Guns for hands

      Как же приятно после школы вернуться домой, чтобы часик-другой побездельничать перед выполнением горы домашнего задания. И все бы хорошо, если бы дикие вопли и жутко громкая музыка из соседского гаража не били по мозгу. Чуя терпел подобный беспредел почти каждый день уже второй месяц, но сегодня чаша терпения не просто переполнилась, она набирала скорость в полете, стремясь разбиться о голову Дазая Осаму, который этот шум производил.        –Дазай, а ну открывай эту гребаную дверь или я ее вышибу нахрен и выключу музыку сам! – орал Накахара, стоя у дверей большого гаража.       Никто не открывал, поэтому парень решил настойчиво постучать. Нет ответа. Тогда к рукам присоединилась правая нога, и стук стал способен перебить музыку внутри помещения. О чудо, стало тихо.       –Да все-все, хватит колотиться, сломаешь двери– сам перед моей мамой объясняться будешь, – парень с петлей на шее стоял у входа в гараж и безмятежно глядел на недовольного соседа.       Для первой встречи, будь она таковой, это было бы слишком. Но Осаму Дазай и Чуя Накахара были знакомы с четырех лет и даже какое-то время были теми, кого можно назвать друзьями. Дело в том, что Осаму жил в Аомори с самого рождения, Чуя же до поступления в школу довольно часто здесь находился, приезжая в гости к отцу, который развелся с его матерью после трех с половиной лет брака, а с началом учебы стал появляться в городе только на каникулах. С детства рыжеволосый мальчишка был самым настоящим сорванцом, чинившим множество проделок в школе, хотя учителя его любили, ведь он был довольно обаятельным и весьма не глупым. Последняя его выходка закончилась исключением из школы, поэтому Накахара принял решение перевестись в школу в префектуре Аомори, где жил его отец Кэнсукэ, надеясь, что с дисциплиной тут не так строго. Дазай посещал другую школу, был примерным учеником и идеальным сыном, друзей у него не было, людей в целом он сторонился. Потому что его так воспитали, потому что так было проще.       –И что ты делаешь? – Чуя хоть и пребывал в шоковом состоянии, но дар речи не терял никогда.       –Я хочу написать песню, но ничего не выходит, – последовал невозмутимый ответ.       –И зачем тебе эта веревка на шее, галстуки уже не вдохновляют?       –Может, зайдешь, Чуя? Вроде не чужие люди.       Внутри было даже уютно, очень чисто, кое-где валялись листы бумаги, посередине помещения стоял внушительный стол из дерева с тремя ящичками. Из инструментов Чуя увидел большой синтезатор, акустическую гитару, бас гитару и стойку с барабанами у дальней стены. К ним он и направился, потому что только там можно было куда-то сесть.       –Чего ты на мое сокровище пялишься? –спросил Осаму, заметив, что Накахара внимательно рассматривает барабаны.       –Сокровище? Ты их на помойке нашёл?       –Я их сам купил,– какое неуважение, если б этот рыжий знал, сколько Дазай экономил ради этой покупки.       –Да уж.       –Ты все равно в этом не разбираешься, не лезь.       –Кто сказал, что не разбираюсь? – этот парень пытается доказать, что он крутой?       –Неужто играть умеешь? – сам Дазай умел отбивать отдаленно похожие на нормальные ритмы, поэтому перспектива найти учителя казалось привлекательной, пусть для этого и придется общаться с людьми.       –Ну...вообще-то нет, но уверен, что в этом ничего сложного, – так говорят дилетанты. Или самоуверенные идиоты. Похоже, Чуя совмещал в себе оба качества.       –Ха-ха, ты серьезно? Окей, тогда давай поспорим: научишься играть за месяц...возьму тебя к себе в группу, – какая группа, Дазай, опомнись.       –У тебя есть группа? И сколько вас? – быть в центре внимания Чуе нравилось, а группа могла этому поспособствовать.       –Я, моя персона и я сам, – еще один самоуверенный идиот, они друг друга стоят.       –Хорош ансамбль, ничего не скажешь. А что играешь, пишешь?       –Так сразу я тебе все и рассказал, – возмутился Осаму, – сначала пройди тест на готовность присоединиться к потенциально лучшей группе тысячелетия, а потом спрашивай о подробностях.       –Ладно, я готов поспорить, вот увидишь, я тебя удивлю. А сейчас я пошел делать домашку и чтоб больше ни единого вопля, серьезно, ты задрал шуметь каждый день.       –А ты не слишком наглый для такого коротышки? – Дазая забавляла пассивная агрессия Чуи, потому что в его воспоминаниях он был больше веселым задирой, чем агрессивным тираном.       –Мне 17, я еще расту! Все, увидимся через месяц в это время, на этом же месте, и я покажу тебе свое мастерство. И потише здесь, иначе я все твои трофеи с помойки на кусочки покрошу.       Накахара вернулся домой с намерением сделать быстро все задания на дом и написать своему школьному другу с просьбой воспользоваться барабанами его брата и утереть нос Дазаю во что бы то ни стало.       Месяц для Чуи пролетел удивительно быстро, вероятно, на это повлияло новое увлечение, а он действительно увлекся освоением игры на барабанах, азарт отошел на второй план, во главу угла встало желание. Желание творить и учиться, создать что-то такое, что можно было бы назвать шедевром на миллион долларов.       После школы 11 ноября Накахара пришел в гараж к Дазаю, полностью уверенный в своем успехе. Он сел и начал играть. Получалось очень даже сносно, но в какой-то момент Чуя будто потерял чувство ритма.       –Ты точно весь месяц учился? – Дазай не злорадствовал, но ему было приятно уязвить гордость соседа.       –ЭТО ТВОИ БАРАБАНЫ УШЕРБНЫЕ ВИНОВАТЫ, – кажется, Чуя был расстроен своей неудачей.       –Плохому танцору...–начал Дазай, но Накахара его тут же перебил.       –Щас я этому танцору яйца откручу и буду вместо палочек использовать, – он уже закипал от несправедливости произошедшего – все было идеально на вчерашней репетиции.       –Зачем ты так жесток с собой?       –ДАЗААААЙ, А НУ ЗАВАЛИЛ ХЛЕБАЛО, Я ЗАНОВО СЫГРАЮ!       –Да ладно ты, не заводись. Хотя я такой горячий, тут не мудрено, – Осаму определенно нравилось выводить Чую из себя, потому что тот не переставал быть милым, даже злясь.       –ДАЗАЙ!       –Да все-все.       То ли эмоции дали толчок к более убедительной игре, то ли Чуя приноровился к откровенно потрепанным барабанам Дазая, то ли еще бог знает что, но вторая попытка была действительно удачной, Чуя не ошибся ни разу, даже выдал приличную импровизацию в конце, и Дазай признал его победу в споре.       –Тест я прошел, теперь показывай песни, – это прозвучало как приказ, Дазай такое не одобрял.       –Эти тексты не для твоих любопытных глаз и слабых нервов, – Осаму держал себя в руках, но подобное обращение неприемлемо.       –То есть я должен просто поверить тебе на слово, не зная даже концепции группы?       –Предположим.       –Нет, не предположим, блин. Я тебя не понимаю, в чем проблема показать хотя бы одну песню?       –Ты просишь без уважения, – Дазай говорил это серьезно, потому что к собственным текстам относился трепетно, берег их от посторонних глаз.       –Чего? Хочешь сказать, что ты лучше меня? Что твои песни настолько распрекрасные, что простому смертному не понять? Да с таким отношением ты так и останешься один в своей группе мечты.       –А кто сказал, что я против? Мне нужен второй участник, чтобы разбавить аранжировку, с…       –Ты дурак или прикидываешься? Если мы будем играть вместе, я так и так твои песенки услышу, идиот, – теряя терпение, Чуя становился максимально логичным и рассудительным, поэтому чаще всего именно он выходил из спора победителем.       –Хватит оскорблениями разбрасываться, карлик. Всему свое время. Давай так: назначим репетиции на среду и воскресенье здесь, в гараже. Ну, скажем, в пять вечера.       –Ладно, будь по-твоему, психованный.       –Кто из нас еще…       –Замолчи. Я пошел. До воскресенья. Настраивайся.              Но ждать до воскресенья не пришлось. Обычно Накахара возвращался из школы позже Дазая, поэтому, подходя к дому, он уже слышал бесконечные потоки музыки и другого шума из гаража на соседнем участке. Но сегодня Чуя вернулся раньше. В гараже было тихо. Удивительно тихо, это казалось неестественным. Парень даже решил сегодня заняться домашним заданием на свежем воздухе. Он уже заканчивал с алгеброй, когда услышал первые звуки из гаража. Дазай все это время был там? Сначала это были беспорядочные аккорды, подбираемые на акустической гитаре. Спустя минут пять этих исканий послышался голос играющего. Он был таким же, как и в обычном разговоре, но совершенно другим. Слова, которые пел Дазай превращали его голос в единый поток прекрасных звуков, несших печальный смысл. Он пел о смерти, о жизни, о надежде и свободе, о возможностях и запретах. Это было удивительно, потому что до этого Дазай вопил только существующие песни малоизвестных японских групп. Сегодня же песня имела иное звучание, которое доставало до глубин разума.       –It's time to say goodbye       To the earth and now my worthless life       'Cause everything I've ever made       Is dead now       Inside the grave       I just don'twanna be       So many things       And now that I see       I just wanna sing       I just wanna breathe       I just wanna fly       I just wanna close my eyes       And take in the sun       And take in the air       I just wanna run       And murder my care       I wanna believe that I will be free elsewhere.       –Поэтому ты не согласился мне показать свои тексты?– Чуя дождался конца песни, тихонько подойдя к приоткрытой двери гаража.       –Твою мать, Накахара, что ты здесь делаешь? – Дазай сначала опешил, потом разозлился.        –Я просто услышал, как ты поешь. Не хочу этого признавать, но должен: ты талантлив. Но явно несчастен, – Чуя говорил искренне, надеясь услышать что-то еще.       –Больно мне нужно твое мнение. Да и кто счастлив, если так подумать?        –Я...       –Вот поэтому ты такой противный. Малорослый дебил, подслушивающий соседей, –зря, конечно, Осаму так набросился на Чую, потому что именно эту песню он и собирался показать соседу в конце недели.       –Дебил здесь только ты, раз не в курсе, что тебя и с нашего участка слышно. Я тебя похвалил вообще-то, а ты опять на меня ведро дерьма вылил, кто ж тебе так насолил в жизни?       –Жизнь.       –А…Но ты же вроде в полной семье живешь, не голодаешь, одет.       –А ты думаешь, раз их двое, то все в ажуре? Раз они оба живут со мной под одной крышей, мне сразу не хочется веревку на шею накинуть? – Дазай говорил раздраженно-обреченно, выпуская на волю ежедневные мысли, усердно загоняемые в клетку с табличкой «грех жаловаться, лучше молчи».       –Ладно, прости, я ничего о тебе и твоей семье не знаю.       –Вот именно, поэтому воздержись от комментариев. Но раз уж ты попал на незапланированную демонстрацию песенного творчества имени меня, то отвечай: как тебе такая концепция группы, о которой ты так переживал.       –Пессимистично. Но красиво. Еще что-то есть? – они сменяли гнев на милость так быстро, будто предшествующая мирному общению агрессия была просто междометием.       Следующие часа три Дазай делился своими идеями и имеющимися текстами, встречая в глазах Чуи восторг, уважение, страх и недоверие одновременно. Все дело в тех песнях, которые писал Осаму– они были по большей части депрессивные и о суицидальных наклонностях. Да, Дазай писал о себе и своей жизни, от этого осознания становилось еще более грустно. Но парни пришли к выводу, что начнут работу над музыкой, на которую можно положить все эти тексты.       Чем больше Дазай думал о музыке, тем больше он уходил в себя, пытаясь отыскать что-то новое и интересное, тем больше он расстраивался, когда рифмы были слишком банальными, а метафоры прозрачными. Поэтому Осаму стабильно на следующий день после репетиций с Накахарой долгое время проводил в ванной, истязая свое тело лезвиями, потому что был уверен: боль и сильные эмоции обязательно приведут к чему-то хорошему, ну или он просто умрет и писать больше ничего не придется, станет легко и свободно. Естественно, показаться перед матерью с исполосованными глубокими порезами руками он не мог, поэтому начал заматывать руки бинтами, оправдывая это чем-то вроде «мне кажется, у меня растяжение».       –На обеих руках сразу связки потянул? Не надо меня обманывать, Осаму, – повторяла Дазай-сан чуть ли не каждый день с тех пор, как ее сын впервые спешно укрыл от ее глаз забинтованные руки.       –Да, просто неудачно переставлял синтезатор и упал, – слабое оправдание, но придумывать нечто более вразумительное не было желания, да и оставалась вера, что он сохранил репутацию честного ребенка.       Но, видимо, не сохранил. Отправив сына на рынок за продуктами, Ояма Цусима направилась прямиком в гараж с целью выяснить причину подавленного состояния и замотанных рук Осаму. Еще до того, как вверить подростку в пользование отдельное от дома помещение, родители решили сделать дубликат ключей. На всякий случай. На подобный случай. Но Дазай все продумал заранее, когда только просил гараж, поэтому каждый раз проводил в своей мини-студии «зачистку» всего запрещенного.       –По-моему, мама что-то подозревает, – сказал Дазай Чуе на одной из субботних репетиций.       –Что именно, что ты долбоеб? Не хочу тебя расстраивать, но об этом все знают.       –Придурок, я серьезно. Она заходила в гараж и явно проводила здесь обыск, – Осаму даже не так злился на язвительность Накахары, потому что теперь его заботила только осторожность.       –Как ты узнал?       –По сдвинутым вещам. Она постоянно пристает ко мне с вопросами о бинтах на руках…       –Кстати, почему ты их не снимаешь? Я думал, это, типа, ты стиль решил сменить таким дурацким способом, – Чуя выглядел заинтересованным, хоть и пытался это скрыть.       –Продолжай считать, что это мой новый имидж, – Дазай не собирался рассказывать Накахаре о своих попытках прекратить одно из страданий: муки вдохновения или жизнь.       