Что появилось раньше – музыка или страдания?

До конца обеденного перерыва достаточно времени, но Лютик с Цири практически бегом проносятся по коридорам до кабинета психолога. Не сговариваются. Мелькают люди, пролетают мимо классы, под ноги, слава всем богам, не попадаются цветы в старомодных горшках. Останавливаются перед нужным кабинетом, выглядящие как кретины: взмокшие, дыхание тяжелое, клекочущее, и Юлиан вдруг чувствует, что ничего не может сделать с эмоциями. И смеётся. Даже, наверное, ржёт, захлёбываясь беспочвенной эйфорией. Эмрейс пару секунд медлит, словно не понимая, как реагировать, а потом её тоже пробирает на истерическое хихиканье. В таком виде заявиться к психологу — решение в корне неправильное. Приходится успокаиваться. — Что было смешного?.. — едва отдышавшись, выдавливает из себя Цирилла. Лютик отмахивается, качает головой и, вдохнув, хватается за ручку двери. Заперто. Больше смеяться не над чем. — Ты, Цири… Есть смысл ждать Геральта, как считаешь? — Вряд ли. Наверняка по случаю драки организовалось какое-нибудь внеплановое собрание, — Цири задумчиво прикусывает кончик ногтя на указательном пальце, замирает, полностью погружённая в размышления. Леттенхофф и рад бы к ней присоединиться, но их гениальный план, полностью основанный на Геральте, без Геральта ожидаемо не работает. — Подождём пять минут, — предлагает Лютик и, привычно бросив рюкзак на пол, опускает на него задницу, упирается лопатками в стену, стараясь делать это как можно аккуратнее. — Ненавижу медлить, — Эмрейс повторяет нехитрую процедуру и вскоре приваливается к Леттенхоффу сбоку. Сейчас её отпихнуть не хочется. Пускай сидит… И в этом, на самом деле, проблема. Слишком быстро она из занозы превратилась в человека, который без зазрения совести может, устраиваясь поудобнее, уронить голову ему на плечо. Всё, решено: как только выправится ситуация с Кеаллахом, Лютик обязательно об этом подумает. — Слушай, но… Кагыр не выглядит как человек, который тащится от драк. — Потому что он не тащится. Никто из них, — говорит Леттенхофф, но тут же сбивается и, вздохнув, начинает снова. Напоминает себе, что Цири совсем недавно в школе и не в курсе многих хитросплетений происходящего и происходившего. — У Кагыра два старших брата. Совсем старшего я не помню, у них большая разница, а Деран воспитан в абсолютно такой же манере: никаких нарушений дисциплины. Даже в команду не пытался пробиться, может, — Юлиан и не замечает, как начинает размахивать руками, прямо как экспрессивный итальянец. Зато замечает Цири: запоминает и молчит, — опасался достижений Айллиля. Айл стал капитаном ещё в средней школе, и до его выпуска не было ни одного проигранного сезона. — Ты его фанат? Прямо целую биографию рассказал. Лютик фыркает: — Прятался от футболистов в местном зале славы. Айллиль — не сильно распространённое имя, знаешь ли. — Наверное, они похожи и внешне, — Эмрейс замечает светлый тонкий завиток шрама на правой ладони юноши, но не торопится узнавать о происхождении. Если Лютика спугнуть, он опять начнёт изображать из себя невесть что. Леттенхофф задучиво трет бровь: в зале славы точно были фотографии, но он куда лучше запоминает стихи или прозу, чем изображения, приходится постараться, чтобы воскресить в памяти конкретный момент. Определённый прямоугольник фотографии, которую сняли, наверное, со стенда выдающихся студентов. Старшему Кеаллаху там, как минимум, лет семнадцать с половиной, и он совсем не похож на Кагыра, с какого ракурса не смотри. Разве что цветом глаз — такой же ультрамарин. У младшего нос орлиный, у старшего — со вздёрнутым кончиком. Разные брови, подбородки, скулы и лбы, если бы не фамилия, опознать родственную связь практически невозможно. Один — светлокожий брюнет, второй — почти блондин с загаром сёрфера и трогательно-женственной родинкой, как у Монро. — Совсем не похожи, — резюмирует Лютик, вытягивает ноги и, зацепившись взглядом за собственный конверс, вдруг вспоминает, — Слушай. Можешь считать меня чокнутым, — Цири на его плече вся напрягается, — но что у Геральта за белый двуглавый орёл на носках? Эмрейс медленно принимает вертикальное положение, Леттенхофф поворачивается к ней лицом. Выражение мордашки у Цири затейливо-витиеватое: отражает одновременное вычисление особо сложной системы уравнений с корнями и сожаление о прошедших каникулах. Но потом девчонка расслабляется, видимо, отыскивает в закоулках памяти правильный ответ: — Это императорская аквила из Warhammer, — и это ни о чём Лютику не говорит. Он увлекается музыкой и поэзией, немного — но это, так сказать, необходимая профессиональная деформация — разбирается в основах визажа, а странный Военный молот, эмблему которого Геральт по какому-то особому поводу решительно носит в качестве принта на носках — нет, это не для него. Но Цири не соглашается и, не дав Леттенхоффу даже слова вставить, засыпает его ещё тонной информации. — Это целая вселенная, если коротко. Там туча романов, рассказов, несколько редакций настолок… Настолки — думает Лютик, лихо обыгрывавший Эсси и компанию в Uno, — это понятно. И он ошибается, потому что Цирилла откуда-то даже знает правила, и при попытке объяснить расклад натыкается только на феерично сдвинутые к переносице брови. Они ещё минуты три пытаются найти точки соприкосновения, но терпения у Эмрейс не хватает: — В общем, орёл — символика из вселенной. Геральт по ней тащится. — Геральт играет в настолки, — пару раз кивает Леттенхофф. И вот это — его мистическая загадка? Всё, больше ничего не будет, спектакль окончен?.. — И мечтает о Харлей Дэвидсон, — довольно спокойно продолжает девчонка. — Он как-то сказал, что обязательно уедет колесить по стране, когда его укусит кризис среднего возраста. А Ламберт посмеялся и ответил, что Геральт всю жизнь находится в этом сраном кризисе, — естественно, Ильгнер использовал эквивалентное прилагательное, куда более заковыристое, но повторять его Цири не хочется. — Цири. — Леттенхофф, почувствовав в кармане вибрацию, вдруг садится ровно, и его будто только что пыльным мешком из-за угла огрели. — У меня же есть номер Кагыра.

