Только ты

Зима, весьма ожидаемо, самое спокойное время для разведкорпуса. Впрочем, как и в этот раз. Уже в конце ноября последние, завершающие, вылазки за стены не приносили тех же успехов, как летние; солдатам едва ли удавалось преодолеть пять миль, как повозки упорно застревали в рыхлом снеге, совершенно не укатанном и негодном для передвижения. Лошади также упрямились и ворчливо погрязали копытами в непрочном слое. Собственно, именно поэтому горожане предпочитали поносить имя главнокомандующего разведкорпуса в зимний период больше, чем в любое иное время. Прожигая общественные подати, солдаты проживали в тепле и уюте около трех месяцев, в выделенном столицей специальном корпусе, близ стены Сины. Королева Хистория чересчур благосклонна к таким нахлебникам, как разведчики. Однако люди верят, что это лишь прихоть и не особо возражают. Именно зимой каждый год проводится широкое празднование воздвижения великих стен культом. Традиции, предписанные весьма сомнительному празднику, выполняются из рук вон плохо. Никто особо не пытается вникать в смысл и происхождение праздника, или хотя бы как эти стены толком были построены. Горожане лишь находят отличный повод пропустить по лишнему стаканчику, торговцы удваивают цены, конферансье то и дело утаскивают прохожих в цветные шатры, раскинувшиеся по всем улицам, порой нагло хватая за руки. Фестиваль завладевает сладкой атмосферой праздности и порочности, очаровывая своим размахом. Вино дорожает — армия становится придирчивей. Леви, как и в целом разведкорпус, не является желанным гостем на шумных улочках. Да и ко всему прочему, Аккерман также не то чтобы питает любовь к этим распухшим от алкоголя лицам, то и дело попадающимся на глаза в толпе. От них за три метра несет перегаром и мочой, капитан предпочтет провести ночь в хлеве на сене, чем приблизится к такому, мало похожему на человека, пьянице. Последняя вечерня празднования приходится именно на тот день, когда Леви отринул все попытки выходить на улицу. Сумерки уже давно опрокинулись на еще более оживленный город, пытающийся в последние дни разгулья нахвататься побольше, замирая под окнами. Снег мягко, совершенно беззвучно опускается на землю, пролетая мимо окна, в которое уставился Аккерман, подпирая голову обеими руками. Снежинки такие пушистые: поверить в то, что они обжигают морозной свежестью одним своим прикосновением, дается, откровенно говоря, сложно. Леви не сдерживается, и тихонько касается подушечками пальцев холодного стекла, почему-то грустно хмыкая себе под нос. Через стеклянную перегородку доносятся веселые выкрики детей и песни пьяных с улицы. Кажется, кто-то упал в снег. Гостиная едва ли освещается парой канделябров. Некоторые свечи совсем погибают, капая раскаленным сальным воском на чистый паркет, так, что потом отдирать будет крайне затруднительно. Тяжелые капли разбиваются о зеркальную безразличную поверхность. Диван неудобный; пружины больно упираются в бедра и ляжки, заставляя капитана то и дело менять свое положение, недовольно щелкая пальцами. Пледа нет, приходится потирать руками тело, что скверно, но помогало от омерзительно холодного приветствия января. Леви совершенно один, в помещении тихо: это доставляет неимоверное удовольствие, несмотря на, несомненно, неуютные обстоятельства. Склизкое чувство, что вот-вот ему придется покинуть состояние расслабленной меланхолии, раздражало его и без того беспокойно бившееся сердце. — Леви, — сладко тянет Ханджи, по буквам точно растягивая каждый звук. Так приторно умеет только она, продлевая каждую буковку в любимом имени, завораживающе красиво улыбаясь. Зое аккуратно ступает по скрипучему полу так, что ни одна досочка не сумела выдать ее мягких шагов. — Если ты попробуешь сесть рядом со мной, — Аккерман с опаской поджимает ноги, поднимая их на низкий диван, — я тут же спихну тебя на пол. Ханджи заливисто смеется, прикрывая глаза, вскидывая в миролюбивом знаке руки. Леви сразу замечает розовую коробку в правой. — Я не собираюсь участвовать в твоих праздничных увеселениях для умственно отсталых, — он тыкает пальцем в направлении предмета. Леви сполна успел наслушаться от мальцов из корпуса, что кто-то растрепал Ханджи о местной традиции тайно дарить друг другу подарки на день воздвижения стен. Звучит, как забава для детского сада; неудивительно, что Зое всецело посвятила себя ей. — Да брось, — она небрежно присаживается на маленькую скамеечку для ног возле дивана, прямо напротив капитана, — не