Осенняя жертва принесена

— Воистину, — выдохнул Личе, — он словно храним, — и добавил не так уж громко: — Словно храним судьбой или роком. Шумно стало в собрании, потому что Запятнанные Боги в смятении привстали с Тронов Решений, и множество сильных голосов зазвенело в ответ Личе. — Тихо! — запредельным львиным громом велело Первобожество, и они притихли. — Тихо! Молчи, ненавистник мира, молчи, сеятель розни! Разве не запретили мы произносить эти имена? — Да, — пробормотал Личе, запахиваясь в свой зачумлённый пятнистый плащ, — помнится, так вы и сделали — по моей подсказке. Весна, услышав это, тихо подсела к нему и потянула за край плаща. Она была слишком юна, родившаяся последней, а ноша её чересчур велика даже для самого древнего из её родичей, и всё же любопытство теплилось в ней. — Скажи, — вчетвертьшёпота спросила она, — что значит этот шум и за что они так на тебя разъярились? — Старая страшная история, девочка, — ухмыльнулся Личе. — Доподлинно известно, что кто-то из Них — Он или Она — существует. Судьба или Рок. Или, кто знает, оба вместе... Я, конечно, предпочёл бы иметь дело с Судьбой, но кто меня станет спрашивать? Они существуют, но, вот видишь ли, их лики сокрыты, и мы так и не отыскали их ни среди Выходцев Хаоса, ни среди своих. Дошло до того, что каждый из нас подозревал и пытался уличить другого, и небесная междоусобица грозила смертью миру. Тогда, перед лицом зловещих знамений, — совсем, к слову сказать, таких, как нынешние, — они послушались меня. И простое отрицание дало нам неплохую передышку. А теперь и мне нечего предложить. И, противореча себе, он захлопал в ладоши, защёлкал пальцами: — Довольно, великолепные! Вспомните, братья, разве мы собрались здесь, чтобы заглядываться на жалкие глиняные фигурки? — крикнул он, указывая вниз. — Наше дело было — выбрать Осеннюю Жертву! Так пусть он, этот простец, и будет нашей Осенью! — Ты с ума сошёл, шут! — прогремел Наместник. — Ну, ну, — как успокаивают лошадь, вытянул губы Личе. — О несравненный разбрасыватель хлопушек, дай себе труд поразмыслить. Мы пробовали спасти его, а следовало его убить. Не станет его — недолго проживёт и она. Сделают они первый шаг по разделённой дороге, не последние и не первые, а мир на сей раз устоит. Мы ведь выбирали в жертву и правителей земли, и детей в колыбели, впервой нам, что ли? — Ты уверен в том, что говоришь? Личе в ответ тряхнул плечами и скривил лиловые губы. — Будь по-сказанному, — тихо, но так, что дрогнула твердь под ногами, признал Наместник. — Встань, Весна, дитя, встань! Девушка выполнила приказ, дрожа и съёживаясь. Так бьётся на отлёте и кажется живой стружка, почти снятая с душистой древесной глади и прикреплённая к ней одним рвущимся волоконцем. — Милая, не по прихоти нас, старших тебя, а по воле неведомого должна ты принять то, что должна, — проникновенно продолжал Наместник, накрывая её руки своими. — Наручья Лета и Зимы на твоих руках, ныне прибавляю к ним платиновое кольцо осиротевшей Осени. Будь по-сказанному! Судорога выпрямила тело девушки и почти сразу отпустила её. — Дальше, — тихо сказал Наместник, — ты сама знаешь, что делать. Он с силой отбросил её от себя. Орихалковый двузубец в последний миг возник между ними и остался в руках Весны, и сквозь его развилку глядела она испуганными, влажными глазами — на всех и ни на кого. — Иди, — с преувеличенной суровостью ответил её взгляду Наместник. — Иди. Личе неожиданно вскочил на ноги. — В самом деле, пойдём отсюда, девочка! — во всеуслышание заявил он, беря Весну за локоть. — Личе! — возвысил голос хозяин мира. Личе обернулся, сверкнув на него волчьим оскалом. — Сиди где сидишь! — рыкнул он. — Кем запрещено подхватить слабое дитя, которое вот-вот оступится? Я веду её не к себе на двор! Девочка спускается в средимирье, громовое пугало! Ты сам давно там был в последний раз? Хочешь и её лишиться — изволь, швыряй свою молнию, да только поскорее, а то старый пёс может и огрызнуться! — Прочь, — тихо выдохнул Наместник. — Так-то лучше, — проворчал Личе, невольно пятясь от грозовой железной пелены, подёрнутой зелёными по чёрному искрами, павшей там, где только что был самый высокий трон. — Ну, пошли, что ли, малышка? — Зачем ты помог мне? — с укором спросила