Когда все чертики довольны

В чем прелесть импровизации? В том, что ты никогда точно не узнаешь, куда заведет тебя игра. Вот секунду назад ты был женихом проститутки, а вот уже женишься на мужике. Вот ты — царь, приходишь к богатырю за помощью, а богатырь оказывается предателем-половцем. Вот ты просто Арсений Попов, вот ты радуешься, что, наконец, в шокерах будут классные декорации, а вот уже ни в какую не соглашаешься в них участвовать. Из-за костюмов довольно просто представить, каким будет сет — примерка все равно происходит до съёмок, так что времени, чтобы невзначай придумать шутку, полно. Арсений, правда, не помнит ни одну: ни в случае с гусарами (когда он искренне попытался запомнить высказывание по-французски, но на сцене сам не понял, сказал ли он все правильно или нет), ни в случае с ведьмаком и бардом и так далее. Но на этот раз на примерку его почему-то долго не зовут, напротив, даже выгоняют якобы за важным делом, оставляя внутри только Серегу. Арсений не совсем понимает причину такой секретности, но послушно соглашается: все вокруг в голос твердят, что сеттинг ему понравится и переживать нечего. Возвращаясь, на подходе он слышит чересчур возбужденные голоса, говорящие наперебой, из-за которых чётко пробивается ржач Димы. Это смущает куда сильнее, ведь обычно примерки проходят быстро и спокойно — насколько вообще может быть спокойно у импровизаторов. Так что Арсений спешит ускорить шаг, дабы, наконец, понять, из-за чего весь сыр-бор. — Арс, — Стас улыбается, стараясь выглядеть снисходительно, но невооруженным глазом заметно, как он нервничает. От того, как напрягаются остальные присутствующие и как блестят глаза Димы в предвкушении, Попов инстинктивно выпрямляется, напоминая себе, что он больше не матерится. — Арсений, мы… рады тебя видеть. — Стас, во! — Дима усиленно давит смешок, показывая большой палец, который Шеминов тут же смеривает уничижающим взглядом. — Так, что тут происходит? — Арсений говорит с преувеличенной весёлостью и заинтересованностью, но напряжения это не убирает. — Ну, я думаю, — Стас старательно растягивает слова, — уже пора раскрыть тебе, какие же будут декорации в предстоящих шокерах. — Да уж, пожалуйста, — Арсений медленно переводит взгляд с одного лица на другое, понимая все меньше и меньше, но на всякий случай заранее даёт себе разрешение включить режим суки. — Видишь ли, эту идею подбросил сам Дусмухаметов, а мы чего-то подумали и решили, что идея-то суперская, и что отбрасывать её просто так будет как-то неправильно. Да, она не нова, у нас на российском телевидении много подобного, вы выделяться не будете, Арс, ты только не переживай… — Стас, а ближе к делу можно? — В общем, как ты наверняка успел узнать, декорация и ситуация будет в сеттинге одного замечательного, я просто уверен, что обожаемого тобою фильма, — Стас приподнимает руки в защитном жесте, — «В джазе только девушки». Его знают все, в нем столько возможностей для шуток, Арс, ты только представь… Стас не замолкает еще минуты две, которые Арсений искренне недоумевает, почему все вокруг так на него смотрят. Прекрасный фильм, чего они. — А мы с Сережей будем кем? — Дафной и Джеральдиной. — Когда они готовятся к проникновению в джазовый ансамбль? — Нет, — Стас обреченно вздыхает и сквозь зубы