заставляй мои последние надежды порадоваться кануть в Лету. Аккерман безразлично закидывает голову, дабы всмотреться в посеревшее дерево потолка. Соглашаться на авантюры Зое было легко. Этот случай решил не выделяться. Он лишь обращает к ней свой взгляд, не поднимая головы, снисходительно хмыкает; этого хватает, чтобы заметить лучистые глаза девушки. — Смотри, — она протягивает ему коробочку. Леви, принимая ее в руки, тупо смотрит на крышку, потом на Ханджи: — И? Она вздыхает, широко расставляя ноги, устраиваясь на твердой деревянной поверхности удобнее: — Просто открой. От коробочки приятно пахнет цветами и шоколадом; аромат стойких маслянистых духов Хистории не может быть неузнаваем, Аккерман сразу понимает, что это за коробка. Открывая, наконец, картонку, капитан тихо произносит: — Теперь и у ее величества коробки таскаешь, тебе твоих полупустых ящиков не хватает? Зое вспыхивает, толкая Леви в бок. — Она лично прислала мне конфеты в честь празднования, дурак. Вот коробка и осталась. Внутри лежат мелко нарезанные бумажки серого и желтого цвета, аккуратно свернутые в трубочку. Леви почти умиляется такой кропотливой работе, смягчаясь во взгляде, в движениях и словах. Он понимает, что задавать Ханджи лишние вопросы пустая трата времени — это не поспособствует попытке отделаться от нее как можно скорее — поэтому вручает ей только вопросительный взор. — Вытяни по одной бумажке каждого из двух цветов, — она, очарованно наблюдая, как ее задумка воплощается в жизнь, водит указательным пальцем в воздухе над наполнением «шкатулки». Аккерман молча повинуется, замерзшими пальцами вылавливая по сверточку. Наконец выудив нужные, он вновь поднимает глаза на Зое, тут же сомневается в своей безопасности, беря во внимание ее перевозбужденный от эмоций взгляд и горящие во всю щеки. Она поправляет скользнувшие на переносицу очки и продолжает пояснение: — На желтой записке — вещь, которую ты должен преподнести загадываемому человеку, на серой же — его имя. Леви еще не успел пожалеть о своем решении в очередной раз пойти на поводу у Ханджи, когда, разворачивая серую бумагу, немного шершавую, видит красиво написанную «Э». Сердце пропускает два удара, на третий начинает колотиться как после километрового забега. — Эрвин… — Леви проглатывает буквы имени, произнося что-то невнятное, но Зое успевает разобрать звуки. — Эрвин! — она в восторге хлопает в ладоши, звук мигом разносится по полупустому помещению, заполняя мысли рядом сидящего капитана тяжелым звоном. Радость не передается Леви, он ощущает, как невообразимо холодная кровь от пальцев растекается сперва по кистям рук, после по всему телу, заставляя его ощущать мелкую дрожь. Он все еще держит вторую, неразвернутую записку. — Давай, разворачивай, я уверяю, там нет ничего криминального. Желания писали ребята из сто четвертого, вряд ли им хватило смелости на что-то пугающее, — Ханджи расслабленно махает рукой, остужая лицо, пытаясь отогнать краску. Капитану не остается ничего, кроме того, как взглянуть на оставшееся; почему-то горячее желание узнать, что такого, он теперь должен Эрвину, разогревает даже его замерзшее тело. Тем более, Зое ручается. Он незамедлительно, намного быстрее, чем прежде, разворачивает бумажку, неутихающе нетерпеливо пробегая глазами по неаккуратно написанным буквам: почерк взаправду другой, точно не принадлежит Ханджи. Аккерман вновь теряет доверие к девушке, переваривая язвительно красовавшееся на клочке оборванной бумаги «поцелуй». — Ой, — она прикладывает длинные пальцы к губам. — Поцелуй — не вещь, я не буду выполнять это идиотское предписание, — Леви, смяв бумажку в ладони, кидает прямо в Зое, — Да и к тому же, это получится совершенно не тайно, гений. — Погоди, я согласна, что тут произошла ошибка, — она рассматривает бедный клочок, предварительно развернув его, проверяя буквы, — но ты же уже согласился и, к тому же, вытащил их. Так нечестно. — Плевать я хотел на честность. Аккерман чувствует, как непонятно откуда появившаяся злость, закипает, заставляя его раздраженно жестикулировать. Он изначально знал, что это наиглупейшая затея. — Понимаешь, тогда тебе придется работать на конюшнях каждый день до конца нашей стоянки здесь. Они совсем запущены в последнее время. Ребята отбились от рук, — Ханджи непринужденно кивает головой в ту сторону, где предположительно располагаются конюшни. Мило улыбается, хлопая руками по коленкам, прежде убрав бумажку в карман рубашки, — Но ничего, ты им поможешь.