На следующий день родители Дазая уехали к бабушке на пару дней, отец даже взял три отгула, поэтому Осаму наслаждался одиночеством и использовал все его преимущества. Он смог написать одну песню, что его несказанно порадовало, поэтому вечером он решил принять ванну вместо обычной репетиции и прогона всего имеющегося материала. Свет он не включал, музыку тоже– решил отдохнуть от всех внешних шумов. Но Чуе, который вообразил себя сталкером, показалось странным, что у соседей так тихо, ведь он видел, что в машину садилось двое, значит, его коллега по группе должен быть дома, должен привычно буянить и производить кучу звуков одновременно. Этого не было. Весь вечер Чуя ждал чего-то, но в 23:30 он не выдержал и пошел к соседям. Двери ему никто не открывал, голос не подавал. Что же делать? Правильно, лезть в чужой дом незаконно через кухонное окно! Благо он был миниатюрным парнем, даже умудрился ничего не уронить, пока залезал. В доме Дазая было чисто, темно и пахло мылом или шампунем, поэтому Чуя направился в ванную комнату, хоть и не знал, где она находится, ведь Осаму ни разу не приглашал его в гости, а чаем поил в гараже. Ванная обнаружилась на втором этаже.       – О, привет, Чуя, какими судьбами? А я тут решил ванную принять, – сказал Дазай с глупой улыбкой на лице, слегка затуманенным взглядом и лужей крови на полу, в которую мерно падали новые капли, сбегая вниз по руке, перевалившейся через бортик.       –ДАЗАЙ, ТЫ КОНЧЕННЫЙ, –Чуя буквально завопил от увиденного, кинулся к Осаму, который залез в ванную в одежде, и усадил его на полу, –Где аптечка?       –В шкафчике под раковиной.       Накахара достал из указанного места тяжелый чемоданчик, пахнущий лекарствами, вытащил бинты, левомеколь и оксидол*(oxydolebisuyakuhinkako), чтобы обработать эти ужасные порезы на руках Дазая.        –Чуя, давай договоримся: ты не лезешь ко мне со своими советами, а я...ну вот чего ты хочешь?– Дазай начал этот разговор, чтобы избежать всех предполагаемых вопросов и нотаций, потому что он сам не понял, в какой момент его мирное намерение принять ванную переросло в намерение свести счеты с жизнью.       –Я хочу, чтобы ты все объяснил, – либо Чуя хитрец, либо глупец, но что с ним поделаешь.       –И ты успокоишься, отстанешь от меня навсегда с этими вопросами?       –Вообще-то я впервые об этом спрашиваю. Хочешь сказать, ты продолжишь этим заниматься? Что вообще за…       –Либо ты затыкаешься и выслушиваешь, либо я просто буду тебя игнорировать.       –Но…я…окей, рассказывай.       –Ты пообещал, запомни это. Так вот: я не собираюсь умирать буквально. Если б все мои попытки заканчивались успехом, то я умер бы уже 13 раз. Да, я считаю. Да, поэтому мои руки в бинтах. Понимаешь, эти попытки самоубийства помогают мне ощутить необходимость жизни, ее небесполезность, если тебе так угодно. Только на волосок от смерти я осознаю, насколько сильно я еще хочу пораздражать людей своим существованием, насколько сильно я хочу оставить после себя след в культуре, насколько сильно...я хочу в туалет, прости, не мог бы ты выйти?– так нелепо закончить свою исповедь мог только Дазай.       Чуя вышел из комнаты в недоумении. Он понимал и видел, что Дазай немного того, но чтоб настолько.       –То есть ты это несерьезно все? – Чуя решился это спросить до того, как Осаму закончит свое важное дело.       –Ну типа того. Доволен? А теперь вали, – голос Дазая звучал вполне себе живенько, но недостаточно, чтобы убедить Чую, что все в порядке.       Он снова вошел туда, где пару минут назад человек истекал кровью, и увидел, что этот самый человек трясется как в лихорадке.       –Мне придётся остаться, потому что ты подохнешь. На этот раз окончательно.       –Ну уж нет, – теперь и голос начал дрожать, неужели его так вымотал поход в туалет?       –Ну уж да, – говорит Чуя и толкает пытающегося подняться на ноги Дазая в плечо. Это касание было почти невесомым, но Осаму он казался тяжелее кувалды, его покинуло равновесие и ощущение пространства, похоже, в этот раз он действительно далековато зашел, стуча в дверь смерти, и она уже приоткрыла дверь.       –Бля, прости, чувак, – Накахара помог Дазаю сесть и побрызгал на его лицо холодной водой.       –Скорее ты меня прикончишь такими темпами. Но оставайся, ладно.       –Тебе нужен крепкий и сладкий чай! Веди меня на кухню, будем проводить реанимацию, – Может, Чуе надо медсестрой работать? А что, ему бы пошел белый халатик.       Они спустились в гостиную через 10 минут, поскольку Дазай плыл в пространстве как в космосе. Пол был будто не из дерева, а из желе и смазан маслом для полного счастья. Слабость завладела телом Осаму и разграбила все запасы жизненных сил. Но вот он уже сидит на стуле с мягкой подушкой на сидении, может расслабиться и отдохнуть. Чуя гремит какими-то чашками, коробочками, тарелками и ложками, наливает кипяток, ищет сахар и бросает сразу три кубика в кружку Осаму. Чай вкусный, горячий, но Дазаю холодно. Или не очень. Больше, чем согреться, ему сейчас хочется спать, как же хорошо, что Чуя молчит.       Все тело затекло, почему так больно. Дазай проснулся за столом, там же, где они с Чуей пили чай, его поза была типична для засыпающих на уроках учеников, но провести в таком состоянии…А который час? Еще темно, должно быть, прошло часа два-три. Так и есть, на кухонных электронных часах горели цифры 3:16. И где этот рыжий балбес?       Чуя расположился на диване в гостиной, как у себя дома, даже плед раздобыл, хорошо хоть верхнюю одежду снять додумался. Неужели не мог разбудить Дазая, чтобы тот ушел к себе в комнату на удобную теплую кровать? Он это ему припомнит.              ***       Что может быть прекраснее одиночества? Такого одиночества, которое даже не оставляет шанса, которое забирает в свои объятия, отрезая от всего остального мира? Да, это состояние Дазай сотворил для себя сам: он просто оберегал окружающих, забывая о том, что беречь надо в первую очередь себя. Он до забвения напивался, он бил руками стены до тех пор, пока не переставал чувствовать костяшки, пока не переставал слышать собственный отчаянный крик. Он знал, что что-то не так, он понимал, что у него проблемы, но для него было приятнее не думать о себе, ведь так учила мама. Его любимая и единственная. Искалечившая и изуродовавшая ментально. Осаму не желал ей зла, смерти или серьезной болезни, которая изнурила бы ее до такой степени, что она молила бы о кончине, подобно сыну. Хотя он часто представлял свои чувства в момент, когда узнает, что женщины, явившей его свету, больше нет в живых. И эти фантазии не вызывали у него ни единого отголоска жалости или скорби, он даже желал познать это предполагаемое горе. Если бы он знал, как сильно ошибается в своих ощущениях, то навсегда оставил бы подобные мысли. Ведь наши мечты зачастую так далеки от реальности, а мнимая боль так далека от реального желания вопить во все горло от чувства невосполнимой утраты человека, которого ты, казалось, никогда не любил по-настоящему. Родителей не выбирают, как бы сильно того не хотелось порой, а любовь к ним прописана в самой днк.              Мать и отец вернулись во вторник вечером, привезли вкусности от бабушки и выглядели отдохнувшими и счастливыми. Но, видимо, Ояма считала своим долгом пытать Осаму вопросами о его внешнем виде.       –ДА ОТСТАНЬ ТЫ ОТ МЕНЯ УЖЕ, С КАКИХ ПОР ТЕБЯ ИНТЕРЕСУЕТ МОЕ СОСТОЯНИЕ, –Дазай впервые повышал голос на мать, он в принципе впервые кричал на кого-либо.       –Оно меня всегда интересовало, – Ояма старалась сохранять хладнокровие, но агрессия сына ее несомненно задевала, она не могла поверить, что он способен себя так вести–она воспитывала его иначе.       –Правда? А где ты была все те разы, когда мне было плохо? Ах да, ты говорила, что я должен терпеть, – Дазаю почему-то захотелось высказать ей сразу все и поставить точку. Но будет это точка в их хороших отношениях или непониманиях между ними– он не знал. К тому же день сегодня был не из лучших.       –Осаму, о чем ты говоришь, прекрати кричать.       –А я буду кричать, мне надоело делать вид, что все хорошо. ПОТОМУ ЧТО ВСЕ ХУЕВО, – он сам не ожидал, что скажет именно слово, он думал о «плохо», «не так радужно, как ты думаешь», «прискорбно», но вырвалось именно это.       –Что за слова! Это все Чуя, да? Это его влияние? Тебе надо прекратить с ним общаться, – поверить в то, что ее сын сам в состоянии выдавать что-то ей не угодное она не могла.       –С кем хочу, с тем и общаюсь, что хочу, то и говорю, твой тотальный контроль только отравляет мою жизнь, – юношеский максимализм ли это был, усталость ли, но чем больше Дазай выдавал слов, о которых должен был потом пожалеть, тем легче ему становилось.       –Ты несовершеннолетний, моя обязанность–заботиться о тебе.       –Так позаботься хоть раз, – он понимал, что несправедливо обвиняет мать, все-таки у него есть кров, еда и одежда–свои обязанности Ояма выполняет. Но не этого он хочет.       –Т…ты хочешь сказать, что я о тебе не забочусь? Что я не уделяю тебе достаточно внимания? А кто тебя кормит, кто тебе твои инструменты покупает, кто гараж выделяет по первой глупой прихоти?       –Глупой? То есть мало того, что я ни слова поддержки не услышал за все это время, так ты это еще и глупостью считаешь? Да, у меня есть все, чтобы я мог существовать, но я жить хочу, хочу видеть, что меня любят, а не хотят из меня безвольного и удобного всем человека сделать, – отчаяние и накопившаяся обида сквозили в этих словах, которые Осаму сдерживал несколько лет.       –Но я л-люблю тебя, и папа тебя любит, иначе…       –Иначе вы бы всего этого не делали, да-да, знаю. Но ты не думаешь, что можно было хоть разочек спросить, чего я хочу на самом деле?       –Ты можешь это сказать.       –Я боюсь говорить, я не хочу, потому что ты всегда учила меня, что со своими проблемами я должен справляться сам, ведь людям нет до этого дела. Не отрицай, – Ояма хотела было возразить, но сын оставил ее. –Каждый раз, когда я падал и начинал плакать ты говорила, что я не должен лить слезы из-за подобных мелочей. Каждый раз, когда я выглядел грустным, ты говорила, что таким люди меня точно не полюбят, общаться с хмурыми ведь никто не хочет. Причина моей грусти тебя никогда не интересовала, тебя интересовало лишь мнение общества по этому поводу. Я понимаю, почему это произошло, но я не хочу тебя оправдывать, этому нет оправдания. Бабушка с дедушкой растили тебя в таких условиях, так почему же ты не захотела справедливости, почему не подарила мне то, чего сама была лишена, неужели ты не хотела бы получать любовь взамен? Неужели так сложно допустить мысль о том, что чувствами можно и нужно делиться? Почему я должен искать альтернативные пути решения своих проблем, когда другие сверстники решают их с родителями? За что ты так со мной?–хотелось кричать, громко-громко кричать, но вместо этого Дазай говорил как-то глухо, пытаясь отстраниться от своих чувств, подавить эмоции. Как это парадоксально.       –Я не…–голос Оямы дрожал, из ее широко раскрытых глаз медленно стекали слезы. Она не считала себя идеальной матерью, но и плохой бы не назвала. Она очень любила своего сына, но и показывать это никогда особо не стремилась. Она хотела бы сделать его самым счастливым, но не знала, как это сделать. Да, она воспитывалась в строгости и ограничениях, ей внушили, что это–наивысшее благо, что по-другому жить опасно. И она поверила, придерживалась этих правил всю жизнь, боясь выйти за рамки. Сюдзи был любящим и заботливым мужем, но Ояма не умела отвечать на нежность, не умела быть достаточно ласковой, не умела говорить «люблю» в нужные моменты. Она правда пыталась, но ее родители были живы, они часто виделись, соответственно, трансляция «правильных» ценностей не прекращалась. Часто женщина корила себя за мысли о том, что жизнь была бы легче, не будь ее родителей на этом свете. Это борьба, которую она проиграла.       –Я хочу для тебя только лучшего. Я не умею…–она глубоко вздохнула, потому что никогда не была так откровенна. Даже с собой. –Я не умею быть тем, кто всегда подставит плечо в трудную минуту. Не умею показывать свою любовь, но, поверь, я не хотела тебя калечить и не хочу думать, что все-таки покалечила. Это неправда, нет. Нет-нет-нет, – она быстро замотала головой, будто это действие способно было исправить все ошибки, вернуть время вспять или стереть из памяти этот разговор. –Все ведь было правильно, ты никогда не жаловался…       –Мы по кругу ходим, мам. Неужели до тебя правда не доходит?..       –Не разговаривай со мной как с глупым ребенком, я же пытаюсь тебя понять. Мне жаль, что так получилось, но я не так просто спрашиваю у тебя про эти ужасные бинты. Разве это не та забота, которую ты хочешь?       –Все сразу так добры к человеку, когда он при смерти, – Дазай замер. Речевой аппарат сегодня его не слушался и бесконтрольно воспроизводил вслух мысли, которые должны были прозвучать только у него в голове.       –Что? Что значит «при смерти», Осаму?! Ты же не думаешь убить себя, скажи, что не думаешь, сынок. Ты же знаешь, что случилось с твоим дедушкой, как…       –Я все это знаю, но что вы с папой сделали, чтобы я не думал о смерти, м? Даже сейчас тебе важнее не мои причины, а то, как к этому отнесется кто-то другой, пусть и мой отец. Мне надоело, – Дазай развернулся, взял со стола телефон и направился к выходу.       –Осаму, куда ты? Мы не договорили, не смей уходить!       –Мне просто нужно подышать воздухом, чтобы я не наговорил тебе вещей, от которых может инфаркт схватить.       –Давай подышим вместе, уже поздно, куда ты пойдешь, – мать шла за ним, раздумывая, схватить ли его за руку, остановить ли.       –Нет! – его лицо было таким напряженным и злым, что Ояма остановилась в нерешительности и страхе. Теперь сын казался ей намного выше и старше, будто она моргнула, а мимо пронеслось целое десятилетие, которое превратило все знакомые вокруг вещи в чужие, а родного человека– в отстраненного. А может она просто слишком давно закрыла глаза, забыв вовремя открыть, и вот целый мир, казавшийся идеальным, сотрясается от извержения Везувия.       