произносит, — когда они собираются сбегать от гангстеров. И, как вишенка на торте, в кромешном молчании пафосно отодвигается шторка, из-за которой показывается Матвиенко, держа морду кирпичом (или каменной статуей с острова Пасхи) — он одет в черное платье с блестками и с белым воротничком, которое ему чуть мало. Удивительно, как же в тон становится кичка и сверкнувшая серебряная серёжка. — Вы серьезно? — Арс, у нас на телевидении кто только не переодевался в женщин. Да ты сам переодевался в женщин! Ты же актер, а актеры раньше тоже играли и мужские, и женские роли, так что я не понимаю причин для твоего недовольства… — У нас на телевидении и влюбленные взгляды тоже встречаются часто, и ничего, всё чудесно, вон Дава с Киркоровым живут и в ус не дуют. — Арс, и чего ты так завелся? — Я совершенно спокоен, Стас, — Арсений коротко кланяется, быстро улыбается Сереже и разворачивается, молча покидая раздевалку. Дверь со звучным хлопком закрывается, заставляя вздрогнуть всех присутствующих. — Блять, вот где Шастун, когда он так нужен, — обреченно стонет Стас, прикрывая глаза. — А нехуй было его на очередной проект устраивать, — хмыкает в ответ Сережа, — не выдержали нервишки, я б на его месте тоже бы слёг с отравлением. А вообще, я предупреждал, что он так отреагирует. Понятия не имею, что у него за проблемы с этой темой. Мне переодеваться? — Стоять, — говорит Стас, недовольно поворачиваясь к самому радостному человеку в помещении — Диме. — Иди, догони его. — Чтоб он меня без свидетелей пришиб? Так ты меня любишь, значит? — усмехается Позов, но без дальнейших пререканий выходит из примерочной. Догнать Арса ему труда не составляет — тот идет по направлению к улице хоть и его шаги слышны за километр. — Ну и что это было? — спрашивает Дима прямо на ходу, стараясь звучать как можно учтивее, — Если расскажешь, поделюсь сигаретой. Арсений в ответ лишь фыркает, резко открывая дверь на улицу и полной грудью вдыхая машинные выхлопы. — Я вон в шокерах надевал юбку и ничего, жив-здоров. «Ну да, тебя ведь это не заводит» Попов и сам в целом понимает, что ведёт себя как полнейший придурок, но что поделать, если он — Арсений, и у него в голове спариваются черти. Причем ладно бы они там все дружно устраивали массовую оргию в любви и согласии, так нет же, некоторые черти ненавидели своих собратьев и постоянно тыкали их вилами, топили в котлах и зажаривали заживо, стоило только неугодным выбраться наружу из своих темных глубин. А если так к ним относятся их соседи по голове, как к ним отнесутся миллиарды чужих чертей? — Я просто немного на взводе, а вы выбили меня из колеи, — бурчит Арс, принимаясь яростно курить. Да, ему нравится носить чертовы платья. Да, он это яростно скрывает. И нет, он не отрицает, что загоняется по этому поводу. Но что ему ещё делать? — И чего ты, откажешься участвовать? Платье ведь на тебя подобрали. Арсений снова нервно фыркает. — Вы не оставляете мне выбора. — Ну, если ты упрёшься рогом… — И вы потом до конца жизни будете мне это припоминать? «А Арс всех подставил, бе-бе-бе» — Это когда мы так… ладно, не важно. Как там Шаст? — Говорит, в порядке. Пишет, что можно к нему сегодня не заезжать, — Арсений грустно выпускает облачко дыма, сетуя на свою судьбу-злодейку. — Когда поедешь, привет передавай. — Передам.