***

Перспектива не кажется приятной, Леви вовсе не горит желанием стоять между двумя совершенно глупыми прихотями. Однако — несмотря на то, что и то и то можно проигнорировать, потерпеть пару дней распаленные обидой выходки Зое или на худой конец, подговорить какого-нибудь паренька, Эрена к примеру, ходить на конюшни вместо него — имеет смысл сказать, что прямо сейчас Леви стоит напротив двери кабинета Эрвина, прожигая ее взглядом. Кажется, что руки тяжелеют, и приподнять их, чтобы коснуться дверной резной ручки, ощущается самой трудной задачей. Внутри все колется и холодеет, сердце колотится так, что проще услышать собственные мысли, чем голоса из соседней комнаты. Аккерману страшно представить, как он будет выглядеть, как будет смотреть на него, что скажет, что подумает, когда капитан зайдет внутрь, когда толкнет непослушными руками дверь, когда взгляд скользнет по помещению. Он едва ли успевает все-таки обхватить ладонью ледяную металлическую ручку, когда слышит неожиданный хлопок закрывающихся створок шкафа где-то вдалеке; из-за напряжения внезапно для себя резко дергает дверь, наверняка, заставив вздрогнуть даже Эрвина. Но нет. Смит как-то совсем по-домашнему сидит в маленьком креслице около окна, низко наклоняясь над не уступающим креслу в невеликих размерах столиком, полностью покрытым бумагами и картами. Комната дышит теплом и уютом, возможно, дело в камине, который, как-то урча, потрескивает в углу, а возможно в Эрвине, так обычно прикрывшем ноги колючим пледом. Леви склоняется ко второму, когда видит, что тот, перевел внимательный вопрошающий взгляд на него. Еще теплее становится. — Ты чего? — главнокомандующий почти сразу отвлекается на шелестящие в руках бумаги, вникая в написанное лишь частично. Аккерман вспоминает «чего это он» и злость с новой силой раздражается в нем, задевая самые ненужные мысли: он уверенно проходит внутрь. — Дверь закрой, — не отнимаясь от дела, произносит Эрвин. Интонация кричит о том, что предыдущий вопрос остается открытым и ответ вот-вот должен быть услышанным. Леви передергивает от того, насколько он стал понимать, чего от него хочет Смит. — Меня Ханджи заебала, — он, почти не задумываясь, выкладывает такие глупые слова, которые, хотя отчасти и являются правдой, совсем не похожи на то, что ожидал услышать Эрвин. — И ты решил придти непременно ко мне? — Непременно к тебе, — Леви звучит эхом, забывая самого себя. Эрвин смягчается, довольно улыбается, вновь поднимает глаза на Аккермана и тепло поджимает губы. Ему в целом-то все равно, зачем тот пришел к нему, причина, которая некогда могла казаться ему важной, теперь вовсе не имеет значения, потому что все, что имеет хоть какой-то смысл, стоит прямо перед ним. — Тогда можешь посидеть у меня, я не скажу ей, что ты был здесь. —Он улыбается еще радостней, указывая рукой на соседнее кресло, приглашая присесть. Леви садится. Конечно. Иначе и быть не могло, потому что сердце все никак не успокаивается, а мысли не собираются обратно: сил на препирания просто напросто не хватает, и он с уставшим выдохом усаживается в кресло. — Подожди, пока я закончу, пожалуйста. Шуршание листов бумаги и тихое дыхание огня смешалось с веселыми голосами с улицы, сильно приглушенными и отдаленными, в приятную мелодию последнего праздничного вечера. Все кажется слишком простым и ненужным, чтобы принимать во внимание. В комнате сладко пахнет кофе, древесной смолой и пылью, как от старой одежды. Время замирает, как и все существо Аккермана, когда он опять вспоминает для чего он здесь. Взгляд падает на сомкнутые сухие губы Эрвина. Хочется жить моментом –слишком глупо зацикливаться на идиотском действии, возможно, самое время отказаться от него. Но он неосознанно оправдывает свое желание поцеловать Смита. «Поцелуй. Поцелуй. Поцелуй» Он чувствует, как