Дверь закрылась, и стало неестественно тихо. Ояма стояла одна в коридоре и ей казалось, что она осталась одна в целой Вселенной, потеряла связь, которой, похоже, никогда не было. Она смотрела туда, где только что стоял Дазай, будто от упорного глядения он мог материализоваться и сказать, что все хорошо.        «Да кому что от меня нужно?», – кто-то звонил Осаму уже второй раз, за это время он успел отойти от дома примерно на 500 метров. Звонок. Долго. Настойчиво. Это был Чуя. Что ему понадобилось?       – Алло, карлик.       –Дазай, эм, все нормально? Просто я видел, что ты вышел из дома и…       –Слышал, как хлопнула дверь? Не твоего ума это дело, сталкер недоделанный.       –Обернись, – голос звучал так, словно Чуя выиграл Дазая в споре.       –Ты «Тома и Джерри» смотрел, мой не шибко мозговитый друг? – спросил Осаму, убирая телефон в карман и хитро прищуриваясь.       –А, ну, смотрел, и что с того? Погоди, ты…       Дазай сорвался с места, только его и видели, Чуя даже слова все забыл. Бежать за ним или оставить в покое? Нет, сейчас была одна вещь, которую Накахара непременно хотел выяснить, ему не могло послышаться. Он обладал не самыми быстрыми ногами, к тому же был ниже этого суицидника-неудачника, поэтому пришлось тяжко. Сначала он видел удаляющуюся темную фигуру, мог ориентироваться в пространстве, но в какой-то момент, Чуя понял, что они петляют по району, который начал терять знакомые черты…вот и Дазая уже впереди не видно. Это Чуя так сильно отстал или Осаму его обманул? Темно как вокруг стало, или это темнело сознание преследователя, или весь мир настроился против него? Как можно было потеряться там, где провел пол жизни, как можно не догнать этого выскочку. Еще лучше спросить: как найти дорогу домой. Ситуация из ряда вон, Чуя уже начал паниковать, терять надежду и злиться на себя, на Дазая, на все и всех сразу. Он стоял, крутил головой в разные стороны и пытался успокоиться и отдышаться.       –Ну что, как тебе пробежка? – голос раздался неожиданно, где-то совсем рядом. Чуя обернулся и увидел Осаму за спиной в паре шагов от себя. Даже одышки не было, он что, марафонец?       –О, что надо перед сном, ха-ха! Только я думал, что бегают обычно по утром, откуда такое рвение поноситься по городу почти в полночь?       –Просто захотел поиграть в прятки-догонялки.       –Получается, я не нашел тебя, или…       –Я нашел тебя, – Дазай наклонил голову и слегка улыбнулся, но от этого не перестал выглядеть каким-то измученным и слишком задумчивым. – Тут недалеко есть чудесная крыша, не против туда прогуляться?       –Это что за отвратительное свидание, на котором я буду смотреть, как ты летишь с крыши и расшибаешься об асфальт? Я, конечно, посмеюсь, увидев, что в твоей черепушке нет мозга, но на допросы мотаться мне не охота.       –Во-первых, это не свидание, во-вторых, я не собираюсь прыгать, в-третьих, это не я, а ты потерялся в трех соснах, так что кто еще безмозглый, – почему-то было приятно выпускать раздражение через язвительность, поэтому Дазай не хотел упускать ни единой возможности поддеть товарища.       –Завались, я не терялся! И веди на свою вонючую крышу.       Дух захватывает от этого вида. Или от страха– Чуя еще не решил. Высота здания не очень большая, – это тебе не туристический центр префектуры Аомори*(самое высокое здание в префектуре) – но обзор широкий. Город не кажется таким серым и однообразным из-за того, что огни жилых домов и неоновые вывески магазинов то сливаются в пестрый калейдоскоп, то одиноко мерцают во тьме, как маяки. Здесь можно стоять часами, обдуваемым всеми ветрами, облетающими земной шар.       Дазай бывал на этой крыше множество раз, провел на ней, казалось, тысячу часов, но не переставал восхищаться тем, что простиралось перед ним. Как было бы чудесно, наверно, лететь с этой крыши под какую-нибудь песню (например, Trashcandy), ослабив перед этим бинты, чтобы они свободно развевались по пути…       –Эй, Дазай, ты сказал, что прыгать не собираешься, – Чуя прервал поток приятных мыслей Осаму, заметив, как завороженно тот смотрит на асфальт и опасно наклоняется за парапет.       –Я просто размышляю. Неужели ты никогда не задумывался о том, что смерть с какой-то стороны прекрасна? Что это может быть приятно? – его сознание все еще витало где-то там, у земли, расцвечиваясь пятнами крови, заливая ею глаза. Он вспоминал историю о своем дедушке, совершившем дзюндзи*(вид самоубийства, совершаемый из-за смерти супруга). Он слышал ее всего один раз, много лет назад, и ему было запрещено спрашивать об этом случае повторно, чтобы не бередить раны отца.       –Ты точно идиот или псих, что за глупости. Хочешь убиться, делай это без меня, я ухожу.       –Да все-все, –Дазай схватил Накахару за локоть и посмотрел в глаза с каким-то маниакальным выражением лица. – Это не глупости…Дорогу-то найдешь самостоятельно или снова бригаду спасателей созывать?       –Руку отпусти. Шутки свои себе пошути, – что-то пугало Чую в этом взгляде карих потемневших глаз, он понимал, что надо бы помочь Осаму, может, выслушать его или еще что, но ощущение опасности не покидало.       –Ты испугался, что ли? –Дазай начал ухмыляться и слегка потянул Накахару в свою сторону, приближая его к краю крыши.       –Чего мне бояться, блин, тебя и твоих заскоков? Да отпусти ты мою руку, каланча, – Чуя пытался выдернуть свою руку из длинных пальцев, но старался сильно не дергаться, чтобы не упасть самому и не толкнуть этого придурка. –Так хочешь разъебаться об этот чудный асфальт внизу– пожалуйста! Окей, я даже помогу тебе, я передумал уходить.       –Тебя бес попутал?       –Сам ты бес! Завали хлеборезку, – за этой оговорочкой по Фрейду последовал удар кулаком в ошарашенное лицо Осаму. Внезапно Чуя решил именно так его обезвредитьда и себя таким образом обезопасить. Ему и в голову не пришло, что можно получить сдачи. И еще ему не пришло в голову, что он может увлечься…За первым ударом последовал второй, после которого Дазай отпустил его руку, почувствовал, как кровь стремительно побежала из носа и, потеряв равновесие, упал на пол, опершись спиной о парапет.       –Я не знаю…я…Это вышло случайно, прости, я просто хотел тебя…успокоить, – нельзя было с точностью сказать, какую эмоцию выражало лицо Чуи: на нем еще отражалась тень страха за свою жизнь, на которую накладывались ужас от осознания содеянного и удивление.       –Спасибо.       –Чего? – Чуя ждал, что Дазай хотя бы начнет кричать на него, изобьет его в ответ, но он сказал спасибо?       –Я, видимо, действительно сильно тебя напугал, коротышка. Сегодня не мой день явно.       –Он закончится через четыре минуты, страдалец, не переживай. Надо идти домой.       –Согласен, – Дазай протянул руку, прося помощи, поднялся и слегка замялся, – Кхм, Чуя, я могу, ну, остаться на ночь в вашем доме?       –Что-то все-таки случилось, расскажешь?       –Давай ты потом свой допрос устроишь, в дом сначала пусти.       –Как невежливо, я ведь и отказать могу.       –Не можешь, – и откуда он знал, что это так и есть.       Они шли молча, каждый в своих мыслях. Один пытался осознать, что это нахрен было, другой просто мечтал насладиться своим первым и единственным бунтарским поступком и лечь спать. А уже утром он придумает объяснение своему отсутствию и разбитому носу. Каким бы маленьким не казался Чуя, бьет он от души, удивительно, как в нокаут Дазая не отправил.       Дошли они довольно быстро(ведь в этот раз никто не устроил глупые догонялки в темноте). Войдя в дом, Чуя, который чуть не упал, запнувшись об порог, включил свет в прихожей. К ним вышел его отец, невысокий мужчина с темно-рыжими волосами и голубыми глазами. Почти Чуя, но старше и коренастее. У него в руках была кружка, выглядел он бодрым, словно на дворе не ночь, а полдень.       –О, Чуя, ты не один.       –Здравствуйте, Накахара-сан, я Дазай Осаму, живу в соседнем доме.       –Здравствуй, Осаму, мы ведь знакомы. Вы попали в драку? Все нормально? – он выглядел обеспокоенным, подошел к Дазаю, осмотрел его. –Идите обработайте увечья и приходите пить чай, если хотите.       –Да, все хорошо, пап, спасибо. Осаму сегодня останется у нас, ты не против? – как непривычно было называть Дазая по имени, как будто говоришь о другом человеке       –Да-да, какие вопросы, – Накахара-сан излучал какую-то позитивную энергию, необъяснимую, но очень приятную, с ним хотелось пообщаться.       Но ночные гуляки направились в ванную умываться и обрабатывать последствия неконтролируемых эмоций.       –Моя комната прямо по коридору, подожди минуту, я приду и дам что-нибудь переодеться.       –Спасибо, Чуя.       Комната была небольшая, но в ней было тепло. Это первое, что чувствовалось в пространстве, наполненным беспорядком. Но этот беспорядок не давал повода думать о хозяине комнаты, как о неряхе или свинье, скорее, хотелось рассмотреть все эти тетрадки, карандаши, многочисленные томики манги с закладками из цветных стикеров, наушники (сразу две пары валялись вместе, сплетаясь проводами, как гремучие змеи), расчески (деревянный гребень и полукруглая пластиковая), цветные резинки для волос… Этому многообразию вещей не хватало только стула-шкафа, на который бы свешивалась вся одежда от носков до куртки. Но нет, ни одного признака бесхозно валяющегося элемента гардероба нельзя было обнаружить. Вероятно, все хранилось на своих местах в большом белом шкафу-купе с зеркалом во весь рост на одной из дверец. Конечно, больше всего Дазая сейчас интересовал другой предмет мебели– кровать с темным постельным бельем так и звала к себе в объятия, она будто шептала: «Давай, прыгай сюда, можешь даже не снимать одежду, мы и так поладим». Матрас был не твердым и не мягким– идеальный баланс жесткости, зато подушка была как облако, в ней можно было утонуть, ну, или задохнуться, если не положить под щеку руку. Какое блаженство, а жить-то, оказывается, не так плохо, когда ты ложишься спать.       –Дазай, тебе…–Чуя начал свой вопрос из коридора, поэтому не видел разлегшегося на его кровати Осаму с довольной полуулыбкой на лице– он уже успел уснуть, – шорты или штаны…– в нем боролись два желания: разбудить этого наглеца, что так любовно обнимал его подушку, или оставить его в покое, а самому расположиться на полу. Чуя не спал в других комнатах в доме, они казались ему слишком мрачными и пугающими, а этот странный страх– детским и глупым, но именно из детства это и пошло.        Из-за того, что Чуя забыл задвинуть шторы на ночь, солнце протянуло свои лучи ко всем поверхностям в комнате и нещадно слепило, пытаясь залезть в глаза Осаму. Он проснулся и как-то неожиданно громко чихнул. Это разбудило Накахару, который спал милым клубочком в пушистом бежевом пледе на полу у кровати.        –Вот это честь– из всех возможных комнат в доме верный пес Чуя выбрал прикроватный коврик. Поздравляю, ты идиот!       –Каждый пес свою помойку охраняет. Я же просил меня подождать.       –Ну извините, утомился! Кстати, от подушки пахнет кофе и искусственной кожей, ты не моешься? – на самом деле, запах был приятный.       –Представь себе, моюсь. А вот в чистоте твоей одежды, в которой ты улегся на мою прекрасную кровать, я сомневаюсь. Стирать постельное будешь сам.       –Ну все-все, я приношу свои извинения. И…это самое, можно чего-нибудь поесть? – выражение лица Дазая было невинно-глупым, такому сложно в чем-либо отказать.       –Невыносимый ты человек, Дазай Осаму.       Они спустились на кухню, отец Чуи уже уехал на работу, хотя на часах было 6:10. Можно было даже без спешки собраться в школу, заглянуть домой и объясниться перед мамой. Надо бы извиниться и запросить еще один разговор.       –Есть рис и вареные яйца. Из чая: зеленый, черный и белый,– ну, и кофе есть. Чего налить?       –Зеленый. С половинкой ложечки сахара, пожалуйста.       –И в чем тогда смысл такого чая?       –Сладкое я не люблю, но почему бы не добавить сахар в кружку с водой и заваркой? Ты вообще кофе пьешь, но я же не говорю тебе, что ты не японец.       –Ох, о принадлежности к японцам обращайся к моему отцу, он любит все, что иностранцами принято считать атрибутом Японии: и зеленый чай, и рис, и сакуру он пытался вырастить во дворе, и флаг страны у него в комнате нарисованный висит. А иногда мне кажется, что он Рюк и поселился в Аомори ради яблок*(там много яблок. Правда много яблок!), –Чуя говорил это улыбаясь и разливая кипяток по кружкам, разогревая рис и расставляя все на столе. –Я с таким трудом выпрашивал у него кровать, потому что он отказывается принимать что-то, кроме футона, низких столиков на полу и всего вот этого. Но-о моя мама предпочитает современный стиль жизни и…Погоди, зачем я это рассказываю, – он так и замер с ложкой у рта, будто сказал что-то неприемлемое.       –А? Что? Рис такой вкусный, я увлекся, – но на самом деле Дазай все слышал, ему было приятно, что Чуя хотел поделиться с ним чем-то, что делает его счастливым, потому что выглядел он именно так– счастливо. Как хорошо иметь любящую семью со своими заморочками, которые не отравляют жизнь другим.–Да ладно, я слушал тебя. Где живет твоя мама? Я знаю, что тебя турнули из школы за твою тупость, ой, то есть шалость, но где же она находилась, что ты решил не искать другое заведение там, а приехал в этот серый и унылый городишко?       –Я родился в Ямагути, там же и провел большую часть жизни. Да, далековато отсюда, поэтому приезжал я в детстве надолго, пока мама была в командировках.       –И ты хорошо с ней общаешься? И с отцом?       –Да, прекрасно, мы проводили время вместе, по крайней мере старались, даже несмотря на развод родителей. Они остались друзьями, – Чуя говорил так спокойно, как говорят об очевидных вещах, о том, что является безусловной нормой.       