос за кадром звучит хрипловато и интимно: — А теперь представь, что на дворе две тысячи… двадцать восьмой год, и наши дети нашли эту запись. Что ты им скажешь? Андреа фыркает, отчего непослушный локон спадает на лоб. В нарочито нравоучительной манере она изрекает: — Я не знаю, зачем вам понадобилось рыться в мамином ящике с нижним бельём, но это в любом случае была очень плохая затея. Злым папочкой вас не напугать, но вот мамочка будет в страшном бешенстве, поэтому немедленно выключите это видео и уберите флешку туда, откуда достали! Гефест приглушённо смеётся. — Надеюсь, это самый безобидный файл, который они смогут найти. — Ты уж постарайся спрятать то видео, где мы делаем этих самых детей. Шорохи. Возня. Камера снимает простынь. Гефест снова направляет телефон на неё. — Какой ты видишь себя через пять лет? Андреа неопределённо ведёт обнажённым плечом. Губы трогает мягкая улыбка. Она не смотрит в объектив — она смотрит на него. — Счастливой. С тобой. Яркая вспышка солнечного дня на мгновение вынуждает всех в палате прищуриться. Андреа поднимает взгляд на Гефеста и замечает, что он начал дремать. Чуть поудобней поднявшись на подушке, она садится так, что его голова устало склоняется к её груди. Андреа ласково перебирает его волосы, и в носу на мгновение щиплет от его поверхностного, тихого дыхания. Камера снимает Гефеста, гуляющего по пляжу и подбирающего ракушки. Он отходит достаточно далеко, и Андреа начинает снимать морской пейзаж. Ветер доносит звуки её имени. Андреа оборачивается; объектив ловит мужчину, машущего рукой и зовущего её к себе. Кажется, он нашёл что-то интересное. Рука, лежавшая поперёк её талии, расслабилась. Андреа мягко поцеловала его в лоб, стараясь не задеть глубокий порез, и едва слышно прошептала: — Всё хорошо. Видишь, какие мы счастливые? Не прошло и пяти лет. Она старается чаще моргать, однако горячие слёзы упорно застилают обзор. Из-за них изображение на экране заходится рябью. Мужчина что-то ей кричит. Андреа не слышит. Ветер бьёт в телефон, перебивая звук записи. Что-то ласковое. Или тёплое. Или такое же кристально-чистое, как волны в океане. Андреа обнимает его, прижимает голову к груди, и тихо утыкается губами в макушку. Она едва различимо шепчет: — Видишь, как нам хорошо? Просто-нам. Просто-Андреа и просто-Маршаллу. Андреа чувствует прикосновение Тома к её плечу. Брат хочет сказать, что он рядом. Чувствует и не хочет думать, зачем он это делает. Кадры на экране меняются, но Андреа уже не смотрит видео. В палате затихают все, и слышен только шум прибоя да крики капризных чаек. Грохот входной двери разрывает воцарившуюся тишину так резко, что Андреа вздрагивает на больничной койке. Она впервые видит Аиду настолько запыхавшейся. — Готово. Я успела, — женщина тяжело дышит, словно после настоящего, изнурительного бега. — Зевс… — всё, на что её хватает — это на эфемерный взмах рукой. Она кивком головы указывает на Гефеста. — Он встанет на ноги. Я его из подземного царства достану, если посмеет нам всё испортить.