щеки начинают гореть из-за камина, который находится прямо за его спиной; не знает, как скрыть то, что сидеть так слишком горячо. Ерзает в удобном кресле, прикасается костяшками правой руки ко лбу, дабы ощутить насколько все плохо. Ситуация плачевная. Он не знает, из-за чего ему стало еще горячей, почему в груди растекается отвратительный жар, заполняя собой все здравомыслящее, когда замечает, что хлопковая рубашка Эрвина расстегнута на две пуговицы больше чем следует. Придурок. — Леви, подойди на секунду, — зажимая между большим и указательным пальцами очередной листок, Смит неосознанно похлопывает по подлокотнику кресла, подзывая к себе капитана. Аккерман едва не запутывается ногами в пледе, спускающимся с колен главнокомандующего, когда становится по левую сторону от мужчины. — Как думаешь, стоит разделять арьергард на четыре части? Твоих ребят не так уж и много, подумай над этим, — Эрвин проводит пальцем по позициям солдат, указанным на плане следующей вылазки, которая предстоит разведкорпусу через два месяца, — В таком случае Армин остается без пары, а Микасу вовсе придется ставить в авангард. Леви незаметно облокачивается на ручку кресла, почти присаживаясь на нее. Ему совсем не хочется заботится о Микасе, которая, к тому же, вполне вероятно, может заменить весь авангард в одиночку. Тем более, когда до разведки еще более пятидесяти дней, тем более, когда мысли упорно не хотят находить ответ на заданный вопрос, тем более, когда он плевать хотел на эти гребаные бумажки. Аккерман слегка поворачивает голову в сторону Смита и замечает, что тот совсем близко. Однако он слишком увлечен рассказом о том, что бедный Армин не справится без сильной поддержки и его следует определить в крайний левый фланг, ближе к центру, с Ханджи и собой, чтобы заметить не совсем честное движение Леви. Слова Эрвина упорно не хотят определяться в его голове как что-то понятное, и он просто напросто довольно вникает в их звучание. Ему до чертиков нравится то, как мужчина произносит слова с ударной звучной буквой «а», как красиво смыкаются губы при «м». Аккерман достаточно близко, чтобы ощутить любимый запах одеколона. Приятно. Что если стоит просто оставаться здесь до конца времен, слушая речь Эрвина и вникая в смысл теплой комнаты. Что если его предназначение просто быть так близко к этому человеку, как он ощущает эту близость сейчас. Что если, они просто встретились не в нужное время. — Что думаешь? Смит чересчур разгорячено поворачивает голову к Леви и чувствует, как перехватывает дыхание, когда задевает его нос своим. Так рядом, что не верится, что Аккерман настоящий, что все время этот человек был живым и был рядом. Существование Леви затмевает существование всего мира. — Я прослушал, — Леви даже не дергается, лишь прикрывает глаза, чувствуя, как пунцовая краска разжигает кожу теперь еще и на ушах. Ему хочется улыбнуться всему комизму ситуации, но он лишь поджимает губы, приковывая свой взгляд к Эрвину. Слишком поздно отступать, слишком страшно признавать, что он сам этого хочет. Да, он упустил тот момент, когда можно было действительно оказаться от этой затеи, потому что, чтобы отринуть это, ему понадобилось бы никогда не встречаться с Эрвином и его ебаными голубыми глазами. Леви аккуратно кладет ладони ему на щеки. Смит чувствует, какие они холодные и грубые, но за тем и возлюбленные. Время ощущается совсем иначе. Обжигая своей стремительностью, Аккерман мучительно медленно приближается к таким любимым губам, наконец, прижимаясь к ним своими — обветренными и обкусанными. Поцелуй какой-то скомканный получается, совсем не правильный и не складный. Совсем не такой, коим он должен был выйти. Губы лишь на секунду размыкаются, когда Смит, едва успев осознать свой следующий поступок, вновь целует Леви. На этот раз сам, на этот