Под твоей защитой

Ночи, когда Му Цин приходит к нему сам, Фэн Синь ценит больше прочих. Тот всякий раз ершится, язвит и держит оборону до последнего, несмотря на то, что сам проявил инициативу. Упорно притворяется, что во дворец Наньяна его привели дела, хотя оба прекрасно знают: будь это так, генерал Сюаньчжэнь не пробирался бы, точно вор, через окно, а вошел бы через главный вход. Оба прекрасно знают, к чему ведет желание, пусть и подернутое завесой притворства. В покоях темно; лишь одинокая свеча на столике у кровати озаряет их дрожащим мерцанием, да лежат на полу тусклые полосы лунного света, проникшие сквозь резные, затянутые бумагой ставни. Вернувшийся с затяжной миссии Фэн Синь, уже омывшийся и переодевшийся в тонкие ночные одеяния, сидит с ногами на постели и цедит жасминовый чай, рассеянно глядя на свечной огонек. Уже настал час Тигра, и не хочется нарушать покой Му Цина, хотя ничего не хочется сильнее, чем оказаться сейчас в его объятиях. Восьмисотлетний Бог Войны чувствует себя шестнадцатилетним влюбленным мальчишкой — как тогда, в Сяньлэ, когда он, впервые повздорив с донельзя раздражающим слугой наследного принца, с удивлением обнаружил себя прижатым после короткой драки к земле и, глядя в блестящие гневом черные глаза, ощутил не злость, не горечь поражения, а восхищение и… что-то еще. …Теперь, спустя столетия, он наконец может касаться его не только в драке. Ставни с треском распахиваются, как от ветра, и Фэн Синь вздрагивает от неожиданности. Любой другой на его месте инстинктивно схватился бы за оружие, но он, поняв, в чем дело, лишь счастливо улыбается: — Я думал, ты давно спишь. Генерал Сюаньчжэнь легко перемахивает через подоконник и останавливается в двух шагах от Фэн Синя, сложив руки на груди и немигающе глядя в глаза. В темных радужках отражается пламя свечи, и Фэн Синь в который раз готов сдать все свои бастионы за один только этот взгляд. — Мне сказали, ты был ранен, — без обиняков произносит Му Цин. Даже в полутьме Фэн Синь отмечает его напряженную позу и сведенные к переносице тонкие брови. Улыбка сама собой становится шире — но в то же время сердце дергает виной за то, что он послужил причиной беспокойства Му Цина. — Ерунда, царапина. Кто тебе сказал? — У меня свои источники, — уходит от ответа Му Цин и тут же требует: — Покажи. — Так не терпится, чтобы я разделся? — радостно подначивает Фэн Синь, протягивая к нему руки. Му Цин закатывает глаза и садится рядом, ловко уворачиваясь от объятий. Фэн Синь испускает тяжелый вздох. — Ты невыносим… Меня лишь вскользь зацепили в плечо. Рана уже затянулась. В доказательство своих слов он стягивает рубаху с левого плеча. Все так же хмурясь, Му Цин берет свечу со столика и подносит ближе, освещая длинный, но неглубокий белый шрам — действительно ерунда, к утру и следа не останется. Цокнув языком, Му Цин осторожно касается его кончиками пальцев, проводя по всей длине. Пальцы Му Цина прохладные, но от прикосновения по телу разбегаются горячие мурашки. Фэн Синь шумно сглатывает, следя глазами за этим движением. У Му Цина изящные узкие ладони, больше подходящие богу литературы; они кажутся совсем маленькими по сравнению с широкими мозолистыми ладонями Фэн Синя, но сабля в этих руках лежит куда естественнее кисти, а холеные пальцы способны свернуть шею в одно мгновение. Грубая сила, скрывающаяся за почти женственной красотой, завораживает, как завораживает и нежность, скрывающаяся за напускной язвительностью. И если первое для Фэн Синя никогда не было секретом, то от второго каждый раз в изумлении замирает сердце. — Почему ты так неосмотрителен? — тихо спрашивает Му Цин. В его голосе — ни следа от прежней напористости. Фэн Синь пожимает плечами. — Мы — боги войны. Ранения неизбежны. Ты же сам прекрасно это знаешь. — Еще я знаю, что ты каждый раз бросаешься в бой, как сорвавшийся с цепи пес. — Му Цин возвращает свечу на столик и вздергивает подбородок, отвернувшись от Фэн Синя. В теплой полутьме его резкий профиль кажется мягче, а на щеках трепещут длинные тени от ресниц. — Это называется боевой стиль. — М, ясно. — Волновался за меня? — Фэн Синь все же сгребает его в объятия, отводя в сторону высокий ворот и утыкаясь носом в изгиб шеи. — Пф. Еще чего. Рука Му Цина ложится ему на голову, перебирает волосы, распуская тугой пучок, легко проводит ногтями по затылку, вызывая во всем теле знакомое томление. Фэн Синь тихонько мычит от удовольствия, водит носом по шее Му Цина, оставляя аккуратные — пока что — поцелуи там, где тот наиболее чувствителен. — Зачем тогда пришел посреди ночи? — жарко шепчет он, крепче сжимая талию, так мучительно скрытую под плотными слоями одежд. Руки сами собой тянутся к хитроумным застежкам на поясе, быстро разгадывая знакомую уже головоломку. Му Цин выдыхает ему в затылок и жмется было ближе, но вдруг, словно вспомнив о чем-то, отстраняется; Фэн Синь издает разочарованный стон. — Я пришел по делу. — Ну так давай уже к нему приступим, а? Или тебе так нравится меня дразнить? — Фэн Синь жадно