***

Рицци не просто лжёт в лицо Геральту. Он откровенно ему пиздит, и белое пальто психолога давно выброшено в печь крематория: очень редко хоть кому-нибудь в жизни удаётся так легко заставить кулаки мужчины чесаться. О, да, Ржезник прекрасно понимает Кагыра, который не сдержался и сломал засранцу нос. В приюте случалось всякое, и таких мразей учили кучей. И, даже если ты не бил — нёс ответственность за суровое коллективное наказание гниды. Было ли это насилие оправдано? Меньшее ли это зло?.. Как не бывает меньшего, среднего или большего зла, так и всё насилие не заслуживает существования. Так считает взрослый Эскель, в этом свято уверен выросший Геральт. А пара сирот-мальчишек были диаметрально противоположного мнения: бей пиздюка. Бей, чтобы понимал, что творит. Бей, потому что иначе это животное, это уебище продолжит делать, что хочет. — И тогда Кагыр набросился на меня, мистер Ржезник. А я просто защищал свою жизнь, — горько выдыхает Мишеле и опускает совершенно ненормальный в подобной ситуации взгляд абсолютно спокойного человека в одноразовый стаканчик с водой. Он выпросил его у Дийкстры почти сразу после начала своей душещипательной истории: ах, мистер Ржезник, мы с братом просто стояли у кабинета физики и разговаривали на тему толерантности, а Кагыр заявил, что мы занимаемся инцестом. Внесите, пожалуйста, в протокол: посоветовал засунуть свои разговоры также глубоко, как мы, по его словам, берём чужие половые мужские органы в рот. В отличие от несгибаемого и принципиального Кеаллаха, который вообще никому и ничего не сказал, полностью взяв вину на себя, Рицци абсолютно не гнушается использовать грязные приёмчики. Хорошая получается сказочка, а? Ксенофобно настроенный Кагыр отирается в коридоре, мимо проходят толерантные борцы за социальную справедливость, общающиеся на животрепещущие темы гомофобии и принятия нетрадиционной ориентации, а дальше — феерия, великолепие и жестокость яростного безумия, камера, стоп! Снято! — Ты всегда можешь проработать этот травмирующий момент с психоаналитиком, Рицци, — бесцветно отзывается Геральт. И он лучше всех в этой комнате знает, что нет у подонка никакой, мать его, травмы. Не нужен ублюдку психоаналитик — спасёт только электрический стул. Но собственным мнением психолог может подтереться, если, конечно, изложит его в своём еженедельном отчёте и отправит в печать: Йохан Нескенс срать хотел, что его квотербек наглухо отъехал крышей и является опасным элементом, а перед комиссией ублюдок даже слёзы из себя выжмет и станет заламывать руки. Геральт, родное сердце, Сезон начался, как мы можем выкинуть из команды Рицци?! Пойми меня правильно, Геральт, я искренне желаю, чтобы работа была сделана как надо. Но сотни тысяч вечнозелёных сами себя на футбольной атрибутике не отобьют, мальчик мой. Так что закрой-ка рот, Геральт. Рицци остаётся… А за забором у меня целая очередь из квалифицированных психологов посговорчивее. Ну, так, чтобы, как говорится, ты был в курсе. — Спасибо, сэр, — Мишеле поднимает взгляд от стаканчика и делает вид, что вымученно улыбается. Единственное, что не является в этой гадине притворством — расползающиеся и темнеющие синяки под глазами. Ржезник чувствует мрачное удовлетворение, когда смотрит в его лицо, даже как-то расслабляется. — Могу я пойти домой? Вполне возможно, что у меня сотрясение… — Тебя заберет кто-то из взрослых? — отзывается со своего кресла застывший до этого в благостном молчании Дийкстра, отдалённо напоминающий хреновую подделку под Будду: в отличие от свиньи Будда был преисполнен размышлений о вечном. — Да, тренер Ройвен. Меня уже ждёт на парковке отец, — Мишеле допивает воду, пластик мнётся, противно шурша, в пальцах. — Всего доброго. После смазанного прощания психолог тоже поднимается. Он не намерен оставаться здесь дольше положенного, но на запястье под часами молниеносно сжимаются тиски пальцев Сигизмунда. Какие же длинные руки. Геральт с отвращением выворачивается: — Есть уточнения по беседе с обучающимся? Вышли на корпоративную почту. По фамилии найдёшь. — Геральт, не торопись, присядь… Могу приготовить тебе кофе. Или лучше, как в старые-добрые, — Сигизмунд поднимается, обходит стол. Он всё такой же огромный, и даже в довольно просторной тренерской рождает в Ржезнике жгучее желание отступить на пару шагов. Психолог выдерживает. Только голову вскидывает. — По рюмочке настойки в «Крови и Вине»? Как там поживает наш общий приятель Эмиель? Дела идут? — Идут, — недобро ощеривается Геральт. Он сейчас — пружина, готовая резко распрямиться. Дийкстра необъятная туша, да ещё и хромая, даже если полезет в бессмысленную драку, удастся увернуться. И тогда Ржезник с огромным наслаждением переломает ему и вторую конечность. — Со спортом, смотрю, не расстался даже спустя столько лет, Сиги, восхищён твоей стойкостью. — Это тебе спасибо: ни в чём не нуждаюсь и могу себе позволить любые излишества, — ещё три хромающих шага до окна. Дийкстра складывает руки за спиной, и теперь застывший от резкой смены темы разговора психолог может наблюдать по-прежнему отталкивающий мерзкий профиль, теперь уже некрасивого по всем параметрам мужчины. А излишества… Так и хочется издевательски прошипеть, что все излишества твои, Дийкстра, за триста метров рассмотреть можно. — Знаешь, Ржезник, всё крайне удачно сложилось. Возможно, я чувствовал бы большее моральное удовлетворение, если бы тебе в личное дело впаяли уголовку, и твоя жизнь покатилась бы с горочки да в задницу… Дийкстра загибает — драка не тянет на уголовное. Дийкстра декламирует давно заготовленную и отрепетированную речь. Дийкстра просто ждёт, что Геральт необдуманно вспылит. Дийкстра такой же — ничем не лучше — как Рицци. И психолог почти уверен, только доказательств у него нет, что не без участия тренера Ройвена произошёл сегодняшний эпизод. Мужчина прикрывает на секунду глаза, делает глубокий вдох и серию коротких быстрых выдохов. Дийкстра неплохо понимает, в каком котле чувств сейчас находится его собеседник, просто пытается разогреть ненависть посильнее. — Так у тебя были все шансы, — психолог перемещается к окну. Естественно, из этого кабинета отлично видно тренировочное поле, лучшая точка обзора. Сейчас там пусто, но через несколько дней на трибуны набьётся уйма народа, в странном единении скандирующая: «Орлы! Орлы! Орлы!» — почти религиозный транс продолжится несколько часов. Половину мест отдадут, конечно, гостям, но те тоже станут выкрикивать нечто синонимичное. — Так воспользовался бы случаем. Отыскал бы свидетелей. Я не прятался, Сиги, не делай из себя страдающего героя. Дийкстра усмехается. Это змеиная, ядовитая, сардоническая усмешка. Она призвана испугать, но зудит где-то на загривке, только раздражая. Впрочем, просто состояние у Геральта сейчас нестабильное, он никак не может поймать равновесие после общения с Рицци. — Ну что ты, Геральт. Ты и только ты помог мне взобраться так высоко. Я презираю тебя. Презираю и ненавижу, — вдруг голос падает до сбивчивого шёпота, пальцы подхватывают трость, до этого мирно стоявшую в подставке для зонтов, и та, описав полукруг, едва не вышибает психологу пару зубов, но замирает в миллиметрах от челюсти. — Смотри. Лучше, конечно, читай, если разбираешься в языках… Ржезник морщится, но взгляд опускает. «Сum ira et studio» — гласит гравировка. Геральт не большой профессионал по части латинских изречений, но по большой случайности с Тацитом он знаком. Правда, у древнего римлянина звучало по-другому, прямо противоположно: без гнева и пристрастия. А вот у Дийкстры… — С гневом и пристрастием, — отзывается психолог и легонько отталкивает трость вбок, едва коснувшись пальцами. После такого представления он внезапно обнаруживает в себе новые резервы спокойствия. — Я сожалею, Сиги, мы тогда были очень молоды. Никто не думал о последствиях. — Геральт, — Дийкстра широко улыбается, трость возвращается на своё место в подставке, — ты… как бы это помягче сказать… пиздишь. Нихера, Геральт, ты не сожалеешь. И твоей га́нзе плевать, что случилось со всеми, кто тем вечерком заглянул в бар пропустить по пиву. Три придурка, обгашенные какой-то дрянью, пьяные и готовые к приключениям, взяли да и обгадили людям вечер… — Сиги, — Геральт сует руки в карманы. Плечи расправляются сами собой, а по губам пробегает мимолётная ухмылка. — Знаешь… Дерьмо твой девиз, дерьмо твоя жизнь, и такие же экскременты — твои слабые попытки вывести меня из равновесия. Пошёл ты, Сиги, в задницу. Отчёт предоставлю напрямую директору. Врачебная тайна, — мужчина резко разворачивается и покидает тренерскую.