Весна, впервые подав голос. — Ты же видишь, что тут жестокость теснит жестокость. — Ничего я не вижу, милочка, — беспечно буркнул Личе, не глядя на неё. — Я старый облезлый пёс, но чутья моего ещё никто не хаял. Вот и не суются наши любезные родичи между моим носом и таким розанчиком, как ты. Пошли, пошли, а то и впрямь в недобрый час подхватишь человечью хворь. Времена! Времена! И было пастуху — Явление. На дороге перед ним встала девушка, а неподалёку на услужливо подвернувшемся камне сидел человек средних лет с подвижным лицом, которое усмехалось, казалось, против его воли. Но пастух смотрел только на неё, и видел он, что её запястья и горло были белыми почти до голубизны. Алые древесные серёжки были в её волосах, на чистом лбу рисовался венок из ландышевых стебельков, и скрепляли их цепкими лапками живые синие стрекозы. И свет проходил сквозь её плащ из мириады лепестков, смётанных так, чтобы двенадцати оттенкам чередоваться в ясном и строгом узоре. И сверкающий, обагрённый, двурогий посох был у неё в нежной руке, и фиалковые глаза, чудо из чудес, словно взятые не с живого лица, а с крыльев невиданной бабочки, — озёрной безмятежностью отвечали человечьему взору эти глаза божества. — Это ты! — сказал он косноязычно после многих суток молчания, преклоняя колени в рыжей колкой траве, прямо там, где шёл. — Я всегда представлял тебя именно такой! Ты — Любовь! Ты — богиня любви, я узнал тебя! Весна отшатнулась, испуганно оглядываясь на своего провожатого. — Эта ноша слишком тяжела для меня, Личе! — смятенно вскричала она. — Вы нарекли меня Летом, Осенью и Зимой, а теперь этот человек насильно хочет приписать мне ещё некую неведомую власть! Будь свидетель, это бремя не по моим силам! Личе вновь покривил звериные и старческие губы в своей уксусной усмешке. — Не слушай его, яблонька, — почти весело подсказал он. — Поименуй его в ответ Осенней Жертвой и ударь. Целься в сердце, и дело с концом. Пастух, неумело сметая со лба русую завесу, с сумасшедшим восхищением глядел на встречную. — Благодарю тебя за то, что ты явилась мне. Прости, что нет у меня для тебя дара. Я всё бросил, со всем расстался, сложил даже свой посох, хотя лучше бы мне взять его в путь. Но вот я нарву цветов и рассыплю их у твоих чудесных стоп, чтобы ты летела на кипенном облаке, как мы поём о тебе. О жизнь, радость, надежда! Теперь, когда я увидел тебя, я больше не отчаиваюсь. Что может случиться с нами, если ты сама покровительствуешь нам! — О чём он говорит? — пролепетала Весна. — Он, видишь ли, считает, что ты пришла помочь ему. Встреча с тобой — лучше, мол, предзнаменования и не придумаешь. Вот он теперь и уверился, что ему не грозит неудача и он сумеет вернуть свою любовь, раз он — под твоим крылом. А теперь рази его. Такой хорошей Осенней Жертвы у нас, пожалуй, ещё не бывало. Дрожа с головы до пят, Весна подняла своё алое оружие и направила его на пастуха. Улыбка озарила его лицо, он вскочил и шагнул ей навстречу, широко раскидывая руки. — Ты хочешь испытать меня, небесная! — вскричал он. — Я готов. Открой моё сердце и читай в нём. Ты увидишь, как в нём нет ничего, кроме любви, и верности, и готовности умереть. Весна крепче сжала двузубец в руках, двинула его вперёд, всмотрелась в лицо своей Осенней Жертвы — и с глухим рыданием отвернулась, бросилась в руки Личе, пряча лицо у него на груди. — Нет, — выговорила она сквозь дрожь, — я не сделаю этого. Никогда больше я не сделаю этого, Личе. — Мир гибнет, — спокойно заключил он, поглаживая её по плечу и глядя мимо неё и мимо смертного в степной простор. — Мир гибнет, и тебя ли, девочка, в этом винить? Эти глупцы, наши с тобой родичи, воображали, что неведомого врага можно перелукавить, они искали рок в одном из нас. Я и сам, чего таить, думал как они. Но рок — в каждом из нас, в тебе, во мне и в этом человеке. Рок действует изнутри, движа и переставляя нас, как резные фигурки на пёстром игровом поле, и в предначертанный час он сбрасывает нас за край. Но девушка рыдала, не прислушиваясь, рыдала безудержно и безутешно. — Это будет моя вина, — говорила она содрогаясь, — величайшая в мире вина... — Не твоя! — с силой сказал Личе, и насмешливая улыбка вновь, как бурый зверёк из норки, выбралась на его