***

Арсению не идет это платье. По крайней мере, он всех вокруг в этом старательно убеждает — всего-то горбишь спину и корчишь рожи омерзения, проще простого. И лишь когда за последним человеком захлопывается дверь костюмерной, Арсений позволяет себе на краткий миг распрямиться и заново посмотреть в зеркало. А затем поджать губы и стащить с себя платье, которое вовсе не придавало ему какого-то шарма в его отвратительном, извращенном понимании (Попову казалось, что он явственно слышит, как страдает жарящийся на вертеле чёртик). Он даже не уверен, хочет ли он увидеть Шастуна перед тем, как выйти в зал. Тот перед самыми переодеваниями сваливает попить водички, так что Арсу приходится самому наворачивать круги перед зеркалом и, совсем немножко, выносить мозги Сереже. Потому что Арсений не собирается страдать в одиночестве. Но друг, сука такая, делает всепрощающий вид и смиренно слушает, кивая невпопад и не отрываясь от инстаграмма. — Ты же понимаешь, что фильм не стали снимать в цвете, потому что актеры выглядели на взгляд режиссера как размалеванные геи? — Угу. — А Душечка говорит фразу, которую иносказательно можно понять как намёк на оральный секс. — Выражение оральный секс сбивает градус, Арс. — Мы выходим в платьях на многомиллионную аудиторию! — Скажи это Рожкову из Уральских Пельменей. Но, опять же, Рожков на себя в платье не фетиширует! Арсению хочется взвыть от того, что его не понимают. И в то же время он немножко успокаивается, ведь если даже Сережа его не понимает, то что говорить о людях, с ним не знакомых? Главное — вести себя так, будто бы тебя совершенно не смущает, что ты в платье. Вон Сережа стоит себе, сережку поправляет, и не парится человек! Арсений успевает подумать о том, что видимо наверху есть злая сущность, которая раздает всем и каждому свой фетиш, а потом, если человек пытается уйти от этого, злится и намеренно сталкивает с предметом фетиша в самый неудобный момент. Арсений даже успевает придумать, как будет выглядеть храм этого существа, но приходит время выхода на сцену. Приободренное мыслями о собственной религии настроение резко падает, стоит только залу громко их поприветствовать, напоминая о своём присутствии. Арсений на мгновение прикрывает глаза, чтобы сосредоточиться, но звуки вокруг этого ему не дают. Он натягивает на себя улыбку, стараясь скрыть смущение, но предательская краска хочет пробраться прямо через грим. Что ж, если он не справляется сам, может быть, поможет кое-кто другой? Арсений уже много раз доверялся ему настолько, насколько даже себе не позволял. И сейчас ему как никогда нужна эта спасительная соломинка. Ну, или шпала. И Арсений медленно, как бы невзначай, чтобы ни одна живая душа и не подумала, что он ищет сейчас поддержки, переводит взгляд на противоположную часть сцены. Там сидит широко улыбающийся Воля, ухмыляющийся Усович, радостный Димка и… ебать. Ебать. ЕБАТЬ. Как-то раз Арсения постаралась ограбить цыганка. К его счастью, нашлись добрые люди, которые остановили его от добровольной передачи кошелька — Арс просто не соображал, что он вообще делал, все было словно в тумане. Ощущения он особо не запомнил, но сейчас постоянно сравнивает их с тем, что творит с ним Антон. Гул в зале становится каким-то несущественным, несуществующим и далеким. Слова кого-то другого, не Антона, теряют свой смысл. Ведь как можно вообще о чем-то отдаленном думать, когда на тебя смотрят ТАК. Арсений чувствует себя Маугли, попавшим под влияние Ка. А еще ему чудится, будто бы он видит ниточку слюны, свисающую с нижней губы Шаста. Паша объясняет правила игры, отдает Усовичу пульт от шокера Сережи, и Арсений начинает игру. Ему становится резко похуй на всех вокруг. Его тут жрут одним взглядом, ему уже нет дела, чего о нём подумают не так. Хотя об игре он, конечно, думает, он профессионал. Сережа жжёт, да и сам вид Матвиенко в платье пробивает на смех. Тут же прикол не в платье и человеке, а