***

Кеаллах не торопится поднимать трубку. Лютик бы сдался после второго звонка, но на него в упор смотрит Цири, готовая вообще к любым подвигам. От Цири хрен куда спрячешься, Цири не футболист, и её не били в детстве чугунным табуретом по голове. Возможно, Кагыр тоже чувствует серьёзный настрой звонящих — и всё-таки смахивает зелёную иконку вверх. — Слушаю. Леттенхофф открывает рот, чтобы ответить, но ведьмачья дочь как профессиональный воришка выхватывает у него из рук телефон и прижимает к уху: — Кагыр, привет. Это Цири, — зачем-то уточняет девчонка, как будто её собеседник не смог бы различить их с Лютиком голоса, — давай встретимся? Нужно кое-что обсудить. Что нам, блядь, нужно обсудить? — Одним только выражением лица голосит изо всех сил Леттенхофф. — Как он сломал Рицци нос? Одумайся, Цири, не та постановка вопроса! В коридоре тихо — только сердце Юлиана барабанит как сумасшедшее, именно поэтому он и слышит — очень отчётливо — ответ Кеаллаха: — Я на трибунах. Подожду тебя тут. Подожду тебя. Тебя. Только Тебя. Одну. Безо всяких Лютиков. Леттенхофф натренировался на матери, и он прекрасно находит отклик эмоций Кагыра: Кеаллаху вообще не требуется моральная поддержка Юлиана, он практически произносит это вслух. Но Цири… Цири невероятно упёртая девчонка, которая не замечает — или делает вид, что не замечает — двойного дна в ответе. И повеселевшим голосом сообщает в трубку: — Отлично! Мы через пять минут подойдём к тебе. Никуда не уходи, — чуть более серьёзно добавляет Эмрейс и тут же сбрасывает вызов. Телефон возвращается Лютику, а он сам перехватывает рукав Цири: — Подожди. Ты ведь в курсе, что нравишься Кагыру? — Какое это сейчас имеет значение? — Она не вырывается и не выглядит по-настоящему удивлённой, так, малая толика заинтересованности, не больше. Хитрая — отмечает Леттенхофф, — ну конечно же она знала, что понравилась футболисту, и, естественно, воспользовалась этим, когда заговорила с ним вместо Лютика. Изящный ход, по-женски отточенный. Женщины такими рождаются, видимо. — Во имя Фрейи… Да. Но это всё равно не имеет значения, Юлиан. У нас есть дела посерьёзнее. — Не-не-не, — вдруг начинает частить Лютик и уже крепче перехватывает руку Цири. — Это имеет огромное значение, Цири. Если ты разобьёшь ему сердце, это будет на первом месте в моём личном рейтинге плохо пахнущих ситуаций. А у меня обширный список. — Я его ещё не знаю, — примирительно вскидывает вверх ладони Цирилла. — Никаких плохо пахнущих ситуаций, честно, буду стараться на пределе возможностей. И, всё-таки, почему тебя так беспокоит чьё-то разбитое сердце? — Здесь дело не в абстрактном разбитом сердце, — Лютик разжимает пальцы, рука резко разрывает воздух прямо перед лицом Цири, справа-налево, а потом и в обратном порядке. Вынырнувшая из-за поворота у Леттенхоффа за спиной парочка замирает. Может, им тоже интересно, что там дальше про сердце. — Суть, Цири, в том, что это гипотетическая рана известного нам человека. Мы же не сволочи. То есть, про себя я точно уверен, что не сволочь, но в твоём случае можем и в полемику вступить… Эмрейс подхватывает с пола и сумку, и рюкзак Лютика, утыканный значками, которые ей пока не интересно рассматривать. Ровно настолько же ей безразлична и полемика, и пространные рассуждения юноши, потащившегося следом: её воспитывал немногословный Геральт, это сказывается. Кагыр действительно сидит почти на самом верху трибун, и порядком уставший от такого количества быстрого перемещения Лютик готов проклясть его с потомками колен на десять вперёд. Но они с Цири довольно быстро преодолевают лестницу и рассаживаются на неудобных пластиковых сидениях на ряд ниже Кеаллаха. В отличие от шедевра модернизма на лице Мишеле, тот совсем легко отделался: Леттенхофф отмечает только три неглубокие борозды на щеке (Рицци надо бы ногти остричь) и небольшое пятно расцветающей гематомы над воротником. — Вы что-то хотели обсудить, — вместо приветствия напоминает футболист. Учитывая, что с Геральтом команда по решению проблем так и не встретилась, Лютик не понимает, какие действенные и рабочие варианты может предложить. Зато Цири, видимо, всё придумала. Или хорошо притворяется: — Нам нужно минимизировать ущерб. Всё равно куча народа видела, как вы катались по полу, — и наверняка все синхронно отвернулись в тот момент, пока братья Мишеле