лицо. — Он, мой гневный брат, будет думать, что эта вина — моя. Он будет клясть себя за то, что позволил мне пойти с тобой сегодня и извратить пути кровавой мистерии, Небесного Кровопролития. В обновлённых, чёрных, бесприютных небесах он настигнет меня и швырнёт меня на ложе пыток, и назначит мне казнь неизбывную, и проклянёт меня страшным, предсмертным проклятием павшего первенства. — Нет, — рванулась Весна, пытаясь выпрямиться. — Я не допущу, чтобы за мою оплошку карали другого. Я скажу... я признаюсь... Он поднял тёмную руку, помешкал, решился и неумело погладил её по плетению кудрей. — Славная девочка, — пробормотал он. — Никто не поверит тебе, сестрёнка, и не стоит тебе усугублять мои вины. В их глазах ты только возведёшь на себя напраслину, впав в помрачение разума из-за моих козней. — Но где же наша справедливость небес! Так не должно быть! Я сама отвечу за то, что совершила! — Ты не совершила сейчас ничего, и не за что отвечать. Посмотри на него, посмотри на этого человека. На двух людях, на нём и на его любимой будет лежать вина за гибель этого ветхого мира. Он и она, двое влюблённых, разлучённые роком. Трещина бежит по миру, русло живой тьмы, она ширится, превращается в пропасть, они стоят каждый на своём краю, они рвутся друг к другу, и любое их движение усугубляет разлом. — Эти двое перстных? — Эти двое и их любовь. И подумай, разве это не лучшая участь для мира, чем медленное, унизительное тление, гниение без огня? Пусть эти двое сделают своё дело. Уж точно не Личе станет мешать им. — Напрасно ты лжёшь, пытаясь утешить меня, — укорила Весна, отстраняясь. — Я не лгу, я никогда не лгу, и в этом моя беда, — с гримасой ответил Личе. — Но не изменила ли ты часом решение? Нет? Упорствуешь? Тогда простись со всем, что ты видишь, с воздухом, и цветами, и тёплым ветром. Начни и закончи прямо сейчас, потому что завтра ничего этого не будет, и ты будешь скитаться во внешней тьме, ослеплённая мраком и сиянием, пресмыкаясь по мёртвым камням, как червь. Это — изгнание богов, маленькая сестра. Но есть ещё и смерть богов, эта участь ждёт большинство твоих родных и, быть может, тебя, а ведь о смерти даже я, Горькоустый, ничего не могу рассказать тебе, дочери и сестре бессмертных. Именно такова она, твоя Осенняя Жертва. Что же, не передумала ли ты? Кровью этих двоих откупимся мы от гибели мира хотя бы на малое время, на несколько тысячелетий, а ведь они, эти люди, всё равно завтра падут во прах и развеются дымом. — Нет, решение моё неизменно, — тихо ответила ему на это Весна, проливая и осушая слёзы. — Довольно я была игрушкой в руках старших и мудрых. Это дитя человеческое заставило меня вспомнить о том, что имя моё и суть моя — Весна, что руки мои не созданы для бесконечных кровавых жертв. Если миру надо погибнуть этой ценой, значит, пусть гибнет. То, что я сделала, уже ничего не изменит. Теперь и я слышу близость рока, слышу грохот и гул разлома, сама, без твоих подсказок, чуткий Личе. Идём, вернёмся к другим, пока есть куда возвращаться, и встретим вместе то, что постигнет нас. — Близость рока? — повторил Личе. — Голосок у тебя как у жаворонка, в кои-то веки на моей памяти рок не каркает вороном и не воет волком. Когда ярость павших богов обрушится на меня, там, во тьме, я буду вспоминать этот голос. Но мы совсем забыли, кто стоит перед нами. Скажем ли мы ему что на прощание? Помедлив, Весна вновь подняла глаза на пастуха и обратилась к нему. Но теперь окрепший голос её отражался от неба, звал и летел, словно живая цевница дальней птичьей стаи: — Ты прав, избранник. Любовь оберегает и направляет тебя, иди смело и в конце пути исполни задуманное. Я буду с тобой, обещаю, я буду с тобой повсюду. Пастух схватился за сердце, словно оно разрывало ему грудь, слёзы выбились ему на глаза. — Ты сказал, что у тебя нет дорожного посоха? Возьми, — внезапно закончила Весна, вонзая оружие Отца Богов в землю у ног человека. — Это что-то слишком, — встревоженно проговорил Личе за её спиной. — Возьми! — повторила Весна. — Тебе он будет нужнее, чем прежним рукам. Она полуобернулась и протянула руку Личе. — Вернёмся, родич, — угасая лицом, сказала она. — Осенняя Жертва принесена. И пламя всплеснуло руками и развеялось там, где они стояли.