Они замолчали, Дазай уже все доел и ушел петлять по коридорам своего разума, обдумывая услышанное. Накахара еще несколько минут заканчивал свой завтрак, удивляясь, что они с Осаму впервые реально поговорили, без всяких обзывательств или язвительных замечаний, совсем как друзья. Друзья…точно!       –Слушай, Дазай, забыл вчера спросить. Ты вчера по телефону назвал меня другом. Ты это серьезно?       –Я правда так сказал? Хм, ну, вроде ведь так это называется, когда с кем-то видишься несколько раз в неделю и вы занимаетесь общим делом? Ну и плюс сейчас я знаю что-то о твоей жизни…Получается, да, мы друзья, – для Дазая сказать такое ровнялось подвигу, но он подумал, что это правильно. Все-таки Чуя не был для него чужим человеком или простым соседом-приятелем.       –Так я твой первый друг, это стоит отметить!       –Ты можешь достать алкоголь? – Осаму как-то даже оживился от мысли об этом.       –Я имел в виду любой другой напиток, кроме алкоголя.       –Ты никогда не пил? Вообще ничего?       –У нас в семье это как-то не принято, папа выпивает пару бокалов красного вина в свой день рождения, и все. И, если ты вдруг забыл, нам вообще-то 17 всего.       –Что ж, мы это исправим, надо же хоть как-то нарушить закон, – у Дазая загорелись глаза, он поставил себе галочку в течение года напоить Чую до состояния нестояния. Просто потому, что было интересно посмотреть на этого коротышку, когда он потеряет контроль над действиями и словами. –А сейчас я хочу сказать большое спасибо за гостеприимство и пойти домой.       –Не за что, чек за пользование кроватью пришлю позже.       –Ха-ха, деньги пойдут на лечение твоего слабоумия? – все вернулось на круги своя, не прошло и получаса.       –Да уж, друг называется.       –Я оговорился, после сегодняшней ночи тебя правильнее звать Дружок.       –Ой, иди уже, а.       Дазай вышел на улицу, попытался подготовиться к предстоящему разговору путем придумывания достаточно убедительных фраз в свое оправдание. Он хотел все исправить, починить, наладить, но не знал, как. Вряд ли простой разговор раз и навсегда решит все его проблемы и недомолвки с мамой. А если она попросит показать ему тексты песен, ведь он собирался рассказать, что хочет быть серьезным музыкантом, что это не помешает учебе, что все под контролем. Поймет ли это женщина, которая не считает музыку, писательство, рисование или танцы реальной работой, потому что пробиться туда сложно, а стать успешным и зарабатывать еще сложнее. Она была бы рада, стань Осаму инженером или даже офисным работником. Но ему не хватало свободы, чего-то яркого и живого в этом унылом городе в окружении лесов и парков. Он не очень-то любил людей, но желал общения с ними. Именно с теми, кто способен понять и разделить его взгляды, принять его самого со всеми его недостатками и глупостями, перебинтованными руками и ногами, искалеченной душой и воспаленным разумом. Кто-то сел рядом, оказывается, Дазай сел на качели около дома, ведомый потоком мыслей. Это была мама.       –Доброе утро, Осаму, что с твоим лицом? –она выглядела уставшей и грустной, будто не спала всю ночь. И не спросила, где он был. Метаморфоза произошла?       –Доброе утро. Чуя воздал мне за мои грехи, все хорошо, это неважно. Я хотел поговорить. Да-а, это тяжелее, чем я думал…– он сделал глубокий вдох и медленный выдох, по правде говоря, он думал, мама его перебьет, опять возьмется за свое и будет читать нотации, но она молча смотрела на него и ждала. – С самого детства ты говорила мне, каким я должен быть человеком, это часть воспитания, я понимаю, но когда ты продолжаешь пытаться сделать из меня того, кого сама хочешь видеть, то это уже ограничение свободы и воли. Я имею в виду, что, ну, ты не спрашиваешь, чего хочу я, нужно ли мне все это, отказы ты тоже не принимаешь, потому что якобы знаешь все лучше всех, но как я могу стать тем самым «хорошим человеком, которого все любят», когда мое психическое здоровье на дне, но нет же, ты всегда говорила, что никто не должен знать о моих проблемах, я всегда должен улыбаться и радовать окружающих. А как это делать, если радость во мне давно умерла от подавления эмоций? Такими темпами, с таким подходом, можно воспитать только психопата, но никак не идеального человека. Понимаешь, – от напряжения и быстрой речи не хватало дыхания, но эти слова были такими важными, молчать уже было невозможно, если он этого не скажет, то случится что-то невероятно плохое– так ему казалось, – я хочу приходить домой и чувствовать себя дома, а не чужаком, который приходит в это помещение, чтобы переночевать. Я ощущаю себя в безопасности только в комнате или в гараже, когда играю, создаю музыку. Кстати об этом: я собираюсь заниматься творчеством серьезно, для меня это важно, это тоже профессия, труд, он приносит деньги. Если ты скажешь, что это просто мои подростковые мечты, которым не суждено осуществиться, то нет. Я готов доказать. Да, точно, давай уговор: если за год я выступлю где-то перед людьми, то я продолжу эти заниматься, если нет, то это будет только моим хобби. Идет? – перевести дух, срочно подышать, спокойно пустить воздух в легкие и так же спокойно выпустить.       –Осаму, я…Хорошо, я согласна на твой уговор. Я услышала тебя по поводу всего остального. Мне жаль, что ты не чувствуешь себя в безопасности, но я не понимаю. Мы ведь даем тебе все, что ты хочешь, мы спрашиваем о твоих делах в школе и в целом, ты же всегда рассказывал, – Ояма не знала, что чувствовать, потому что не была до конца уверена доверять ли ощущению, что ее сын назвал ее плохой матерью, или это иллюзия.       –Мам, я рассказывал о том, как у меня все прекрасно, как меня хвалят сенсеи, и все. Ни слова о том, что у меня нет друзей, что я ненавижу географию, но обожаю математику и литературу; ни слова о том, что меня стали называть странным и ненормальным после появления бинтов на руках. Самое главное– ни слова о тех моментах, когда мне было грустно и плохо, когда нужно было поговорить с кем-то, а вокруг никого, только сияющая темнота и звенящая тишина, нарушаемая криками души, как в аду у Данте*(у Данте суицидники находятся в лесу самоубийц=лес Дзюкай). Я бы не хотел говорить, что это полностью твоя вина, ведь так тебя саму воспитали, но неужели ты в таком случае не понимаешь, насколько это тяжело, насколько неправильно? Неужели ты не видишь ничего?–он считал нужным повторить свои вчерашние вопросы и тезисы, потому что нынешний разговор отличался от прошлого спокойствием и обдуманностью.       –Я не слепая, но, видимо, и недостаточно зрячая. Прости меня. Я правда думала, что знаю тебя, знаю, как лучше тебе жить. Я верила в это. Для меня нет ничего важнее твоего благополучия, Осаму, – она протянула руки для объятий, так нерешительно и скромно. Пока Дазая не было дома она все думала и думала, анализировала свою жизнь, пытаясь за одну ночь решить все накопленные за десятки лет проблемы.       –Честно, я ожидал чего угодно, но не думал, что все будет так хорошо, – сказал Дазай, отвечая на объятие. Кажется, они не были так близки никогда.       –Расскажешь мне все? Покажешь свою музыку?       –Воу, мам, давай условимся не превращать открытость и доверие в тотальный контроль, хорошо? Не все сразу. Я пойду в школу собираться, не хочу опоздать и потом неделю школу намывать.       –Не забудь бенто.       Он вознамерится стать никчемным, чтобы стать хоть кем-то–наконец-то он определил для себя смысл своего существования. Для лучшего закрепления этой мысли нужно облечь ее в текст, который можно читать, петь, воспроизводить и никогда не забывать о главном.       ***       Все рифмы и мелодии, что крутились в голове, казались вторичными, до ужаса примитивными и мерзкими. Хотелось развлечь себя, отвлечься, расслабить мозг после напряженной умственной деятельности. Единственная доступная в данный момент жертва увлеченно что-то бубнила себе под нос, склонившись над листом бумаги с какими-то каракулями и множеством зачеркиваний.       –Эй, Чуя, а ты не думал мне помочь с текстами? От тебя никакого толку, – да, именно оскорбления и провокации являлись для Дазая развлечением и отдыхом для души.       –Чего? – Накахара поднял голову, чтобы посмотреть Осаму в глаза и понять, серьезно ли он это спрашивает. –Ты сам мне не доверил эту «священную деятельность творца» вообще-то. Ну, и сейчас я…       –Так ты и не пытался даже, – он не дал Чуе договорить, нужна была реакция. Более бурная– как умеет Чуя. –Что ты умеешь, кроме вот этого? – он пренебрежительным жестом указал на барабанную стойку.       –Я умею играть на гитаре и помогаю тебе музыку писать, между прочим. С чего это ты решил зазнаться?       –Я не зазнаюсь, а справедливо указываю на твои недостатки и свои нескромные достоинства.       –А-ха-ха-хах, нескромная скромность тоже в списке? Знаешь, у меня сегодня хорошее настроение, и нет абсолютно никакого желания его поганить твоими предъявами с пустого места.       –Если для тебя это пустое место, то можешь смело проваливать, – почему он не реагирует, почему.       –Не понял.       –Ах да, я забыл, что ты недалекий. Я сказал, что ты можешь уходить, если не собираешься быть полезным, – теперь Дазай начал сомневаться в надобности этого разговора. Начал сомневаться во всем.       –А ты не думал, что когда-нибудь сильно пожалеешь о своих словах? О любых. К тебе хоть по-доброму, хоть как к отбросу– один ответ. Не каждый человек готов терпеть ежедневные порции дерьма от непревзойденного Дазая Осаму, знаешь ли. Хочешь остаться один–пожалуйста, я уйду, но вернусь ли я и придет ли кто-то мне на замену? Разберись в своих перепадах настроения, а потом уже выходи с людьми общаться, – Чуя прошел мимо него, бросив на стол перед Дазаем листок с несколькими аккордами и многократно зачеркнутыми строчками.       I put my socks on my feet       Just so that my soul won't fall through my toes       And I walk through my door       Just so I don't fall through the floor       Только что Осаму упустил прекрасную возможность написать совместно песню, восполнив потребность в творчестве, которая не давала покоя весь день после разговора с мамой. Хотел веселья– получите, распишитесь. Почему он был так уверен, что Чуя будет вечно терпеть его выходки, скверный характер, циничные шутки, социофобное поведение. Дазай сам не в состоянии вынести себя, но ожидает от других беспрекословной покорности судьбе. Может, ему и дальше следует быть одному. Как только он начал все налаживать, как только жизнь стала подкидывать удачные обстоятельства для улучшения положения, ему понадобилось все разрушить. Как обычно.       Я злой до мозга костей.              ***       Четверг. Холодно. Тихо. Такая пустота кругом, такая слабость в этом дурацком человеческом теле. Как вернуть желание хотя бы двигаться? Подобное состояние захватывало своими чёрными лапами второй раз в жизни, предыдущее нападение апатии произошло месяца три назад, тогда это казалось исключением из правил– случай один на миллион. Дазай и не думал, что ляжет спать, чтобы утром пойти в школу, а проснётся в шесть утра, чтобы понять, что его жизнь не больше, чем существование, все эмоции покинули душу. Функционировать он все же мог, поэтому от своих обязанностей не отказался и встал с кровати, чтобы собраться на учебу.       Уроки казались такими нудными и однообразными, английский задушил единственный слабый луч света и надежды, пытавшийся пробиться из глубины сознания. Вчерашняя ситуация все крутилась в голове. Зачем он наговорил этих глупостей? Зачем он вообще все это когда-то придумал и втянул ни в чем не повинного Чую? Он теперь ещё и о других думает– с ним точно не все в порядке.       Что не стоит делать, я сделаю.              По пятницам солнце идеально освещало комнату Осаму. Или он видел этот свет только по пятницам, готовясь к очередной попытке уйти из этого мира в воскресенье. Насмехаясь над смертью, он проверял себя на прочность: способен ли он сам спасти себя от конца, который освободит его от мук вдохновения, выпустит тело из этой золотой клетки, которую так усердно паяла его мать все эти годы. Но закатные лучи бессмертного солнца все так же продолжали освещать ноутбук на столе, тетради на полке и гору учебников, которые валялись то у кровати, то на столе, раскрытые, с подчеркнутыми карандашом строками.       Если солнце освещает его уютный мирок, значит, Дазай справляется. Значит, он все еще может совершать попытки. Попытки жить, писать, творить, думать так, как ему хочется. Он знал: как только солнце начнет заливать его личные вещи багровым зловещим светом– он проиграл. А проигрывать он не любил. Поэтому каждый его порез, каждая затягивающаяся на шее петля сопровождались «предохранителем». Он учился этому долгие месяцы, достигал совершенства, и сейчас он представлял из себя идеального суицидника-неудачника– это все, в чем он нуждался.       Говорят, я эмоционален.              Суббота. Придет ли завтра Чуя или ему стоит позвать его и попросить прощения? А может…Двигаться, совершать обычные действия, быть живым человеком все так же не хотелось, значит, вероятность все исправить стремилась к нулю. Надо все обдумать, сформулировать оправдание как следует, подобрать нужные и убедительные слова, чтобы извиниться. Тем более, завтра важный день. Как и каждую неделю. Да, он сделает все позже, позже он станет лучше.       То, что я хочу сберечь, я убью.              Три дня тишины: ни взгляда, ни слова, ни музыки из гаража. Гордость или стыд заставили соседа прекратить подавать признаки жизни? Вспомнился один давний разговор:       –Знаешь, Чуя, я люблю пятницу. Ну вот как день недели, как она есть. Потому что она лучше воскресений, когда у меня по графику оздоровительное самоповешенье.       –Я думал, ты находишь в попытках убиться смысл жизни.       – Ты прав, но я не люблю боль. А веревка или ремень иногда так больно пережимают горло.       