провоцировали Кеаллаха. Но эти размышления Лютик гуманно оставляет при себе, натягивает капюшон толстовки, отбрасывает лезущие в глаза волосы. Он вне зоны интереса: Кагыр сосредоточен на Цири, а сама Цири слишком увлечена изложением, — Нельзя просто заявить, что ничего не было. А вот когда Рицци признается, что специально тебя вывел… Её прерывает взрыв смеха Кагыра. Леттенхофф бы тоже поддержал, сомнительное это удовольствие: надеяться на то, что Рицци придет со склонённой головой и повинится, но он решает воздержаться. Да и не зря: Цири поджимает губы, пальцы стискивают ремень сумки. Кеаллах успокаивается минуты через полторы, ну, максимум — две, ненадолго прячет лицо в ладонях и, выдохнув, распрямляется: пальцы запутываются в волосах, кроссовок оказывается на спинке соседнего с Юлианом сидения. Вечером всё равно обещают дождь, грязь смоется. — Закончил? — Шелестит Цирилла. Кагыр одаривает её лёгкой полуулыбкой, короткой и очень недолговечной — практически сразу ничего от веселья не остаётся, а взгляд приобретает характерную Кеаллаху мрачную надменность. — Поверь, мы найдём способ заставить этого козла почистить тебе репутацию. — Он прав, Цири, — вступает Лютик, и теперь уже ему адресовано два взгляда. — Ты ни за что в жизни не сможешь найти ни миллиграмма совести в Мишеле. Что ты планируешь сделать? Может, придём к ним и вежливо попросим? — О, — подхватывает Кеаллах, и его ладонь хлопает по колену, затянутому в светлую джинсу. — Точно! Прямо сейчас добежим до столовой и попросим у Флави сначала передо мной извиниться, а потом сразу приступим к душеспасительным беседам с Рицци. Юлиана нарядим католическим священником, — на этом предложении Лютик хмурится, — он будет махать огромным серебряным крестом и завывать: «Покайся, Рицци, покайся, сын мой»… Вот будет фантасмагория, верно? — Переводя с кеаллахского диалекта, Цири, это значит: бредово. — Переводя с кеаллахского, — Эмрейс встает, и поднявшийся порыв ветра вырывает из слабо затянутой косы пару прядок, пока она перешагивает через ряд сидений и склоняется над заметно притихшим Кагыром, — это значит, что капитан Белых Орлов просто маленький глупый ребёнок! Это плохо. Нет, информация проверенная, очень плохо. Взгляд Юлиана мечется между Эмрейс и Кеаллахом, но он опять — вот фокусы — просто лишний герой. Кагыр напрягается, едва не вздрагивает, когда Цири кренится ниже. Сероватая прядь волос, снова подкинутая ветром, цепляется за его скулу, но пальцы девчонки быстро её стряхивают. Лютик видит — и как будто чувствует сам — как он короткого соприкосновения кожи капитана накрывает лавиной мурашек. Да, парень, она тебе не просто нравится, это удар молнии, надо было быть осторожнее и внимательнее смотреть в книгу в библиотеке. Надо было сматываться, выложиться на полную, бежать и бежать, и бежать, пока не свалился бы с ног. — Рицци — капитан, — в чём нельзя отказать Кеаллаху, так это в том, что он стоически выдерживает поистине ужасающее в своём великолепии средство воздействия. Их лица разделены считанными сантиметрами. — Он был моим заместителем, а сегодня меня разжаловали. В субботу моя последняя игра в целом. Так что, Цири, — Кагыр осторожно подхватывает хлещущую его по лицу прядку и крайне тактично заправляет за ухо визави, — не могу с тобой согласиться. Капитан Орлов — ссыкливое маленькое недоразумение. Происходящее здорово индетерминирует вербальную аддитивность — Лютик после развернувшегося вообще не уверен, что его словарный запас в порядке. Тонкий изящный колокольчик переродился в грозный набат: пиздец. Просто пиздец. Что же она — пиздец! — вытворяет. А Цири ничего такого (по её исключительно профессиональному мнению) не делает. Просто упирается подушечкой указательного пальца между причудливо изломанных бровей: — Ненавижу ссыкливые маленькие недоразумения. Кагыр в шутку щелкает челюстями, резко уведя голову вверх. Вряд ли он мог бы действительно укусить Цири, хотя разворачивающееся на глазах Леттенхоффа действо и отдает некоторой степенью делирия — без вариантов, Лютик чувствует приближающуся старуху с косой и диагностирует у себя тахикардию — но Эмрейс почему-то отдёргивает руку, как будто перед ней какая-нибудь хищная птица. — Ладно, — соглашается Кагыр и поднимается, когда Эмрейс отступает на полшага. — Юлиан, готов облачиться в католического священника?

