Кукушка

Познакомиться с Арсением и забыть, что такое сон Звучало бы красиво, если бы не было правдой. Сережа привык ложиться поздно, вставать рано и чувствовать себя бодрым. Разве что окружающие постоянно твердили, что он выглядел устало, и это подбешивало. Но режим он свой менять не собирался. Вот только с Арсением Сергеевичем заснуть в принципе оказывалось проблемкой. Этот господин, врываясь в обустроенную холостяцкую квартирку Матвиенко, вечно творил что-то, из-за чего уснуть априори не получалось. То он не выплеснул всю накопленную энергию из своих бездонных батареек, и теперь подбивал Сережу пойти гулять по ночной Москве, укатить на окраину полюбоваться звездами, найти очередную крышу, где можно было бы красиво сфотографироваться (что удивительно, все миллиарды ночных фоток он никогда не выставлял. Зато скидывал их Сереже, чем непреднамеренно делал «бо-бо»). А то наоборот, батарейки разряжались слишком сильно, и Арс походил больше на куклу, чем на человека. Тогда Сережа, как истинный друг, сидел рядом и терпеливо подливал очередной бокал, улыбался на каждую неловкую попытку подлить уже ему алкоголь, а потом терпеливо выслушивал излияния. А иногда даже крепко обнимал, нежно гладил по волосам и спине, пока Арсений не затихал у него на руках — в такие моменты Матвиенко даже дышать боялся, чтобы не спугнуть надвигающийся спокойный сон друга, и чтобы самому не сойти с ума от такой запретной близости. Об этом Сережа протрезвевшему Арсению не рассказывал и бережно укладывал каждое объятие в своей памяти. Но самая нелюбимая причина для сна, вызванная Арсением Поповым, была исключительно в первый день его приезда. Так как Арс — звезда (морская, но от этого не менее красивая), сразу после поезда он завозил тяжеленный чемодан к Сереже и спешил по своим графским делам, оставляя Матвиенко наедине с этим огромным чудовищем. И лишь под конец дня, глубокой ночью, после ужина и пары бокальчиков вина (и чая), Арсений принимался за самое страшное — начинал этот чемодан распаковывать. Когда Сережа выделял Арсению полочку в гостевой комнате, он, конечно, в потайных глубинах своей души, представлял, как весь этот шкаф будет забит вещами «уженедруга», но быстро себя одергивал, убеждая в невозможности такого исхода. Как оказалось, бояться своих желаний все же следовало — бедный шкаф начинал поскрипывать каждый раз, когда Попов сообщал о своём приезде. Вещи Арсения прибывали в огромном чемодане, оседали в квартире и не возвращались обратно. Они были в шкафу, на многочисленных вешалках (Сережа постоянно удивлялся, откуда у него столько?), в небольшой тумбочке у кровати, и даже на стуле — туда Арсений как-то повесил куртку, так как она уже никуда не помещалась. Круг не смыкался, круговорота вещей в природе не получалось, и от того страдал и шкаф, и Сережа, который сначала был вынужден окончательно освободить шкаф, потом выслушивать оскорбления в сторону шкафа, а в последние несколько месяцев наблюдать за занимательной игрой в «Тетрис или как уместить неумещаемое». На робкое предложение Сережи помочь впихнуть все шмотки, чтобы хотя бы к пяти лечь спать, Арсений всегда показывал своё «фе», продолжая перекладывать так и эдак стопочки с одеждой. У него все стояло ровными квадратиками, и напоминало больше не шкаф, а какой-нибудь супер-компьютер. Однажды Арсений неуверенно попросил Сережу приютить пару аккуратных стопочек с футболками, которые на нём никто никогда не видел, у него в личном шкафу. Сережа благодушно позволил, но предупредил, что места у него тоже не то чтобы много, по крайней мере, аккуратной стопочкой не влезет точно. Арсений усмехнулся, заявил, что ноль проблем, и убрался в Сережином шкафу. Те две стопочки до сих пор стоят ровненько в углу, и их не сбивает образовавшийся вокруг хаос и смятка. Об этой одежде Арсений так и не вспоминал. Потому что на самом деле Арсений носил штук двадцать комплектов, а остальное имел только для того, чтобы иметь (Сережин шкаф). Но об этом все вокруг благоразумно помалкивали. Тяжелые думы Матвиенко о своей тяжелой судьбине прервали внезапно — Арсений тихо и аккуратно постучался в дверь. Погрузившись