тянется за поцелуем, но вместо желанных губ встречает лицом твердую ладонь, которая отпихивает его в сторону, точно нашкодившего щенка. — Я серьезно, — Не обращая внимания на гневное сопение, Му Цин лезет за пазуху и, достав что-то оттуда, протягивает Фэн Синю. — Что это? — хмурится Фэн Синь, с ужасом предполагая, что Му Цин и впрямь мог прийти по делу, не имеющему отношения к постельным утехам. Он берет свечу и присматривается: на ладони Му Цина лежит что-то круглое и блестящее, похожее на широкое золотое кольцо. — Это… — Му Цин внезапно краснеет и продолжает уже шепотом: — С-серьга. — Серьга? — Да. Возьми. Все еще ничего не понимая, Фэн Синь осторожно берет украшение двумя пальцами и чувствует исходящую от него мощную духовную энергию. Это самая простая и неприметная золотая серьга — но острый глаз лучника сразу подмечает выгравированное на внутренней стороне защитное заклинание, и Фэн Синя наконец прошибает осознанием. — Защитный амулет? Ты… сам его сделал? Му Цин едва заметно кивает, упорно глядя в сторону. — О. Нежность, взметнувшуюся внутри, невозможно облечь в слова: Фэн Синь лишь молча водит пальцем по гладкому металлу, всматривается в нежданный подарок — символ невысказанных чувств. Му Цин такой закрытый, он никогда не говорит о своей любви, делая вид, что все, что происходит между ними — не более чем новый способ разрешения конфликтов, и никакой привязанности нет и в помине. Но этот искренний жест говорит совсем о другом, он настолько явно подтверждает взаимность, что Фэн Синь, и так о ней знавший, все равно чувствует, будто мир обрушился ему на голову. Безмолвное признание «ты дорог мне, и я хочу, чтобы ты был в порядке» отдается в теле учащенным сердцебиением. — А-Цин, — выдыхает он, и, крепко сжав серьгу в кулаке, другой рукой притягивает к себе Му Цина за затылок. Он вкладывает в поцелуй всю любовь, всю страсть, зревшую в нем долгие столетия, находившую выход лишь в громких обвинениях и болезненных драках, пока ей наконец не проложили верное русло. Он зарывается пальцами в густые мягкие волосы, толкается языком в чужой рот, и Му Цин обнимает его за шею, так же страстно целуя в ответ. — Почему именно серьга? — спрашивает Фэн Синь, когда они, тяжело дыша, с трудом отрываются друг от друга. — У меня ведь даже уши не проколоты. — Потому что… так хотя бы не потеряешь ее, болван безответственный. Губы Му Цина припухли, лицо раскраснелось, глаза лихорадочно блестят, но он все еще пытается быть саркастичным, и Фэн Синь соврал бы, если бы сказал, что это ему не нравится. Он любит в Му Цине все. — Поможешь вдеть? — шепчет он, коротко целуя его в уголок губ, в скулу, в кончик носа. Му Цин кивает. — Подержи свечу. Ловкие и умелые пальцы сжимают мочку левого уха и одним быстрым движением пронзают серьгой нежную плоть. Фэн Синь почти не чувствует боли — боги войны к ней привычны — но все же непроизвольно морщится. — Больно? — обеспокоенно спрашивает Му Цин, защелкивая замочек украшения. — Уже нет. Му Цин придирчиво рассматривает результат своих трудов — и вдруг, коротко улыбнувшись, склоняется ближе и ловит ртом мочку уха, слизывая выступившую в месте прокола каплю крови. Фэн Синь едва не роняет свечу, лишь чудом умудряясь в последний момент поставить ее обратно на столик. — Ч-черт, Му Цин… Му Цин не отстраняется — продолжает дразнить чувствительное ухо, цепляет языком колечко серьги, легко покусывает мочку — а руки его уже жадно скользят по телу Фэн Синя, распахивая рубаху, касаясь напряженных сосков. Му Цин — катастрофа, стихийное бедствие, он всего за мгновение способен подчинить грозного юго-восточного бога своей воле, пробить самую крепкую его оборону — если бы тот, конечно, оборонялся. Фэн Синь предпочитает другую тактику — и, обхватив его обеими руками, роняет на постель, переходя в активное наступление. Шуршат одежды, звякают застежки — их много, всегда слишком много, потому что Му Цин никогда не откажется полностью от своей брони. Но сейчас он сам помогает Фэн Синю избавить себя от нее, сам выпутывается из тяжелых одеяний, обнажая молочно-белую кожу, так манящую покрыть ее следами любви. Вздрогнув, гаснет свеча, оставляя луну единственным свидетелем их неудержимой, но нежной страсти. …После они лежат, сплетясь руками и ногами, обжигая кожу друг друга влажным неровным дыханием. Пальцы Му Цина ласкают лицо Фэн Синя, то и дело словно ненароком касаясь подаренной серьги, украшающей левое ухо. — Спасибо, — шепчет Фэн Синь, — что волнуешься за меня. — Кто тут волнуется. — Мне это важно. Ты важен. Му Цин молчит, и лишь легкий вздох выдает, что он все слышит. Впрочем, Фэн Синь и не ждет ответа. Он знает. Даже без серьги знал. — А-Цин… Знаешь, что еще защитит меня во всех предстоящих битвах? — М? — Мое стремление вернуться домой. К тебе. Я л… Его затыкают поцелуем — страстным, грубым почти, поцелуем-предупреждением о запрете на такие откровенные слова, смущающие пуще даже того, что они делают друг с другом под покровом ночи. Фэн Синь не возражает. У них впереди вечность.