***

Они занимают один из больших столов в библиотеке. Кроме них нет ни одного дурака, чтобы в распогодившийся осенний день сычом сидеть в стенах школы, если уж есть возможность расположиться где-нибудь на улице. Цири прогуливает французский, бывший капитан наверняка какую-нибудь из точных наук, а Лютик настолько ошарашен этой парочкой сумасшедших, что вообще не представляет, какой у него должен быть предмет. Это же очевидно, их поразило безумие — нельзя же просто так взять и с абсолютной уверенностью в нормальности происходящего планировать… Такое. — Мы вполне можем записать на диктофон, — Леттенхофф отводит взгляд от вырезанной на столешнице матерной надписи и рассматривает книжный стеллаж. Ему кажется, что это безумие передается через зрительный контакт, и лучше не рисковать, — как Рицци признается, что хотел занять твоё место. — Но, — Кагыр отбивает ритм подушечками пальцев всё по столу, — Мне он не станет этого рассказывать. Никому из нас, Цири. Я склоняюсь к мысли, что Рицци вообще будет теперь молчать и максимально продавливать свою версию событий. — Я слышала, что Мишеле постоянно участвуют в школьных потасовках, — неравномерный стук Цириллу бесит, и она довольно резко накрывает пальцы Кеаллаха ладонью, вжимает в дерево. — Как им удается выворачиваться каждый раз? — Довольно ловко, — Лютик сцепляет руки в замок и, выдохнув, продолжает, наконец решившись посмотреть Эмрейс в глаза, — у них есть несколько мальчиков и девочек для битья. Они просто никогда не попадаются на горячем, вот и всё. — И не рискуют идти на конфликт с теми, кто может сдать их с потрохами, — выразительный взгляд Кагыра упирается в лицо Леттенхоффа. — Во всяком случае, это касается Рицци. — И вся команда просто позволяет им издеваться над более слабыми? — Теперь Кеаллаху приходится отвлечься на Цири, это явно укор в его сторону. И в сторону Рейнмара, если так подумать. — Это у футболистов вместо проектной работы? Эмрейс звучит как самый настоящий обвинитель, Лютик отмечает и понемногу начинающие подрагивать пальцы, и постепенно проступающую ярость во взгляде. — Я не общаюсь с командой вне поля, — холодно отрезает Кеаллах, а после ставит стул на две ножки, наверняка зацепившись ногой за стол для надёжности. — Но в целом у тебя верное представление. Давай объясню расклад, Цири. В команде у… — явно хочет сказать «у нас», но парень довольно ловко избегает этой конструкции, — у Орлов можно выделить три типа. Первый — нейтральные, как Рейнмар, Адриен, Сильва и ваш покорный слуга: ни во что не лезут и часто даже не в курсе многих происходящих вещей. Второй тип это явные агрессоры: Мишеле и их дружок — Муир-Мосс, — Леттенхофф хорошо знает эту фамилию. Точнее ему очень близко знакомы излюбленные Лиамом тяжёлые военные берцы, врезающиеся в рёбра. А Кагыр продолжает все тем же спокойным тоном. — И остаются ещё четверо, которые периодически просто присоединяются то к одной группе, то ко второй. В глазах учителей и тренера команда — примерные ученики, на которых должны равняться остальные. — Кроме тебя, — вполголоса произносит Цирилла, а её взгляд неотрывно следует за библиотекарем, расставляющим книги. Лютик в присутствии женщины ничего странного не видит: это её работа. — Ты теперь психопат, который просто так сломал Рицци нос. — Капитаном Кагыра все равно больше не сделают, — переводит тему Лютик. — Да и вся эта затея с диктофоном не выгорит совершенно. До конца сезона Рицци останется на этом почётном месте, и поделом. Субботняя игра, — на всякий случай Леттенхофф старается не улыбаться, — с Котами, Цири. — Бреган, — с полуслова понимает Кагыр, брови взлетают вверх, он кивает, — «Охотник на капитанов» Йелло. В прошлом Сезоне он сломал мне ребро. В целом, команда обожает жёстко играть. — Отлично помню, — Леттенхофф навсегда оставил этот день в памяти. — И как прыгнувшего Мишеле вытолкали в своих же. — Это сделали Йоэль, — Кеаллах так увлекается, что даже суровый взгляд ничего не понимающей Эмрейс ему не мешает. Стул приземляется обратно на четыре ножки, — и Аксель. В той лютой свалке тел Альваро травмировали колено… — Так. Хватит. Только не про футбол, — всё-таки прерывает их Цирилла. Бывший капитан покорно замолкает. — Не хотите обсуждать план сегодня — поговорим о чём-нибудь другом. И они действительно говорят. И через десять минут Лютик вдруг обнаруживает, что не чувствует себя скованно: ему действительно приятно обсуждать какие-то отстранённые от драк, футболистов и родителей вещи. Кагыр оказывается не просто не высокомерным, а вполне себе дружелюбным парнем; Цири, несмотря на её вспыльчивость и некоторую бестактность — имеет широкий кругозор и поддерживает практически каждую затронутую тему, будь то музыка или свежая афиша кинотеатров. Леттенхофф внезапно для самого себя зачитывает набросок текста ещё не законченной до конца песни (раньше даже Присцилле не все показывал) и не получает негатива в ответ. Кеаллах советует поменять одну из рифм, чтобы звучало мелодичнее… Они расходятся ближе к началу урока, ну, вряд ли друзьями, конечно — Юлиан не питает надежд на уровне пятиклассника, что все его социальные контакты обязательно перерастут во что-то бо́льшее — но как минимум заинтересованными в общении товарищами.