Может, стоит самому к нему сходить, все-таки Дазай не отличался вежливостью или эмпатией, в конце концов такое поведение– отличный повод еще раз съездить по его роже. И эти слова про воскресенье кажутся слишком правдивыми.       Чуя направился к дому Дазая, после того, как не обнаружил его в гараже. Двери открыла его мать.       –Добрый вечер, Дазай-сан, Осаму дома?       –Здравствуй, Чуя-кун, я не видела его с обеда. Проходи.       Он был здесь второй раз, о чем Ояма не подозревала, поэтому она проводила его до комнаты сына и ушла вниз. Он постучал, но ответа не получил.       –Дазай, это Чуя, можешь открыть?       –Каким ветром этого Летучего голландца принесло в нашу гавань?       –Это невозможно, умник. Открой дверь, –облегчение и раздражение боролись за первенство в эмоциональной иерархии Накахары, –Этот корабль не может пристать к берегу, не зря же встреча с ним сулила несчастье морякам, –он закончил блистать интеллектом, когда Дазай уже открыл дверь и стоял перед ним с лицом самого скучающего на планете человека.       –Какой умный песик, заслужил косточку, можешь лечь на коврик.       –Спасибо, в этот раз воспользуюсь другими удобствами, –он прошел в комнату и сел на стул, пару раз сделал на нем полный оборот и остановился, смотря на Осаму с выжидающим выражением лица, –Ничего не хочешь сказать?       –Честно говоря, нет. Но надо, –он закрыл дверь и сел на кровать так, чтобы расстояние между ним и Чуей было максимальным, –Но сначала ответь на мой вопрос: зачем ты пришел?       –Ну, сегодня же репетиция, –он не стал говорить правду–много чести.       –А, точно, уже воскресенье. Ну, репетиции не будет, извините. И за слова мои прости, я просто, в общем, сам не свой был в тот день, не смог вовремя остановиться. Я так не думаю на самом деле, ты, – глубокий вдох, шумный выдох, – полезен для группы. Прости.       –И все?       –Что еще ты хочешь услышать?       –Я дал тебе песню тогда, ты посмотрел? Она про Аомори. Да, я решил тебе назло написать что-то про наш миленький городок, который ты так не любишь.       –А, это. Да, я посмотрел. И дописал. Хорошая, –отсутствие эмоций на лице и в голосе настораживали, надо как-то аккуратно выяснить, в чем дело.       –А ты че как мертвый? Решил убедительно сыграть откинувшегося, чтобы смерть по ошибке забрала-таки тебя к себе?        –Ха-ха, браво. Я просто, –а что просто? Он ведь и сам не знал, что происходит, в прошлый раз все прошло через пару дней, поэтому он и сейчас ждал того же исхода, –Просто устал, все нормально.       –Пиздишь.       –Выбирай выражения, –он произнес это шепотом. –Вдруг у стен есть уши. Не знаю я, что со мной, ясно? И как от этого избавиться, я тоже не знаю, доволен?       –Что, вообще никаких идей?       –Вообще…–а ведь была идея, но как ее провернуть, как уговорить Чую. –Хотя нет, есть одна, но ты не осмелишься, –о да, провокация должна подействовать на карлика.       –Это нарушение закона?       –Ну типа. Мы можем выпить. Но не у меня– родители уйдут только завтра.       –Опять ты со своим бухлом, неужели по-человечески нельзя проблемы решать.       –Это самый человеческий способ.       Это тот, кем я являюсь на самом деле?              Через час они уже сидели в комнате Накахары с бутылкой красного вина, которую Осаму протащил в своем рюкзаке, и тарелкой с нарезанным кубиками сыром. Отец Чуи работал сегодня в ночную смену– обстоятельства улыбались юным алкоголикам пока что, но что будет после двух-трех бокалов.       –Как мы завтра пойдем в школу, можно узнать? Насколько эта штука смертоносна?       –На своих двоих пойдем, это всего лишь одна бутылка вина, с тобой ничего не будет. Ну, может, поспишь чуть крепче обычного, и все,– перспектива немного накидаться не добавила живости Дазаю, но он верил, что вскоре все изменится. Это, конечно, не крепкий алкоголь, которым можно выжечь имеющиеся чувства и создать новые, но тоже ничего.       –Блять, наливай уже, ладно, –Чуя протянул бокал, который взял на кухне в шкафчике с вином и всем для него необходимым; надо будет не забыть потом все помыть и вытереть.       –Ну что, за собаку, отрекающуюся в данную минуту от трезвого образа жизни, и за почти самоубийцу, то есть за нас– неполноценных людей, –звон стекла, первые глотки и…       –Хм, не так плохо, как я думал. Но за собаку ты еще свое получишь, –почему-то Накахара решил, что они пьют на перегонки и влил в себя почти весь оставшийся в руке алкоголь.       –Я, конечно, говорил, что тебе ничего не будет, но вино так никто не глотает, его смакуют, –Осаму осуждающе смотрел на товарища, вращая бокал на манер сомелье, но в следующую минуту тоже опрокинул в себя остатки его содержимого. –Ну, раз уж ты решил с места в карьер, негоже отставать, подставляй тару.       Чуя уже поднес вино, чтобы сделать очередной глоток, но Осаму остановил его.       –Так, нет, с тебя тоже тост полагается.       –Да зачем, мы будто что-то грандиозное празднуем, а не просто по-тихому пьем да еще в воскресенье.       –Говори. Тост.       –Какой капризный ребенок. Ладно. За ебнутого Аканамэ*(демон отхожего места, слизывающий грязь) и прекрасного Накахара Чую.       –Вы только посмотрите: эта карликовая березка решила выпендриваться. Тогда уж за Аканамэ и Тэнгу*(буквально означает «небесная собака/небесный пес»).       Чуя с минуту недоумевающе смотрел на Дазая, который принял самодовольный вид, впервые улыбнувшись с момента их встречи сегодня. Но вот наступило прозрение.       –Да сколько можно?! Не собака я, заебал.       –Ты первый начал это состязание «кто более образованный по части японской мифологии», так что не надо жаловаться, дружочек мой.       –Похоже, кто-то забыл, почему ходит с разбитым носом уже неделю.       –Это угроза или предложение?       –Ты конченный или да?–Чуя произнес это вставая с ковра и слегка потягиваясь.       –Разминаешься перед боем?       Накахара лишь посмотрел на товарища как на идиота и подошел к столу, чтобы найти свою самую любимую и самую лучшую резинку для волос, которая верой и правдой служила ему уже несколько лет. Привычным и быстрым движением Чуя собрал волосы в низких хвост и допил вино. В этот момент Дазая поразила какая-то странная мысль, породившая такое же странное ощущение. Или ощущение породило эту мысль– он не мог этого понять, да и не хотел, честно говоря, ему важно было ухватиться за эту мимолетность, запомнить ее. Так по-домашнему тепло, но разве так бывает? «И плевать, что у тебя в волосах, я хочу знать, что у тебя в голове. Я хочу умереть молодым, но…»*(wedon`tbelievewhat`sonTV; продолжение: «…ради тебя я бы подумал дважды»).       –Ты чего залип?– Чуя уже снова сидел рядом и тянулся к бутылке, чтобы проверить, сколько осталось и разделить это поровну.       –Да ничего…–Осаму продолжал отстраненно смотреть в одну точку, но потом моргнул пару раз и повернулся к Чуе. –Я смотрю, кто-то пристрастился.       –Я просто не чувствую никаких изменений и не могу понять смысл всего этого.       –Универсальная фраза для описания жизни любого человека, –Дазай разом выпил и те остатки, что Накахара только что влил ему в бокал. –Нужно просто большее количество этого дивного напитка.       –Не в этот раз. И так, сегодня я не позволю занять тебе свою кровать, поэтому сразу говорю: ты спишь в соседней комнате, сейчас все туда принесу.       –Погоди, во-первых, ты меня прогоняешь, а как же спать вместе, во-вторых, уже спать?– на Дазая вино все-таки подействовало.       –Во-первых, мечтать не вредно, во-вторых, хоть эти правила меня и бесят, но опаздывать в школу я не собираюсь, мне хватило одной уборки в том году. Ну, если хочешь, можешь что-нибудь почитать или посмотреть, но не мешай.       –Да ты, оказывается, зануда, Накахара Чуя, ладно, где там мое пристанище на время этого изгнания?       Я не злой до мозга костей,       Я буду бороться с тем, чего не стоит делать,       Я знаю, я эмоционален,       Я постараюсь спасти то, что должен.       Я знаю, кто я на самом деле.       ***       Прекрасное место, чтобы умереть (характеристика леса Дзюках в любимой книге Дазая).       Ваша жизнь является бесценным даром от ваших родителей.       Подумайте о них и о вашей семье.       Вы не должны страдать в одиночку.       Позвоните нам       22-0110       Оглушающая тишина. По ночам тьма здесь наверняка светится, но сейчас день. Бесцветный и безмолвный. Кругом лишь деревья, их так много, что, свернув с дорожки, можно на нее никогда не вернуться, и даже компас не поможет. Не поможет ничего, потому что сюда и приходят, чтобы не вернуться.       Поэтому надо свернуть. На земле много вещей, оставленных прежними искателями другого выхода, но если эти сумки, бутылки, упаковки таблеток лежат и гниют среди опавшей листвы, то табличка «выход» оказалась где-то неподалеку. Где же его табличка? Долго ли еще идти? Становится холодно и неуютно. Деревья еще плотнее стали обступать, все больше сломанных веток попадается под ноги, кое-где видна лента, которую не убирают после ежегодного прочесывания леса.       Хруст, шелест, треск.       Даже обитающие в этом лесу животные будто испарились. Интересно, способны ли они почувствовать мотивы посетителей? Хотя даже близость столицы не смогла повлиять на привычное течение жизни в этом месте. А можно ли здесь вообще говорить о жизни?..       Хруст, шелест, треск.       Наконец-то. Вот куда нужно было идти. Высокое дерево, любезно расположившее одну из своих веток так, чтобы без труда можно было привязать к ней веревку, сделав петлю. Под деревом книга Цуруми*(«Полное руководство по самоубийству») с открытым гробом на обложке. Первое издание, потрясающе! Прекрасное место, чтобы умереть. Но почему так часто в решающий момент появляются отвлекающие факторы вроде шума и света? Солнце вдруг вспомнило, что светит всем одинаково и решило пробраться сквозь множество переплетенных друг с другом веток, чтобы в последний раз нежно огладить своим теплом щеки отчаянного. Руки обхватывают веревку, легко накидывают ее на шею, осталось только отпустить все и исчезнуть. Никаких сомнений, страха и дрожи, все давно решено. Мерещится ли ему, что кто-то зовет по имени, а шум все нарастает и нарастает? А может…       –Дазай, мать твою, сколько можно тебя будить, вставай!       Деревьев больше нет, мертвая тишина сменилась шуршанием одеял и штор. О нет, утро понедельника, это же утро понедельника. Дазай промычал что-то невнятное, пытаясь подняться с кровати. Честно говоря, подниматься ему не хотелось– он все еще бродил в этом завораживающем лесу, пытаясь найти нужное дерево.       –Времени на сборы не так уж много, спал я реально крепко, так что шевелись, дылда.       –Почему ты такой энергичный и шумный с утра? –Осаму сел на кровати, смотря вслед Чуе, который уже ушел в свою комнату, чтобы переодеться.       –Ну, если б ты тоже время от времени любил отложил будильник минут на десять-пятнадцать, ну, минут пять-десять, тьфу, короче, если б ты опаздывал, то резвее бы собирался.       –С чего ты взял, что я не опаздываю?– Осаму пожалел, что не стал вчера сворачивать свою одежду или хотя бы не повесил ее на стул.       –Я бы не поверил, что ты хоть раз хоть на секундочку опоздал.       Откуда Чуя все это знает, как угадывает такие вещи? А может, он видит, чувствует, и на самом деле не так беззаботен, каким кажется. Дазай зашел в комнату Накахары за рюкзаком, надеясь, что тот уже готов. Он стоял с сумкой на левом плече и резинкой в зубах, расчесывая волосы. Эхо вчерашней мысли донеслось до Осаму, похожее чувство кольнуло в груди. «Я хочу знать, что в случае провала ты не бросишь меня, ведь если ты будешь рядом, я буду петь тебе красивые песни, и мы будем зарабатывать деньги, продавая твои волосы».       –Все, я готов, пошли. А, тебе же еще домой. Тогда пока, сегодня без завтрака, извините, наш апарт-отель рискует потерять репутацию. Шевели-ись!       Недели через три пошел снег, первый за зиму, в первых же числах декабря, недостаточно сильный и долгий, чтобы полностью укрыть землю и не растаять на следующий день, но очень красивый. Чуя любил снег, особенно рассматривать снежинки, падающие на одежду и волосы. Не хочется делать домашку, сидеть дома, такая погода буквально зовет выйти на улицу, забыть обо всем на свете и стать ненадолго беззаботным ребенком. Поэтому сейчас Накахара стоял у дверей Дазая, намереваясь вытащить его на прогулку. Если бы снег пошел раньше, он бы предложил своим школьным друзьям задержаться после занятий, но то ли время, то ли сама судьба распорядились иначе. Дверь открылась.       –Я что, настолько увлекся заданием по литературе, что попал в параллельный мир, где мы друзья и ходим друг к другу в гости? – Осаму стоял в домашней одежде с накинутым на плечи пледом.       –Нет, я просто подумал, что можно прогуляться, первый снег же, –замечание про друзей Чуя решил пропустить мимо ушей.       –Это какой-то праздник? Холодно, – Дазай твердо был намерен отказаться, но что-то во внешнем виде Чуи не позволяло это сделать, да и на улице не так уж холодно, как казалось. –Ла-адно, заходи, сейчас оденусь.       Они шли по улице, на которой жили, той же дорогой, которой Осаму убегал от Чуи в день ссоры с мамой. Шли молча, но неловкости не было, потому что Накахара весь был в своих восторженных мыслях, постоянно смотрел то наверх, то по сторонам. На его волосах уже появились небольшие островки снега, что выглядело весьма интересно и завораживающе: казалось, снежинки совершают самоубийство, падая в костер, который не мог их убить. Дазай почти как эти снежинки, получается. Он не заметил, как засмотрелся на своих сестёр по несчастью.       –Что? – Чуя смотрел на него снизу вверх, слегка улыбаясь, приподняв брови. Такой счастливый и спокойный, будто совсем не он.        –Ничего, задумался. Ты говорил, что пишешь какую-то песню, как успехи?       –Ну, кроме куплета у меня нет ничего.       –Что еще можно было ожидать от несмышленого Чуи. Принеси завтра то, что есть, допишу.       –То есть в моих умственных способностях ты сомневаешься, но в том, что песню не надо переделывать, а только дописывать– нет?       –А…Смотри дальше на снег.       Чуя только усмехнулся и задумался над вопросом Дазая: да, он действительно написал песню (и целиком, а не куплет), но показывать ее Осаму он не хотел. Фраза «вообще-то у меня есть кое-какие наработки» сама вырвалась в прошлое воскресенье на репетиции, когда они снова начали спорить о полезности друг друга. И тогда Чуя соврал. Но в тот же вечер, уже ближе к девяти часам, произошла ситуация, из-за которой ложь стала правдой. Дазай хотел перенести синтезатор, чтобы удобнее сесть и сыграть только что написанную мелодию, но споткнулся о провод и ударился левой рукой о край стола. Он просто ругнулся и продолжил перемещать инструмент, но Чуя заметил, что его бинты как-то слишком стремительно становятся красными, он сказал об этом Осаму, но тот просто отмахнулся: «А, да. Сегодня же воскресенье». Накахару поразила та легкость, с которой Осаму говорил о таких серьезных вещах, он настаивал на том, чтобы размотать руку и посмотреть, все ли в порядке, чем вызывал только раздражение у друга. После этого он не мог спокойно играть на барабанах – палочки казались слишком тяжелыми и скользкими, хотелось просто уйти домой и сделать вид, что ничего не произошло. Но придя домой Чуя только еще больше стал накручивать себя, чтобы хоть как-то освободить мозг от неприятных мыслей, он решил сесть и написать что-нибудь, раз уж ляпнул такую глупость. Он думал, что ничего не выйдет, но слова так легко ложились на бумагу стройными рядами строк, успокаивая душу, и через двадцать минут все было готово. Быстро, искренне и от чистого сердца, а потому слишком лично – такое хранят в свернутом виде в дальнем уголке ящика в столе.       Friend, please remove your hands from       Over your eyes for me       I know you want to leave but       Friend, please don't take your life away from me.       –Ну что, пес, ты все свои дела сделал, можно возвращаться? – голос Дазая вернул Накахару в настоящее.       –Ой, да иди ты, я не твоя собака, которую надо выгуливать, – Чуя не заметил, как они свернули на какую-то незнакомую улицу, он не знал, который сейчас час, но снег уже закончился. Из-за путешествия в прошлое он забыл о цели прогулки, а теперь она пропала вовсе.        –Я-то пойду, а ты дорогу обратно найдешь, Чуя-следопыт? Судя по тому, как ты часто башкой крутишь – нет.       –Я просто здесь никогда не был!       –Ты ж отъявленный мафиози и дебошир, а родного района не знаешь.       –Мы с компанией всегда гуляем в другом квартале, зачем мне здесь оринтироваться. Веди уже обратно.       –Да-да, совсем нет нужды ориентироваться, –сказал Дазай, когда Чуя развернулся и прошел несколько шагов в другом направлении.       Домой они дошли как-то быстро, Накахара подумал, что Дазай где-то срезал, но не понял, где именно и так ли это вообще.       –Ну все, маленький глупый песик, тебя привели к твоей теплой будке.       –Завали. Хлебало. Сколько можно меня оскорблять, швабра бинтованная?       –Ой, можно подумать, ты у нас такой ранимый. Мне вот все равно, что обо мне говорят всякие там идиоты.       –Ты такими темпами останешься наедине со своими суицидальными наклонностями, перестань делать вид, что тебе никто не нужен, затыкая свои мысли музыкой из наушников. Чао, до воскресенья, спасибо за прогулку, – Чуя ушел, оставив Осаму в недоумении. Это был второй раз, когда Накахара «отчитал» друга за отношение к другим. Если бы он только знал, что в тот же вечер воскресенья Осаму все заметил и тоже написал несколько строк, таких же личных и бесконечно важных.       You are my surrounding, all my surroundings       Sounding down the mountain range of my left-side brain       You are surrounding, all my surroundings       Twisting the kaleidoscope behind both my eyes       And I`ll be holding on to you       And I`ll be holding on to you.              Они продолжали репетировать. Песни свои они друг другу, конечно же, не показали, даже не заговаривали об этом, будто знали, что сейчас еще не время, что они не готовы принять тот факт, что стали близкими друг другу людьми, несмотря на все издевки и обзывательства. Чем больше они делали, тем сильнее становилось желание быть лучше, прыгнуть выше головы, тем сильнее становилось чувство собственной бездарности, ощущение отсутствия призвания, таланта и возможностей в принципе. Из-за этого репетиции стали затягиваться на три, четыре часа, нервы накалялись, физические возможности иногда давали сбои. Чуя играл с таким ожесточением, что ломал палочки; он отбивал ритмы, будто жил с вечным двигателем в теле. Когда он был за барабанами, вокруг него будто витала алая аура безудержной силы, дикого стремления, отсутствия контроля, обусловленное одержимостью победить гравитацию. Дазай чаще всего оставался спокойным, даже в какой-то степени холодным, переживая все сложности молча, облекая их в стихи, которых накопилось уже достаточно много, чтобы выпустить полноценный альбом. Благодаря своему отрешенному состоянию он часто помогал Чуе сбавить обороты и не увлекаться слишком сильно, кроме того, Накахара все больше проникался текстами друга, стал больше пропускать через себя, радуясь, что хотя бы музыка у них веселая для таких тяжелых текстов. В творчестве они были предельно серьезны и сосредоточены, возможно, поэтому вне репетиций они вели себя как маленькие дети – часто спорили по пустякам, оскорбляли друг друга без повода, часто ходили друг к другу в гости. И в такие посиделки, когда дома не было родителей, вмешивался алкоголь, потому что близились экзамены, хотелось расслабиться, ну, и Чуя проникся искренней любовью к красному вину (хоть и достаточно быстро напивался).       В один из таких вечеров, почти в середине февраля, они решили сыграть в «правду или действие», но без действия, ведь они не «глупые малолетние школьники, чтобы голыми по улице бегать или какую-нибудь чушь в Интернет выкладывать». Естественно, откровенному разговору способствовала бутылка Petalos, опустошенной на три четверти.       –Что за смутная печаль тебя поглотила, друг мой? Да и дерганный ты какой-то уже который день, – Дазай задал этот вопрос, смотря в какую-то точку на ковре рядом с ногой Чуи.       –Я нормальный.       –Ну да, ну да, ты думаешь, я так быстро отстану? Учишься ты нормально, значит, вряд ли это из-за приближающихся экзаменов. Твой отец позволил взять его лучшее вино да еще и яблок сверху накинул, значит, в отношениях с ним все в порядке. На последней репетиции ты играл как неудержимый до крови из носа и сломанных палочек, так что вряд ли это внутренние переживания по поводу недостаточных стараний. Та-ак…       –Хватит. Хватит этих предпож…предположений, – он тяжело вздохнул, потому что даже пьянея имел полный контроль над речью, но не над стремительным потоком своего сознания. –Я не могу быть грустным? Уставшим? Заебавшимся? Просто есть некоторые трудности, все, отстань.       –Играй по правилам, Чуя, – теперь Осаму смотрел ему в глаза и пытался хоть что-то понять. Он был хорошим тактиком, но не эмпатом.       –Эту игру предложил ты. Ну а я согласился, да-да, все, завались, – прервал попытку Дазая вставить ехидное замечание Чуя. –Я поссорился с друзьями из-за их, так скажем, предательства. Доволен? Обсуждать я это не хочу и не собираюсь, можешь хоть до смерти заспрашиваться.       –Ну все-все, я понял. Тогда надо быстрее осушить бокалы! Итак, тост…– Осаму не успел его произнести, потому что Накахара залпом допил все, что оставалось в бутылке, а потом и то, что было еще в бокале. –Ну, можно и так. Кстати, мой одноклассник хочет переводиться к вам в школу. Акутагава, хороший парень, я помогаю ему с литературой. Ну, это на случай, если вы окажетесь в одном классе.       –Хорошо, я запомню. Моя очередь задавать вопрос. С какой песней я у тебя ассоциируюсь?       Этот вопрос застал Дазая врасплох, потому что первое, что пришло ему в голову – «Holdingontoyou», которую он сам же написал, но так и не показал. Если озвучить сейчас такой ответ, какова вероятность, что на утро Чуя все забудет? По опыту их прошлых «веселых вечеров», как они их окрестили, ничего нельзя было сказать, потому что ничего особенного не происходило, никакие личные темы не затрагивались, секреты не раскрывались– нечего было запоминать намеренно или случайно. Как обычно бывает в подобных ситуациях, Дазай ничего не мог вспомнить, в голове была пустота, его глаза медленно и растерянно блуждали по комнате в поисках малейшего намека на песню, которая не будет свои названием кричать: «ТЫ МОЙ САМЫЙ БЛИЗКИЙ ДРУГ, НЕ БРОСАЙ МЕНЯ». Но в то же время, Осаму хотел бы сейчас поддержать Накахару, для которого друзья значили многое, это Дазай особо за людей не держался, потому что знал, как больно их терять, именно Чуя стал исключением из этого правила. Что же делать?       –Ты пытаешься вспомнить самую оскорбительную песню или что?       –Я просто думаю, какая подойдет лучше.       –Это ассоциация, а не конкурс на лучшее попадание в характер. Говори давай, иначе спать будешь на полу.       –Мы оба пожалеем об этом, – сказал Дазай шепотом. –Помнишь, тот день, когда у меня порез на руке открылся на репетиции? Ты еще заставлял меня перевязать все заново и вот это вот все. Тогда я, ну, просто какое-то вдохновение было, я написал песню тогда. И, пожалуй, она у меня с тобой и ассоциируется, да.       –Она…она обо мне?       –Ну, можно и так сказать.       –Почему ты ее не показывал? Как называется?       –Не показывал и не показывал, чего бубнить. «Holdingontoyou». Петьнебуду, даже не проси, когда-нибудь покажу. Если ты это заслужишь, конечно, – Дазай подмигнул и допил вино. Пока достаточно информации, нельзя, чтобы из-за этого Чуя стал его сторониться. –А теперь…       –Я в тот день тоже песню написал, – Накахара сидел не моргая, слегка наклонив голову вправо, его взгляд был рассеянным и, казалось, не сфокусированным ни на чем. –Она про тебя, точнее, для тебя. Но я не показывал. Мне как-то неловко, что ли. Да-а, – он снова вздохнул и потянулся за второй бутылкой, напевая что-то себе под нос. Этобыла «Take me to church».       –Every Sunday's getting more bleak,        A fresh poison each week.       Дазай улыбнулся на этих строчках и решил подхватить, их голоса зазвучали вместе так слаженно и красиво, будто так и должно быть, будто это предназначение свыше. Странно, почему раньше они никогда вместе не пели, почему Чуя никогда прежде сам не начинал что-то исполнять в полный голос.       “We were born sick”, you heard them say it,       My church offers no absolution,       She tells me, “Worship in the bedroom”.       The only heaven I'll be sent to       Is when I'm alone with you,       I was born sick, but I love it,       Command me to be well.       Amen, amen, amen!       Припев они кричали так, будто от громкости зависела жизнь, будто только благодаря ей планета могла вращаться. После него Чуя затих, а Дазай осекся на словах о том, что его любовь – солнечный свет, потому что это породило какую-то странную мысль, давать развитие которой он точно не хотел, по крайней мере, не сегодня, не сейчас.       –Какая ирония – ты выбрал песню, где в припеве упоминается верный пес. И как после этого мне перестать тебя звать своей собачкой на побегушках?       Чуя закатил глаза, но все же улыбнулся. «Правду или действие» они решили закончить и включить что-нибудь незамысловатое. Выбор пал на «5 сантиметров в секунду» МакотоСинкая, потому что Дазай когда-то видел положительный обзор этого аниме, а Чуе нравился «Сад изящных слов». После просмотра оба они были в какой-то прострации, погруженные в свои мысли и абсолютно завороженные превосходной работой японского режиссера. Не хотелось ни говорить, ни шевелиться, чтобы не спугнуть эту чарующую атмосферу, которая воцаряется в комнате после лицезрения или прослушивания чего-то поистине прекрасного; эту тишину, которая кажется оглушающей. Просидели они так минут пятнадцать, после чего Чуя прервал молчание:       –Это было очень здорово. Спасибо.       –Ты так говоришь, будто я этот шедевр создал, – они оба смотрели прямо перед собой, соприкасаясь локтями, но не желая изменить слишком удобного положения, вино уже было допито, теперь хотелось только спать.       –Один бы я никогда не собрался посмотреть этот фильм. Ты, если хочешь, иди в душ, я буду спать – боюсь смыть следы искусства с себя.       –И протрезветь, да, хах? – Дазай уже столько раз был у Чуи в гостях, что чувствовал себя как дома, знал, где что лежит, и спокойно мог существовать в доме без надзора хозяина.       Стоя под струями горячей воды, Дазай все не мог перестать думать о Такаки и Акари, о проделках судьбы, о скоротечности жизни, о том, как много может произойти за десять лет. Что с ним самим будет через десять лет? Сможет ли он выступить на большой сцене, выпустить альбом, полюбиться людям? Как прекрасен и одновременно опасен мир кино и анимации – он способен навести на невероятные мысли, подселить навязчивую идею, исцелить душу и воскресить давно погасшую надежду. Хочется быть таким же всемогущим творцом и влиять на умы людей словом, образом, звуком; хочется излучать свет, ориентируясь на который другие смогут найти свое счастье, спасение, смысл. Пусть для этого нужно многое преодолеть, свыкнуться со статусом вдохновителя и попытаться хотя бы на чуть-чуть меньше себя критиковать и ненавидеть за свое неидеальное творчество.       Закончив водные процедуры, Осаму вспомнил, что не взял из комнаты Чуи одежду для сна. Свет уже не горел, шторы были задернуты, остался легкий запах алкоголя, яблок и чего-то сладкого, было очень тихо и тепло – это все делало комнату очень уютной, уходить не хотелось, но и спать на коврике тоже. Осаму старался передвигаться максимально тихо, поначалу это получалось с переменным успехом, но когда глаза привыкли к темноте, то дело пошло лучше. Взяв из шкафа шорты и футболку, а со стола первую попавшуюся мангу, он уже собрался уходить, но, обернувшись, на минуту замер, смотря на Чую, которого мог теперь разглядеть. Он лежал, завернувшись в одеяло полностью, прижимая его рукой к груди так, будто кого-то обнимал; лицо его было безмятежным, волосы спадали на лицо, растекались красивыми слегка кудрявыми реками по подушке. Возникло желание сделать фотографию и смотреть на нее вечно или поставить ее в качестве обоев на телефон. Только спящим Чуя казался ангелом, милейшим существом, когда же он брал в руки палочки, в него будто вселялся демон, он не жалел себя, играл до изнеможения, до пота и крови в буквальном смысле. Несколько раз за последний месяц у него шла носом кровь, но он не прекращал бить в барабан, пока Дазай не останавливал его, хватая за руку. В такие моменты Накахара будто просыпался, приходил в себя от какого-то наваждения, затыкал нос салфеткой и продолжал уже не так яростно. Поразительная смесь темперамента и чуткости.       Осаму тихонько прикрыл дверь и направился в соседнюю комнату. Он долго лежал и не мог уснуть, потому что в его голове мысли устроили какую-то какофонию, перебивали друг друга, запутывали сознание. Происходило что-то странное и новое по ощущениям. Или, быть может, оно и не было новым, а всего лишь заглушенным старым, которое вырвалось наружу. В любом случае, так, перекатывая мысль за мыслью, Дазай пролежал около часа и все же смог заснуть, его бесконечно радовало, что завтра воскресенье и можно спать сколько угодно. Был бы еще этот сон спокойным…       