раз по-настоящему честно, на этот раз так, как целуют самых любимых жен и мужей. Аккерману кажется, глаза щиплет от слез, хотя они закрыты и совершенно сухие. Он глубоко точно ощущает тоску, наполняющую его все больше с каждым мгновением поцелуя. Совсем лишнего, но такого нужного. Нет. Ему приходится по душе ощущать близость Эрвина. Ему доставляет удовольствие чувствовать, как он тянется к нему, протягивая руки к его телу. Ему до головокружения нравится, как соприкасаются их губы. Однако что-то не так, что-то ложно, и само непонимание сущности этого гложущего чувства, побуждает тревогу выть с новой силой. Леви ощущает, как Смит слегка перекинулся через подлокотник кресла, только для того, чтобы продолжить поцелуй. Это заставляет стук сердца застрять в ушах, а сухой жар возбуждения перекинуться на все тело. В голове застревает только одно безукоризненно искренне созвучие букв: «Эрвин». Призрачное раздумье пробегает где-то совсем рядом, и теперь Аккерман нерушимо уверен, что при любом раскладе судьба всегда будет подкладывать ему серые записки с красивой буквой «Э». Иначе и быть не может. Легче становится. Сомнения и тревога, перемешанная с горячей любовью, будто перестают сковывать грудь. Мягкий, совсем тихий вдох знаменует это. — Думаю, ничего не случится, будь Микаса хоть в самом начале авангарда, — Леви только сейчас ощутил на своем левом предплечье теплую руку Эрвина, которая трепетно нежно его сжимает, еле заметно поглаживая большим пальцем. Голос звучит безупречно, почти так, как всегда, почти так, как если бы секунду назад он не целовал Эрвина Смита, путаясь в себе. Он понимает, что самое время уходить, пока осознание суровой действительности окончательно не разрушило всю прелесть момента. За окнами совсем затихло. Леви не помнит, как оказался у двери, перед глазами светится лишь недоуменный, но почти счастливый взгляд Эрвина. Не верится. Когда Аккерман легко стучит дверью об косяк, Смит, опоминаясь, зовет его. — Леви. Какое у него красивое имя на самом-то деле, получается. Или оно такое только, когда звучит из уст Смита? Верить в то, что сегодня лишь начало, пока что не получается. Вернувшись в холодную гостиную, Леви замирает. Небрежно проводит рукой по губам, будто вытирая их. Они, в точности, как и щеки, горят как при самом сильном бреде. «Ошибка. Все это ебанная ошибка» Он закрывает лицо руками, сжимая в руках волосы. Он почти ненавидит себя за то, что даже сейчас, осознавая всю неправильность поступка, он понимает, что повторил бы это, если бы ему дали такую возможность. Он определенно точно видел запрятанное за недоумением счастье в мутных глазах Эрвина. Леви не жалеет, но при этом и не убивается в пленительной радости. Когда, он проходит к дивану, взгляд падает на ровно сложенную, как и все остальные записки из коробки Ханджи — черт бы ее отодрал — бумажку, почти незаметно лежащую у ножки той самой скамеечки, на которой сидела девушка. Вероятно, выпала из коробки. Леви убеждается, что это совершенно не та, которую доставал он, ибо эта совершенно не мятая, да и ко всему прочему, ту Зое самолично убирала к себе в карман. Капитану хочется посмотреть, что могло ждать его вместо Смита. От мысли, что судьба могла подкинуть ему имя самой Ханджи или, упаси Бог, кого-нибудь из его собственного отряда, передергивает. Ему снова становится холодно, когда он осознает, что он не пошел бы на нечто подобное, будь там иное имя. Будь там не Эрвин. Разворачивая бумажку, он все же убеждается, в том, что медленно сходит с ума. — Блядь. «Эрвин» Ему не понадобилось и доли секунды, чтобы догадаться, что выбора не было. Что, выбирая между разным, он бы получил красиво завернутое имя главнокомандующего. Что других то имен там и не было. Что… — Ханджи! — Леви зовет ее слишком громко. Так, что наверняка, сам Смит услышал.