***

Присцилла не пишет практически три дня, сдаётся только пасмурно-промозглым утром пятницы, когда Леттенхофф сосредоточенно шнурует кеды. После недавнего загула мать ведёт себя подозрительно тихо и обманчиво заботливо — будь Лютик отшибленным наглухо, он даже вознёс бы молитву кому-нибудь из почитаемых (следовало бы определиться между Фрейей и Мелитэле, потому что все остальные не покровительствуют женщинам напрямую) во славу их, ибо заблудшая душа наконец отыскала путь к благостной жизни. Но Лютик не отшибленный. У него много недостатков, но память чрезвычайно хороша: вскоре миссис Леттенхофф снова, как и множество циклов до этого, уйдет в пике: сначала станет куда раздражительнее, потом — на это уйдут несколько недель — начнет придираться к каждой мелочи, ещё немного позднее выплеснет накопленный негатив на Юлиана и уже после этого, сжираемая чувством вины, схватится за бутылку. Так пройдут месяцы: её алкоголизм тихий и практически незаметный. Здесь лишние три-четыре бокала красного за ужином, там — рюмка коньяка на завтрак, а дальше непроглядная темнота с редкими озарениями и замкнутым кругом, состоящим из алкоголя, сожалений и алкоголя. Всё эти дни подруга, да, в общем-то и Рейневан (вот уж по кому Леттенхофф не скучает совершенно) очень удачно избегали его, демонстрируя степень своего разочарования в поведении Юлиана. А ему унывать оказалось некогда: Кагыр и без того держался от своей футбольной братии особняком, а после избиения его начали обходить стороной, и Кеаллах не придумал ничего лучше, чем большую часть времени проводить в компании Лютика. Тут, конечно, всё предельно понятно и просто: Цирилла тоже предпочитала изысканнейшее общество Леттенхоффа. В общем-то, здесь не о чем жалеть: в среду случилось сразу три выездных экскурсии у младших, так что урок у Эмрейс отменили, Лютик по такому случаю прогулял экономику, а расписание Кагыра предусматривало некоторую свободу, и они замечательно провели время в ближайшем парке, насладившись последним солнечным деньком, если верить прогнозу погоды. И вот теперь экран мобильного загорается, добавляя к оповещениям входящее сообщение. Лютик несколько секунд медлит, прежде чем открыть его. «Доброе утро! Не хочешь сегодня вечером выбраться в «Неон»? Там планируется большая вечеринка в честь Орлов перед завтрашней игрой… И я обижусь, если ты откажешься, кстати. Совсем меня забыл.» Юлиан неторопливо спускается с крыльца и тащится в сторону тротуара, чувствуя, что ему совершенно не хочется идти в «Неон» никогда вообще, а не конкретно сегодня. Да, Присс обязательно скажет, что нельзя отказываться вот так, ты там все равно ещё ни разу не был… Но чутье Лютика редко когда обманывает, он на удивление точен в своих пессимистических прогнозах. Но Присс… Его великолепная и замечательная подруга Присс, разве она не заслуживает иногда чуть больше внимания?