в том, как ты в нем себя держишь — и Сережа не выдерживает никакой критики. Зато это смешно, Арсений даже пару раз сам смеётся, не удержавшись, но потом снова поворачивается в сторону гостей и незаметно сглатывает. Он потом попросит Стаса отдать ему нарезанные крупные планы Шастуна. Он будет пересматривать их одинокими вечерами в Питере. На самом деле, помимо платьев и постоянно падающих от дерганий париков на них больше ничего из женского и нет: вместо туфель на каблуке — простые балетки в целях безопасности, никаких украшений все в тех же целях, даже макияжа нет. Но все равно, когда Арсений (не)случайно встает боком, опираясь на одну ногу, а вторую сгибая и слегка прогинаясь, он буквально слышит тяжелый вздох. Ни разу за всю игру не слышно громкого смеха Антона, ни единого звука — видимо, ради нервов всех присутствующих, ему отключили микрофон. Арсению остаётся лишь надеяться, что все без исключения смотрят на Сережу. Он позволяет себе ещё парочку шалостей, секундных и мимолетных, но таких сладких от осознания, как они действуют на конкретного человека. Арсений чувствует себя подневольным от огромных зеленых глаз, и он совершенно не против такого расклада. Под конец его бьет током через каждые пять секунд, и он в отчаянии прячется за диван и сидит там, пока истинный гений Сережа не догадывается, что им нельзя смотреть на гостя. Звучит музыка, они прощаются, и Арсений тут же уносится поскорее в туалет, чтобы немного освежиться — ему слишком жарко, руки подрагивают, возможно, от тока, а может от возбуждения, которое, слава небесам, скрывается за плотным бельем и широким платьем. Стоит Арсению выйти из туалета и подойти к раздевалке, как его хватают под руку, и сладкий шёпот начинает уговаривать его на что-то. Арс толком и не различает, на что, но по мягким поглаживаниям спины не трудно догадаться. Он неспешно кивает и позволяет утащить себя в ближайшую кладовку — от шёпота Шастуна его всегда немножко вело. Антон даже дверь кладовки, в которую они пришли, толком не закрывает, накидывается сверху — Арсению кажется, что он слышит рык, — и сминает его губы своими. Он прижимает Арса к стене, укладывая ладони по бокам от его головы, и толкается бёдрами вперед. Его возбуждение будто бы даёт Арсению прибавку к силам — он воодушевленно отвечает, обхватывает Антона за шею, зарываясь пятерней в уложенные кудряшки, руша их идиллию. Антон медленно, нехотя, отстраняется, мазнув последний раз языком по нижней губе, и, как завороженный, опускает голову вниз, старательно не смотря в глаза. — Арс, ты — пиздец, — он говорит шепотом, и часть слов Арсений просто считывает по губам — не зря на «Громком вопросе» практикуется, — Я когда узнал о ваших костюмах, я уже тогда представил, и меня так торкнуло, а сейчас… Он очерчивает подрагивающими руками фигуру в платье, сдерживая себя от прикосновений. — Я, наверно, сошёл с ума, но ты пиздец как заводишь меня в этом. Арсений издаёт скулеж, покрываясь румянцем, и самостоятельно устраивает руки Антона на своей талии, крепко их прижимая. — Тебе правда нравится? — Камеры выключены, можешь прекращать шутить, — Антон улыбается в очередной поцелуй, ведя ладонями вверх, задирая платье, — я никогда не думал, что ты можешь быть еще горячее, но для Арсения ведь нет ничего невозможного. Они прерываются ненадолго, и Антон, наконец, закрывает дверь на замок. Он дергает ручку двери, убеждаясь, что никто их не потревожит внезапным приходом, и поворачивается к уже ждущему его Арсу. Шастун надвигается медленно, впитывая каждую деталь напротив. Взлохмаченные волосы Арсения, покрасневшие от поцелуев губы, просящий продолжения взгляд и платье, немного задранное, но все ещё облегающее фигуру, оно делает его одновременно и трогательно хрупким, и до одури привлекательным. В следующую секунду картинка мутнеет, а пах отзывается болью. Антон сжимает член через штаны и закусывая губу, чтобы не застонать слишком громко. Арсений