в свои мысли, Сережа даже не заметил, как шаги за стенкой стихли. — Входи! — вставать было лень, так что Сережа понадеялся, что в тишине его услышат, и соседей будить не придется. Арсений действительно вошёл, растрепанный, усталый и выглядящий донельзя виновато. Он теребил конец майки, в которой расхаживал у Сережи по дому, и почему-то старательно отводил взгляд куда-то в сторону. Он вообще был сам не свой с того самого момента, когда сообщил о приезде. Какой-то слишком нервный, задумчивый, пока Сережа вез его с вокзала до дома, он успел насчитать в самом себе дырок пять. Но, зная по опыту, что Арсений либо расскажет сам, либо не расскажет вовсе, он не стал лезть с расспросами. — Сереж, я тут разбирал чемодан, — Арсений пропустил мимо ушей хмыканье, — и понял, что, ну, не влезает. Он сделал небольшую паузу, глубоко вдохнул и, не дав Сереже вставить саркастический комментарий, затараторил. — А в чемодане они помнутся, так что я выложил всё на кровать и теперь мне негде спать, — Арсений смущенно улыбнулся и добавил, — пустишь к себе переночевать? — Ложись, — сказал Сережа прежде, чем до него дошла суть просьбы. Спать с Арсением, с тем, в которого он тайно влюблен… миллион лет? Попов — самый жестокий человек на планете. Матвиенко переполз прямо к стенке, уткнувшись в неё носом, но так оказалось неудобно, так что пришлось подвинуться. Арсений быстро сбегал за подушкой, выключил, наконец, везде свет и завалился на постель с блаженным стоном, от которого у Сережи пробежали мурашки. — Удобно тут у тебя. В ответ Сережа выдавил из себя мычание и короткое: «Спокойной ночи, Арс». — Спокойной ночи, Сереж, — в голосе Арсения слышалась улыбка, и было невозможно не улыбнуться в ответ, но Арс увидеть бы её не смог. Так они и заснули, развернувшись в разные стороны и прислушиваясь к сопению друг друга. Утро было замечательным. Сереже снилось что-то невыносимо прекрасное, доброе и светлое, что даже было немного жалко осознавать, что это сон. Спеша догнать ускользающие воспоминания, он сильнее обнял горячую спину, прижимая тело к себе и сладко уткнулся пахом в ягодицы Стоп, что? Сережа медленно открыл глаза, молясь, чтобы это было продолжением сна, но нет, затекшая нога и нарастающее возбуждение ясно дали понять, что мольбы тщетны. Он спешно отодвинул таз и попытался осторожно убрать руку, но ему этого сделать не дали — в момент, когда его ладонь накрыла чужая, у него остановилось сердце. Сережа замер, проклиная себя на чем свет стоит, но Арсений больше не шевелился, лишь потерся немного о подушку и затих, продолжая невзначай придерживать сережину руку у себя на животе. Судя по его ровному дыханию, он все ещё спал (по крайней мере, Матвиенко искренне хотел в это верить). Теперь отодвинуться просто так не получалось, ведь тревожить сон Попова не хотелось совершенно: он, во-первых, как-то обронил, что забыл, когда в последний раз высыпался, во-вторых, это создаст очень неловкую ситуацию, выход из которой Сережа никак не мог придумать, и, в-третьих, чего греха таить, обнимать Арсения было приятно. И вдыхать запах его шампуня на затылке тоже было приятно. Неприятно было, что на всё это недвусмысленно отзывался член, поэтому Сережа лег диагональю, утыкаясь пятками в стену. Он не знал, сколько пролежал так, но, по ощущениям, прошла целая вечность, прежде чем Арсений шевельнулся снова и позволил, наконец, Сереже отодвинуться от него полностью. Тот возможностью воспользовался, поспешив вскочить и умчаться в ванную. Когда он вернулся, Арсений уже открыл глаза и порывался сесть. — Доброе утро, — голос захрипел, и Сережа прокашлялся, — я готовлю завтрак, ты яичницу будешь? — Буду, — ответил Арсений, снова прикрывая глаза и утыкаясь в подушку, — у тебя шикарная кровать, я уже давно так хорошо не засыпал. Его интонация пошла вверх и там же оборвалась, оставляя недосказанность, но Сережа был куда более увлечен видом расслабленного Арсения. — Пользуйся, — разрешил он со смешком — он заглянул в гостевую комнату и бедняга-шкаф столько в себя не принял бы никогда. Сережа даже засомневался, что столько бы уместилось в чудовище-чемодане. — Спасибо.