«Привет! Я в душе не знаю, зачем мне какой-то там клуб, но приду, раз ты так просишь. Скинь адрес, там и встретимся»

Со стопроцентной вероятностью с Присциллой они поговорят минут двадцать, после чего Лютик окончательно наестся происходящим в клубе и со спокойной душой тихонько улизнёт. Идеальный план. Ещё в фойе Леттенхофф обращает внимание на кучкующуюся около перехода в правое крыло команду, и решительно движется налево. Пока что ему удивительно везёт, и футболисты продолжают что-то обсуждать на повышенных тонах, совершенно не обратив внимания на его просочившуюся мимо напряжённую физиономию. Зато его легко находит Кагыр, приветливо пихает плечом: — Слышал про «Неон»? Ройвен запретил команде там показываться под страхом смертной казни, — они как раз минуют столовую, и уже на лестнице их нагоняет нарочито громкий топот и оклик: — Поэтому мы туда пойдем? — Удивительно, как Цири удерживает сразу три стакана с кофе, но это в превосходной степени своевременно. Она, наверное, тоже отчасти ведьма, если ей пришла в голову светлая мысль осчастливить приятелей зарядом кофеина. Кагыр, судя по благодарной расползающейся по лицу улыбке, готов расцеловать девчонке руки. — О, мы просто обязаны прийти в этот «Неон», что бы за адская блевотня не скрывалась за этим названием. — А как же твоя успеваемость? — Леттенхофф решается на вопрос только после хорошего глотка капучино. Только после этого можно понять, зачем он просыпался в эту жизнь сегодняшним утром. — Геральт будет в крайней степени недоволен, если ты не закроешь долги. — О, боже, Кагыр, — Эмрейс перескакивает через пару ступенек и драматично растекается спиной по ближайшей стене, а рука её прижимается к груди. — Я сейчас скончаюсь от переизбытка геральтовости в разговорах Лютика. Лютик посылает ей настолько злой взгляд, который может выдавить в ответ на правду. Потому что Геральта стало ощутимо… Больше? Во всяком случае в разговорах психолог буквально прописался и чувствует себя великолепно, как в тот раз, когда закинул ноги на стол в своем кабинете: ему там комфортно практически также, как и в голове Юлиана. За семьдесят с лишним часов Леттенхофф раз триста мысленно возвращался и к загадочности, и к носкам с имперской… Да неважно, как там её. Важно другое: пару раз они шатались по коридорам без явной цели, и Кеаллах, оказавшийся чрезвычайно проницательным, отметил, что Лютик выглядит как высматривающий кого-то человек. У Цири даже глаза загорелись, но пока что она не догадалась, кого выискивал Леттенхофф в коридорах. Геральт — все так же верен себе — появлялся только на парковке и в столовой, когда брал себе на обед черный кофе: без сахара и покрепче, пожалуйста. — Мы не успеем тебя похоронить, Цири, — грустно качает головой Кеаллах. — Нам ещё шнурки гладить перед тусовкой. Эмрейс что-то раздражённо бурчит, но от стены отлипает, а потом обещает отыграться и убегает на химию. Лютик машет ей рукой и первым ныряет в кабинет математики. Тааветти провожает вильнувшего мимо излюбленной первой парты Кагыра тяжёлым взглядом.

***

Присс скидывает геолокацию. Кагыр предлагает встретиться пораньше, а Цири врывается в сообщения лавиной вопросов, предложений, уточнений, и в конце концов просит заскочить за ней. Лютик с улыбкой наблюдает за разрастающимся списком входящих достаточно долго — почти половину всех уроков. Матери дома нет, странно и немного тревожно, мало ли, в каком настроении она явится, но в каком-то роде это просто великолепно. Чёрт ее знает, почему она задерживается. Юлиан отбрасывает сомнения по поводу миссис Леттенхофф подальше и спокойно проводит несколько часов в обнимку с блокнотом на постели. Кроме Геральта в голове у него живёт и творчество, которое периодически просится наружу. С кровати его сдергивает только дверной звонок, и Лютик с ужасом понимает, что за окном уже вечер. Кагыр встречает его понимающей ухмылкой, и они молча направляются за Цириллой, не чувствуя при этом тягостной неловкости. Кеаллах вообще периодически неразговорчив, с ним можно спокойно проводить целые часы, не обменявшись ни единым междометием. Эмрейс ждёт их на крыльце. Когда она поднимается, Лютик тихонько косится на Кеаллаха, и тот кажется максимально… Обескураженным. Неудивительно — макияж страшная сила — и насыщенного изумрудного цвета глаза, слегка подведенные, смотрятся куда ярче, чем обычно. Да и волосы наконец аккуратно уложены, две тонкие косы, начинающиеся от висков, уходят к затылку. Леттенхофф осторожно пихает приятеля локтем в бок, тот отзывается сдержанным «кхе» и тут же сбивчиво добавляет, что Цири выглядит безупречно. — О вас такого не скажешь, — отфыркивается Цири, прежде чем едва ли не пинками затолкать их в дом. Сердце Лютика отказывается биться ровно, и он просто надеется, что лицо его не предаст, пока Эмрейс впихивает их в свою спальню. Леттенхофф пытается дышать в привычном ритме, стараясь запомнить каждую мелочь, любую незначительную на первый взгляд деталь. Здесь же Геральт. Его дом — это ключ ко всем загадкам, которые он носит под застегнутым на все пуговицы пиджаком. Но толку никакого. Скачущая вокруг Кеаллаха Цири — боги, не тыкай мне этим в лицо! — сообщает, что её опекун уехал на конференцию, поэтому вполне можно зажигать до победного. Кагыр поднимается с кровати с крайне озадаченным разрисованным в стиле викингов лицом. Белая и алая полосы — капитан Орлов попрощается с командой боевой раскраской в её цветах. — Теперь твоя очередь, — взмахивает кистью Цирилла. Лютик покорно закрывает глаза и подставляет лицо. Что он там только не делал. Не удивится.