помогает ему избавиться от надоевших джинс, а потом лезет руками под все сто одежек Антона, устраивая себе довольно дурацкий стриптиз. Когда за рубашкой следует толстовка, а за толстовкой футболка, процесс раздевания немножко раздражает. Антону вон проще — юбку задрал, на талии смял и все. Он и пользуется этим преимуществом, стягивает с Арса плотное белье и наслаждается заглушенным стоном, ведь пусть кладовка и в отдаленном месте, лишних слухов распускать не хочется. Освобожденный член Арсения встает, и Антон обхватывает его смоченной ладонью, резкими движениями проводя вверх-вниз, а затем пережимает у основания, глуша очередной стон поцелуем. Их члены соприкасаются, и Арсений подаётся бедрами вперед, что приводит к звукам уже от обоих. — Придержишь платье? Я сейчас, — Антон спешно выуживает из кармана спавших джинс смазку и два презерватива. На удивление, ярко отобразившееся на лице Арсения, он быстро улыбается, чмокая нос, и открывает первую упаковку. — У меня руки, наверно, не предел чистоты, — пожимает он плечами, вставляя палец в презерватив и щедро смазывая его. Он поднимает ногу Арсения, придерживая его под бедрами, и проводит пальцем по ложбинке. Арс закусывает губу — он бы руку прикусил, но обе заняты: одной он придерживается за плечо Антона, вцепившись в него не на жизнь, а на смерть, а другой придерживает все норовящую упасть юбку, сминая ее так, что все блестки потом непременно осыпятся. Кулаки сжимаются, когда Антон плавно входит в него сначала одним пальцем. Они оба дышат рвано. Антон полностью сосредоточен на том, чтобы подготовить Арса, а сам Арс пытается не упасть от переизбытка чувств — и никто из них точно не знает, у кого задача сложнее. Особенно Арсений сильно впивается в многострадальную губу, когда руки Антона «синхронизируются»: он одновременно вставляет пальцы и тут же делает слишком сексуальный для Попова приём — мягким неспешащим движением поднимает упавшую юбку вновь на талию, едва касаясь своими невозможными пальцами бедра. — Арс, заранее прости, если я кончу после двух толчков, — Антон сильнее пережимает член у основания. Арсений в ответ лишь слабо фыркает, насаживаясь на пальцы, чувствуя, что ему бы тоже продержаться эти два толчка, если их члены то и дело соприкасаются. Когда Антон наконец входит, предварительно отбросив презерватив с пальцев и раскатав второй, он замирает, давая привыкнуть, и Арсений уже не может себя сдержать, стонет в голос, но Шаст не успевает отреагировать — в основном потому, что точно так же стонет на тон ниже. Они крепко зажмуриваются, краснея и надеясь, что никто неподалеку не ошивается. Потом, стоит Антону начать делать короткие и плавные толчки, они стремятся поцеловаться — так всяко тише получится. Их секс не длится долго — они на пределе, слишком заряжены, возбуждены и слишком долго сдерживались, а ещё чёртики Арсения нашли место, где их очень любят — а его, признаться, всегда заводило, когда его чёртиков, даже самых странных, любят. И когда он понимает, что любит чужих в ответ. Антон ускоряется, дроча Арсению, сам Арсений прогибается, плавится в его руках и морщится — Шастун мгновенно закрывает его рот ладонью, и Арс кончает, обмякая. Антон тоже не задерживается надолго — вбивается еще немного и тоже кончает, утыкаясь любимому в шею. Они отходят еще какое-то время, действуя заторможенно, будто сквозь пелену. — Ты всегда с собой набор «Всё для секса» таскаешь? — подаёт первым голос Арсений. Антон в ответ хмыкает. — Мы с тобой завтра же с утра на твою дачу выдвигаемся? Вот я и решил заранее всё необходимое в сумку закинуть. — И чего ты, закинул всего две штуки? — Обижаешь, — смеётся Антон, отпирая дверь и снова восхищенно оглядывая Арсения с ног до головы, — а давай ты так домой поедешь? — Думаешь, никто не заметит? — Все будут старательно тактично опускать глаза, так что да! — Что ж, — Арсений зеркалит заговорческий взгляд Антона, — Звучит убедительно.