***

      «Люди живут, чтобы спасти себя, ты поймешь это в момент собственной смерти», – слова эти читал из книги пожилой мужчина, сидящий за круглым столом у окна с видом на океан. Это был ДазайСакуноске, его дедушка.       Он свел счеты с жизнью после смерти бабушки, хотел стать писателем, был хорошим и светлым человеком, желавшем творить лишь добро, любил детей и часто навещал внука, но в силу малого возраста тот его не запомнил и знал что-то о нем лишь из рассказов, которые были редкими и короткими, потому что отец Осаму тяжело переживал утрату. Почему именно он, почему именно сейчас?       –Осаму, мальчик мой, проходи садись, ты так вырос! – его голос не был похож на голос старца – очень бархатистый и сильный.       –Почему я здесь? Где мы? – сразу тысяча вопросов возникла в голове Дазая, он надеялся все узнать и все запомнить, наконец-то все понять.       –Это комната, в которой я мечтал написать роман однажды, но этому не суждено было сбыться. Насколько мне известно, ты тоже любишь литературу и даже песни пишешь.       –Да, я подумываю о филологическом факультете, но и с музыкой бы жизнь связал, – его поражала собственная откровенность, но он чувствовал, что этому человеку можно доверять, что они во многом похожи и так же во многом очень отличаются.       –У тебя хорошо получается, не теряй этого желания. И желания жить. Я знаю, мой дорогой друг, что ты просто устал от мира и ждешь смерти, но у тебя есть прекрасный друг и даже не один. Да, не мне говорить о том, что суицид не выход, да и мы с тобой очень мало общались, но, как я вижу, что-то ты от меня все же унаследовал. Сейчас ты напоминаешь мне Сюдзи, твоего отца, в молодости – такой же грустно-энергичный и амбициозный при всем нежелании даже существовать.       –Что? Папа…он не хотел жить?       –Ну, две его попытки были неудачными, а потом он не стал пытаться, так как понял, что успеха это не возымеет, тем более, это очень расстраивало мою жену, она всячески пыталась ему помочь, думаю, ему помогали эти их долгие беседы. Они часто разговаривали ни о чем и обо всем сразу – так плавно у них одна тема сменялась другой, бытовая перетекала в философскую, та в политическую и так до бесконечности. Разговаривать важно и нужно, и не обязательно собеседником должна быть мать.       –Вы были близки с моим отцом?       –Да. Думаю, многие вещи в его воспитании я бы изменил сейчас, но он вырос достойным мужчиной, создал хорошую семью, да, со своими скелетами в шкафу и проблемами, но как без этого. Он хороший человек, и я хочу, чтобы ты был лучше. Ничто в этом мире не может заполнить дыру в твоей душе. Ты будешь блуждать во тьме вечность... Будь на стороне, которая спасает людей, стань хорошим человеком, спасай слабых и защищай сирот. Это бы сделало тебя немного лучше... Конечно, я знаю. Я знаю лучше, чем кто-либо, потому что... я твой друг.       После этих слов все исчезло, будто страшное пророчество облеклось в реальность, и Дазай действительно должен блуждать во тьме, искать выход, которого нет. Страшно, грустно и одиноко. Побыстрее бы это закончилось.       

***

      И это закончилось. Дазай проснулся со странным ощущением, которое бывает после неоднозначного сна, – он был рад хотя бы так поговорить с дедушкой, но его последние слова продолжали беспрерывно звучать в подсознании. Он долго лежал на спине, глядя в потолок и размышляя, но его мыслительную деятельность прервал Чуя, который шел в ванную и по дороге заглянул в комнату к Осаму.       –О, ты уже проснулся, – удивительно точное наблюдение, не требовавшее быть озвученным, хотелось съязвить по этому поводу, но Дазай смолчал и лишь кивнул, повернувшись в сторону Накахары, который выглядел весьма забавно и помято спросонья.       Утренняя рутина затянулась, потому что один ленился и вечно зевал, а другой весь был занят думами о бытии. Но Дазай неожиданно выдал за завтраком:       –Слушай, может, покрасим гараж?       –Просто покрасим? Не распишем картинами Ван Гога или Рембрандта, а просто покрасим? В чем тогда смысл?       –Ну если ты у нас такой умелец, то распиши себе угол картинами Рембрандта. Ты хоть одну его картину знаешь вообще, ценитель живописи?       –Мне нравятся его автопортреты и «Воскрешение Лазаря», – Осаму всегда удивлялся этой неожиданной эрудированности и даже не знал, что ответить. –Но я хочу что-то более воодушевляющее, надо подумать. Ну, в общем я согласен. Когда красим?       –Давай двадцать первого до репетиции.              Воскресенье выдалось теплым и солнечным – идеальная погода для великих свершений. Дазай и Чуя собрались около четырех часов, вооружившись кисточками, валиками, банками краски и боевым настроем.       –Ну что, карликовый гений изобразительного искусства, приступим?              –Может, ты уже что-то пооригинальнее придумаешь?       –К сожалению, японский мат не так богат, как русский, где от одного корня тысяча разных ругательств образуется. Подумываю выучить парочку для внедрения, ты ж все равно не поймешь. Там гораздо интереснее: посылаешь кого-то нахуй, а другой гадает – это приглашение, призыв к действию или что еще.       –Я их тоже смогу выучить, идиот. И для тебя это – призыв к действию, могу провести до пункта назначения, – очевидные намеки остались без внимания.       –Я изобрету способ образования мата для японского. Ради этого стоит пойти на филфак и написать какую-нибудь кандидатскую с названием типа «Русский мат в японских реалиях: перенимаем лучшее и адаптируем под себя с 5 века нашей эры* (в этом веке японцы заимствовали китайские иероглифы)», – Осаму выглядел удивительно довольным и радостным – нетипичное настроение для воскресенья.       –Да чего ты к мату прицепился, я про рост говорил. У меня еще есть время и все шансы перерасти тебя, – Чуя уже сел на корточки, чтобы развести пастельно-желтую краску. –И ты крайне редко материшься, зачем тебе это?       –Чтобы бесить тебя.       –Для этого тебе достаточно просто существовать в этом бренном мире, испачканным печалью и думающим о смерти* (НакахараТюя «Испачканный печалью»), – последовало молчание, затем Дазай удивленно посмотрел на Накахару, настолько широко открыв глава и настолько сильно нахмурив брови, насколько позволяли мышцы лица.       –Что за поэтический выпад в мою сторону? Я настолько вдохновляющая личность, что вместо ругательства ты сказал…комплимент?       –Ты можешь вдохновить только на ненависть, не обольщайся.       –Нет, ты ведь это только что придумал, правда?       –Да че ты пристал ко мне, краску активнее мешай лучше, – но видя настойчивость Дазая, Чуя все же ответил. –Не сейчас я это придумал, а вчера. Что тебя так поразило, я не пойму?       –Ты обычно не так изящен в словах. Я так полагаю, это текст песни или стихотворение. Покажешь?       –Нет. Займись делом.       Красили они довольно бодро – за два часа управились. Теперь гараж выглядел обновленным, но странным, потому что одна стена была черной, остальные – светло-желтые. Чуя решил, что на светлую краску лучше ляжет какой-нибудь интересный рисунок, а Дазай не хотел ничего яркого, но пришлось идти на компромисс. Но тут он вспомнил, что в одной из коробок должна лежать старая шляпа, черная фетровая с оранжевой шелковой лентой. Выглядит она нелепо, потому и заброшена в мусор, но почему бы не предложить ее Чуе? Осаму пытался вспомнить, в какой из ящиков поместил сей антиквариат и пришел к выводу, что она должна находится в самом нижнем из них. Хоть в чем-то он себя понимал и знал на сто процентов: шляпа была найдена и вручена Накахаре как трофей. Тот же, ничего не понимая, просто принял ее и уставился на Дазая, требуя объяснений одним взглядом голубых глаз.       –У нас должен быть стиль, разве нет? Как участники группы мы должны отличаться друг от друга. У меня вот неотъемлемый атрибут – это бинты, а ты чего как белая ворона? Носи шляпу хотя бы.       –То есть ты считаешь, что рыжие волосы – недостаточно яркая внешность? – Чуя считал себя довольно привлекательным молодым человеком, так как находил этому подтверждение среди своих одноклассниц, поэтому подобные заявления от парня вызывали только возмущение. Но шляпу он надел.       И, боже, как хороша это шляпа на нем! Будто это именно та деталь, которой не хватало этой наглой роже. Даже лента-то на ней оранжевая – ну картина маслом, не иначе. Но ничего этого Дазай не смел сказать, поэтому:       –Ну вот видишь, образцовый клоун! Ну или ведьма. А ведьм у нас сжигают, но в этот раз, видимо, забыли тебя. Кстати, может, тебе и чокер нужен – тут идеальный ошейник завалялся.       Чуя просто закатил глаза и с этого момента стал носить шляпу почти всегда, потому что это казалось ему удачным дополнением образа плохого парня на стиле, да и выражение лица Осаму кричало об этом, а что там извергается из его рта – то надо на сто раз перепроверить, это Накахара успел уяснить за месяцы близкого знакомства с соседом.              Март, этот пугающий весенний месяц, наступил так быстро и принес с собой не ожидание тепла и обновления, а стресс из-за грядущих экзаменов. Репетиции стали проходить реже, текстов создавалось все меньше и меньше. Это угнетало, злило, расстраивало, но приходилось с этим мириться, иначе мириться пришлось бы с пребыванием в не самом лучшем классе. Заключительный экзамен Дазай и Чуя решили отметить ночевкой и тремя бутылками вина – чтобы смыть всю накопившуюся усталость, оставить негатив где-то позади и поддаться зову прекрасного, как им обоим казалось, будущего. Родителей Осаму дома тоже не было, но они негласно постановили местом кутежа именно дом Накахары, поэтому Дазай здесь был уже своим (он и вчера здесь ночевал), из-за чего Ояма иногда снова задавала множество вопросов в желании все контролировать и все знать, хотя и была знакома с соседями и относилась к ним прекрасно.       Пили они быстро, с жадностью, будто кто-то мог забрать у них алкоголь в любую секунду. Вероятно, сказывалась усталость. Но в этот раз даже их разговоры были не такими, как всегда – в этот раз они рассказывали все, что так долго копилось в душе тяжким грузом раздумий перед сном, размышлений о собственном предназначении, вопросов о смысле жизни и прелести одиночества. Первые две бутылки были позади, из них Чуя решил организовать импровизированные светильники, запихнув туда гирлянду: «Так душевнее», – сказал он и после этого они посидели минут пять молча, пока Дазай не заговорил:       –Знаешь, мне вчера снился сон. Вообще говоря, чаще всего я вижу сны именно у тебя дома, будто у вас тут портал в царство Морфея, – Осаму слегка усмехнулся, после чего продолжил. –Так вот сон, да…У меня было все, что мне нужно, все, чего я хотел. Это не то, что ты думаешь. По правде сказать, мне следовало бы назвать это кошмаром, потому что…я думал, что умею летать и шагнул с моста «Золотые ворота». Но никто не плакал, никто даже не заметил, – он снова усмехнулся, потупив взгляд. –Я видел, как они все стояли там, подумал, что им все же есть до меня дело, но они назвали меня слабым. Всем что-то нужно от меня, а я не хочу никого подводить, но меня никто не слышит. И было так странно, проснувшись, увидеть тебя. Будто сон не заканчивался, – его взгляд все еще был направлен в пустоту, мыслями он был не здесь, он все еще обдумывал это странное стечение обстоятельств.       –Если бы я мог изменить то, каким ты себя видишь, может, тебе не пришлось бы задаваться вопросом, для чего ты живешь. Они, все эти люди, они тебя не заслуживают. Да, ты та еще заноза в заднице, но… – Чуя вздохнул, посмотрев прямо в глаза Осаму, который оторвал взор от пола. –Ты талантлив и хорош во многом, это невозможно не признать. Но больше я тебе в жизни такого не скажу, так и знай.       –А-ха-ха, ну-ну. Тогда, может, пока настроение располагает, все же покажешь ту песню, которую в январе писал про меня?       –Ты все еще помнишь? О нет, – Накахара глубоко вздохнул и закатил глаза, но поднялся и пошел к письменному столу искать листок с текстом песни. –На, читай про себя и не говори ни слова, иначе вылетишь из дома нахуй.       –Бу-бу-бу, какие мы злые, – улыбался Дазай, принимая протянутый листок. Его глаза стали медленно скользить по бумаге, иногда прочитывая одну и ту же строчку по несколько раз то ли от того, что все плыло перед глазами, то ли от того, что не верилось в написанное. –Это…это не может быть правдой, – он поднял голову, ища взглядом Чую.       –Я же просил не говорить ничего.       –Я…Прости, просто я не ожидал, что…что могу для кого-то что-то значить. Спасибо. Это очень мило. Не знал, что ты такой хороший.       –Прекрати, давай обратно, – он уже протянул руку, но Дазай не дал забрать у него лист. Чуя протянул руку дальше, Дазай тоже. Они оказались как-то слишком близко друг к другу, в слишком неудобной позе. Чтобы исправить неловкую ситуацию Накахара попытался снова сесть на пол, но выпитое вино сказало «нет», поэтому он просто завалился вперед, повалив и Осаму.       –Блять, ну ты и акробат, – проворчал Дазай, потирая затылок, который чудесно вписался в дверцу шкафа.       –Сам знаю, – огрызнулся Чуя, которому повезло чуть больше – он почти вылетел в коридор, избежав неприятного столкновения с дверным косяком. –Это вообще-то ты виноват, надо было сразу делать, как я говорю.       –Ой, посмотрите на него, весь из себя такой важный диктатор. Нос еще не дорос, чтоб указывать.       –Я старше тебя, имею право.       –О нет, – Дазай так и замер, поднимаясь, его голос звучал так, будто он сначала забыл, а потом вспомнил что-то очень важное, о чем никак нельзя было забывать. –У тебя скоро день рождения.       –Ну да, и что с того?       –Что тебе подарить?       –Съебись из моей жизни, будь добр.       –Ты же сам прекрасно понимаешь, что это невозможно. Даже если я помру уже когда-нибудь наконец-то, то мой призрак будет вечно с тобой.       –Н-да, ничего не скажешь – пиздато.       –Тебе рот с мылом помыть или что? Фильтруй речь. И скажи уже, чего ты хочешь.       –Ой, извините, что ваш нежный слух внял столь грубую речь, такого больше не повторится, господин, – стоя в проходе, он поклонился так низко, что вся его ладонь легла на пол – вот это гибкость. Сколько же в этом маленьком теле талантов? –Мне ничего не нужно. Правда. Просто приходи поесть набэ, сладостей, папа пирог яблочный испечет. В этом году мне больше некого позвать, – теперь он говорил серьезно, лицо его стало печальным и несколько отрешенным. Он иногда становился таким, когда воспоминания о предавших его друзьях.       –Я обязательно приду. Обещаю.              Не прошло и дня, чтобы Дазай не думал над подарком для Чуи. Это было каким-то наваждением, безумной идеей-фикс. Казалось бы, они проводят так много времени вместе, он должен уже вдоль и поперек выучить своего соседа, согруппника, друга. Но любой подарок казался жалким, неинтересным, бесполезным, и это ломало мозг, Осаму даже иногда казалось, что зеркала шептались, а тени видели, его собственная кожа его душила. Да, его стали время от времени мучить панические атаки, непродолжительные и не до крайней степени пугающие, но все же очень неприятные и выматывающие. Хотя, возможно, дело было в том, что они стали репетировать через день, ведь начались каникулы; это значило, что и Осаму, и Накахара нуждались во вдохновении, как в воздухе, и безнадежно разочаровывались, когда выяснялось, что у них не бесконечный запас сил и энергии. Непрекращающийся поток образов, красивых оборотов, интересных метафор и сравнений ежедневно протекал в мозгу Дазая, но бывало, что дальше воображения дело не шло, ни строчки, ни слова не ложилось на бумагу. Чуя ломал свои юбилейные пятидесятые палочки (двадцать из которых он сломал за последний месяц), пытаясь победить гравитацию, силу тяжести, бог знает какие еще законы физики.       Но вот наступило двадцать девятое апреля, четверг. Подарок был готов, и, чтобы этот день прошел спокойно, Дазай отменил все репетиции неделей ранее. Но это не значит, что они не виделись, скорее наоборот. И в шесть часов вечера Осаму стоял у дверей Накахары.       –С днем рождения, ошибка природы! Теперь ты уже не бака* (идиот), а самый настоящий huesos* (произнесено по-русски, как и обещал – выучил)!       –Чего, ты дурак, что ли? – Чуя смеялся и выглядел вполне веселым, учитывая, что это его первый день рождения не в окружении множества друзей.       –Ну все-все, ладно, – в доме восхитительно пахло выпечкой и чаем, захотелось есть, любому захотелось бы. –Подарок я отдам позже. Куда его пока можно убрать?       –Можешь унести в комнату. Потом проходи на кухню, будем пить чай с яблочным пирогом, и папа поедет на смену.       Насладившись праздничным ужином и проводив Накахару-старшего, Дазай и Чуя с тарелками пошли в комнату – там было привычнее и уютнее. В этот раз алкоголя было куда больше, чем обычно, и он был куда лучше и крепче. Но начали они традиционно с вина. Осаму торжественно вручил портупею, которую сделал сам, по его словам, она должна идеально подойти Чуе. Все шло хорошо, пока Чуе не захотелось провести эксперимент и смешать водку, коньяк и газировку.       Почему-то пол в ванной всегда холодный, и уже неважно, как они здесь оказались. Чуя сидел лицом к унитазу со стаканом воды в руках, подогнув ноги, позой своей выдавая то ли мучение, то ли стыд от того, что пару минут назад его волосы были аккуратно собраны длинными пальцами, чтобы не быть испачканными рвотой. Обладатель этих пальцев сидел, вытянув ноги, спиной прижавшись к ванной и закинув голову назад– его это явно не смущало и ничуть не стесняло. Сейчас у него в душе зарождалось другое чувство, скорее желание.Накахара поднялся, промыв рот, вид у него был потрепанный, и от этого он казался еще более доступным в данный момент. Дазай продолжал сидеть на полу и смотреть на товарища слегка затуманенным взглядом, в котором читалось намерение сделать то, о чем наутро можно пожалеть.       –Так, я обновился, можем продолжить, – удивительно, какой четкой оставалась речь Чуи– он иногда с трудом контролировал свои движения, только что «промыл» желудок, но говорил так, будто не выпил ни капли алкоголя.       –Подожди-и, – Дазай вытянул и чуть приподнял ногу, создавая перед Накахарой препятствие и не позволяя выйти из ванной. Это сработало, и Чуя, запнувшись, упал наискосок, его голова оказалась на уровне груди Осаму. –Может, стоит передохнуть?       Чуя уже собирался подняться, но рука, схватившая его волосы, не дала этого сделать.       –Дазай, какого акх…–в следующую секунду Дазай с силой потянул его на себя, переворачивая на спину так, что правая рука Накахары нашла опору в опасной близости с пахом собутыльника.       –Хочешь мне что-то сказать–начинай лаять, – Дазай продолжал держать голову Чуи запрокинутой, его взгляд потемнел, он выглядел одержимым, задумавшим что-то злое, но желавшим этого неистово. Он видел, как глаза Чуи расширились, а потом быстро вернулись в норму, он стал чаще дышать и пытался левой рукой ослабить хватку. Выглядит, как призыв к действию.       –Дазай, что за шутки, отпусти, – речь стала прерывистой и тихой. Он тоже этого хочет или просто пока не понимает, что происходит? А если…       Свободной рукой Дазай потянулся к ремню и начал его вытаскивать из шлевок, это действие еще больше взволновало Чую, он дернулся, пытаясь отпихнуть Осаму обеими руками, но тот только сильнее потянул рыжие пряди вниз. Боже, какие прекрасные мягкие волосы, интересно, как они пахнут.       –Больнее же будет, –приблизившись максимально близко, Дазай глубоко вдохнул, пытаясь различить все запахи, что сейчас источал Накахара. Ему показалось, или это…желание?       –Да какого хуя, отп…пфкха, – на этот раз Дазай решил заткнуть Чую, засунув ему два пальца в рот.       –На цепь бы тебя посадить, –он ухмылялся и уже на все сто процентов был уверен в том, что собрался сделать. Вынув руку изо рта Чуи, Дазай полностью освободил ремень и начал затягивать его на шее своей прекрасной рыжей принцессы. –Не бойся, убивать не буду, – это был ответ на ошарашенный взгляд голубых глаз, которые не могли определиться на что смотреть– на лицо Осаму или его руки. С такими красивыми длинными пальцами, как хорошо, что он их не бинтует.       Когда петля была затянута, Дазай потянул за оставленный конец ремня вниз так же, как это было с волосами. Послышался рваный вдох, руки Чуи быстро схватились за шею, пытаясь хоть немного помочь хозяину дышать, но это было бесполезно.       –Я не дам тебе задохнуться, не дури, почувствуй, как приятно почти умирать, пойми меня чуть лучше,– Осаму было крайне любопытно, выдержит ли Чуя подобное, в последнюю очередь его волновало то, как после этого они будут общаться.–Пойми, ты не сможешь спасти мою душу, но я могу ее уничтожить.       Эти слова прозвучали для Накахары будто издалека– глаза уже начали медленно закрываться и закатываться–он терял сознание с полным ощущением, что ему это нравится. Но Дазай все же тот ещё паршивец. Полностью погрузиться во тьму ему не дали, воздух снова возвращался в легкие, немного кружа голову. Чуя хрипло кашлял, трогая шею, не имея ни малейшего желания подниматься, поэтому он просто лёг на колени Осаму.       –Ну как? Обидно возвращаться обратно?       –Ты просто ебнутый,– Чуя хотел выпрямить правую руку, чтобы ударить ею в лицо своего мучителя, но на полпути передумал и, обхватив ладонью подбородок, потянул Осаму на себя. Дазай удивленно нахмурил брови, но, когда его губы встретили горячее дыхание Накахары, расслабился, позволяя себе спустить тормоза.       Он обхватил Чую обеими руками, разворачивая лицом к себе, не отрываясь от его губ. Сидеть на этом ледяном полу не было больше желания, хоть холода уже не ощущалось–клетки крови будто ускорились в миллион раз, отчего раскалились до предела и прожигали изнутри, выброс гормонов был колоссальным. Не без труда поднявшись, держа Чую за бёдра, Дазай решил действовать как фильмах – найти любую удобную горизонтальную поверхность(стиральную машину), чтобы посадить на неё пса, которому так шёл ошейник из его ремня. Почему это так...увлекательно? Дазай даже не понимал, хорошо ли Чуя целуется, он просто не хотел это прекращать, ему хотелось снова и снова обводить языком небо, зубы, губы, иногда сталкиваться с чужим носом своим при повороте головы, что давало долю секунды на вдох, не открывать глаза и трогать-трогать-трогать это тело напротив. Пальцы, предплечья, шея, вдоль позвоночника до края футболки, поясница, спина, такая горячая, но такая узкая, казалось ее можно обхватить двумя руками, можно сосчитать ребра, поднимаясь по бокам вверх. Снова предплечья– сжать и отпустить, слегка погладить вверх-вниз: а вот руки совсем другие, игра на барабанах сделала их сильными, но что-то они не очень-то резво отбивались. Хитрый лис, хочешь и молчишь– так нельзя, нужно учиться манерам. Рука тянется к кончику ремня, раскачивающемуся от их быстрых и резких движений, потянуть немного вниз, и вот уже слышен сдавленный стон, а взору предстала нежная тонкая шея. Боже, Чуя, ты был бы самой сексуальной девушкой в Японии, но ты парень, и это заводит даже больше. Сначала укусить или поцеловать? Провести языком от верхнего края ремня до подбородка, укусить, но не сильно, дальше к уху, снова укусить, и обратно к кадыку, а может...да, пожалуй, засос будет смотреться здесь просто великолепно. Почему его руки больше не заинтересованы в моих волосах, что происходит? Почему эти пальчики так приятно обхватывают шею, откуда они знают, как надо? Его ноги плотнее обхватывают бёдра сзади, прижимая так близко, что становится слишком жарко, но руки отдаляют от себя. Это была бы самая приятная смерть, если бы в этот момент не хотелось жить как можно дольше, не терять ощущение своего тела, зажатого между ног другого, такого же вожделеющего. Сжимай чуть сильнее, не бойся, да, будто мысли читает. Взять эти пальцы в рот, поцеловать каждый, теперь губы, прижать ещё крепче, ещё отчетливее почувствовать, что член давно встал, и ему стоило бы помочь с разрядкой, но не в этот раз. Не на пьяную голову. Оказывается, задыхаться от поцелуев гораздо приятнее, чем в петле, надо было раньше попробовать, ещё в тот первый снег. Его руки начали спускаться, какие невесомые касания к спине, почти щекотно, но чем ниже, тем увереннее, так вот что было целью – задница. А это приятно. Пусть это не заканчивается. Пусть он всегда сидит здесь, прерывисто дышит, держит свои руки на моих ягодицах и слегка толкается вперёд. Только не утро, только не смотреть друг другу в глаза и делать вид, что ничего этого не было. Может, задушить его?       Видимо, более агрессивные движения несколько смутили Чую, потому что спустя минуту он остановился и открыл глаза, глубоко вздохнув.       –Дазай, давай...давай остановимся, – шёпот снова прервался вдохом. –Я больше не могу.       –Что не можешь?       –Сегодня я точно не позволю тебе пихать в меня свой член.       Дазай почти сдержал нервный смешок – у него вырвался странно-забавный звук.       –Сегодня?       –В следующий раз я свяжу тебе руки этим ремнём.       –В следующий раз?!       –Ты реально ебнутый, Осаму, выйди, пожалуйста.       Это не ограничится сегодняшним праздником жизни. Это что – ******?              Пятница. Осаму смотрит на свою комнату, в которой то тут, то там валяются бессмысленные вещи – обрывки его жизни. Лучи, все еще золотые, падают на открытый ноутбук с напечатанным на экране текстом, на множество листов бумаги, исписанных мелким и неаккуратным почерком, который сам Дазай едва разбирает. Все так же, как это было полгода назад, но совсем по-другому. Сейчас он не позволит себе тех вещей, что позволял тогда; сейчас он не скажет Чуе «проваливай», потому что знает, что тот никогда не оставит его; сейчас он знает, что мама готова услышать его душу, поэтому он поет о любви к ней; сейчас он не станет истязать себя собственными руками-убийцами, ведь       Он знает, знает, что это значит, знает,       Что у нас всех есть ружья,       И мы никогда не ставим их на предохранитель,       И у всех нас есть планы       Покончить с этим.       Не делайте этого.