***

Они засыпали по-разному: развернутые в противоположные углы или повернутые друг другу, но итог был один — Сережа просыпался, неизменно обнимая Арсения, с той лишь разницей, как Попов был к нему повернут. И если первые разы это смущало неимоверно, то в последующие Сережа успел привыкнуть и даже позволить себе легкие поглаживания. Но лежал всё равно диагональю, потому что чревато. Арсений не просыпался, сопел в ухо, если был повернут лицом, и накрывал его ладонь своею. Он всегда был тактильным, любил прикосновения, Сережи в том числе, и Матвиенко оправдывал себя тем, что он выполнял священную миссию — помогал Арсению видеть хорошие сны. Тот всегда просыпался бодрый и с улыбкой, так что совесть добродушно помалкивала. К вещам Арс даже не притрагивался, изредка доставая что-то лежащее на самом верху, и привычно весело переводил тему, когда интерес Сережи пересиливал, и он пытался узнать, зачем везти с собой все имеющиеся шмотки. — Ну все съемки тут, Сереж, так что надо иметь под рукой как можно больше! — с легким раздражением в голосе заявил Арсений уже в который раз, но быстро сменил гнев на милость, заговорчески улыбаясь, — Сереж, идем гулять? — Идем, — не то чтобы Сережа сильно удивлялся подобному предложению. — Чудно, — Арсений радостно улыбнулся и поспешил в гостевую комнату. Сережа последовал за ним не из злого умысла, а чисто механически, и заглянул в гостевую тоже без задней мысли — и знатно охренел. Арсений открыл шкаф, вытаскивая наружу серую толстовку, абсолютно не обращая внимания на две пустые полки сверху. В эти полки вполне бы поместилась вся забытая одежда, лежащая на кровати — Сережа даже понял, почему пара стопок показались ему знакомыми. Шестеренки в его голове крутились медленно, нехотя — его постоянно отвлекал Арсений рассказывая, как прошли съёмки какой-то передачи и жалуясь, что ему в очередной раз так и не перезвонили с кастинга. Всё это сейчас сливалось в белый шум, пока Сережа думал, думал, думал… — Москва красивая, правда? — Ага. — А знаешь, что красивее? — Ты, — Сережа поднял взгляд, смотря на замеревшего Арсения с ясностью. Тот глаз не опустил, и даже растерянным не выглядел, напротив, смотрел скорее заинтересованно и даже… игриво? — Я бы не любил Москву так же сильно, если бы ты здесь не жил. — А я теряю часть любви к ней каждый раз, когда ты уезжаешь. Сказав это, они снова замолчали, слушая тишину вокруг и усиленно размышляя. На тихое сережино: «Идем домой?», Арсений быстро кивнул, но за весь путь до квартиры они не проронили ни слова. Уснули они, даже не запомнив, кто в какую сторону повернулся. Солнце пролезло сквозь шторы, поглаживая своими лучами два, и без него светящихся лица. Сережа конкретно приобнимал Арсения, лежащего у него на плече и сладко дышащего в шею. — Ты же не спал по утрам? — дошло до Сережи. — Нет, — Арсений даже отрицать не стал, обнимая в ответ. — Приз за самые хитровыдуманные планы достался бы тебе. А сказать просто нельзя было? — У меня к тебе та же предъява, Сереж. — Мы с тобой два дурачка, конечно. — Но любимых? — Самых любимых. Уже позже они купят в гардеробную Арсения шкаф побольше, куда поместятся все его вещи, и лишь во время проезда всяких друзей Сережи будут возвращать комнате прежний статус гостевой. Матвиенко все же убедит Арса переехать, и они будут не высыпаться уже не из-за прогулок и посиделок на кухне — добавится третья, очень приятная причина. А еще чуть позже они даже заведут себе маленькую собаку с черной шерсткой. А пока солнце, не смущаясь, подглядывало за поцелуем двух мужчин. А Сережа думал, что просто счастлив просыпаться именно так, здесь, в этом мире, рядом с Арсением.