***

Такого уж точно не делал. Эмрейс не даёт ему возможности разглядеть все художества, они чертовски задерживаются, веселье потихоньку начинает проползать мимо, и поэтому Леттенхофф даже замирает перед первой попавшейся отражающей поверхностью, когда всё-таки видит творение Цириллы. Маленькая засранка пообещала отомстить, и теперь на виске Юлиана красуется шедеврально исполненный жёлтый цветок, плавно уползающий на щеку. Он трёт пальцами, но стираться художество не собирается. Кагыр предлагает сфотографироваться на память, такое событие всё-таки: лютик на Лютике, и получает за шуточку острый укол локтём в рёбра. Сказать что музыка гремит — ничего не сказать: какая-то дикая электронщина, вибрация врезается в мозг, и тот превращается в желе. Цири цепляется пальцами за локоть Леттенхоффа, вздрогнув от резко начавшегося вокала. Странноватый выбор музыкального ряда, конечно… Они почти беспрепятственно проходят через толпу, уже начавшую бесноваться на танцполе, прибиваются к стойке. Ни одного знакомого лица — отмечает Лютик, пока пытается найти веселящуюся под индастриал-метал Присциллу, и ожидаемо не натыкаясь на неё в толпе. Всё вокруг в белом и насыщенно-синем… — Кагыр! — Вдруг озаряет Леттенхоффа, и он протаскивает Эмрейс до остолбеневшего Кеаллаха. — Кагыр! Да он и сам успел заметить. Белый и синий, полоски… Неотрывно смотрит на растянутый на противоположной стене транспарант: оскалившаяся морда кота над тремя стилизованными геральдическими лилиями так и шипит в их сторону: «Курицам здесь не место!». Кагыру хочется застегнуть куртку, из-под которой проглядывает коронованный орёл, одна только Цири не понимает, в каком дерьме они оказались. Сменяется композиция и прямо с порога вокалист заявляет: «Тик-так, тик-так!», а потом начинает верещать на каких-то ультра-частотах, и мозг не в состоянии проанализировать слова. Это не тот клуб. Это не «Неон» с болельщиками Орлов. Это сходка «Диких котов». Лютик дёргает за рукав, глаза — расширенные от ужаса и осознания, прямо как после наркотиков — но это уже неважно. С другой стороны предельно знакомый голос. Голос громкий, с чуть смазанным произношением шипящих: Кеаллаху даже нет нужды поворачивать голову — его обладатель запомнился хорошо и надолго, если не навсегда. Йелло. — Пошли-ка мы нахер отсюда, — пальцы Леттенхоффа впиваются в куртку, он тянет за собой, но Кеаллах тяжелее и теперь уже точно злее. Впереди вдруг вырисовывается причудливо подсвеченная разноцветными пятнами от прожекторов Цири с испуганным взглядом — она, может, и не осознает происходящего в полной мере, но замечательно чувствует волнение своих спутников. Хватается за футболку. Кагыр подчиняется тонким пальцам, слышит сначала вздох облегчения Лютика, а потом всё тот же голос: — Ба! Это же птичка! Кагыр отпихивает Цири к Юлиану, тот понятливо перехватывает ее и прижимает к себе, тащит к выходу. Давай, Кагыр, не реагируй. Эмрейс беснуется в захвате, по лицу Лютика блуждает гримаса боли и неудовольствия. Шаг за ними. Подальше от Брегена и его парней. — Эй, капитан! — ещё чьи-то пальцы ложатся на плечо. Кагыр оборачивается, нетерпеливо дёргается. Напротив узкое лицо с геральдической лилией на щеке: один глаз зелёный, второй — голубой. В памяти не всплывает ничего, кроме прозвища: Шрёдингер. — К чему такая спешка? Лютик вдруг влезает между ними, Кагыр едва не утыкается носом в его взъерошенный затылок, кто-то резко дёргает за руку, заставив пошатнуться. Леттенхофф уже что-то рассказывает, делая почти магические пассы руками. Шрёдингер замирает перед ним, хмурится, не совсем понимая, откуда вылезло это недоразумение с цветочком на физиономии, а Цири, перекрикивая музыку, просит быть спокойнее. Кеаллах и так — олицетворение спокойствия, может, ему кажется, конечно… И его тревожит одна чрезмерно геройская задница, которая заговаривает зубы Коту, но он покорно плетется за Эмрейс, пока они пробираются к выходу. А у выхода — настоящий шторм из синего, белого, кошек, чёртовых Флёр-де-лис… И сразу несколько играющих. По именам Кагыр знает троих, встречается взглядом с Айденом, ловит на себе прищур Рикарда, и упорно тянет Эмрейс в противоположную сторону от главного выхода. Если затеряться в толпе, можно обмануть преследователей, но Цири решает поступить иначе, и вдруг впихивает спутника в ближайшую дверь. Туалет. Прекрасно. Женский, судя по грязище вокруг и оттиску губной помады на стекле, туалет. — Подсади меня, — щеколда поворачивается, а Эмрейс уже перешагивает через странного вида лужу на полу. Обе кабинки свободны, и аромат соответствующий. — Кагыр, блядь! Ругательство ей не подходит. Совершенно инородно звучит. Кеаллах делает пару неуверенных шагов, оборачивается, смотрит на дверь. А как же… — Да справится он! Иди сюда и подсади меня! — окно здесь одно, и оно слишком высоко для Цири. Кагыр, если подпрыгнет, достанет, а вот она…

***

— Куда делись твои друзья? — Шрёдингер, не желавший просто так разговаривать о поэзии и гуманизме, едва не ломанулся следом за Кагыром (у которого сегодня номинация «мистер Стеклянный взгляд вечера») с Цири, и Лютик не нашел ничего лучше, чем выпихнуть его на танцпол и продемонстрировать всю свою неспособность к весёлым ритмическим движениям в явно критической ситуации. И вот они здесь, да. Как же логично. — Эй! Как тебя зовут? — Юлиан! — Нехотя раскрывает свое инкогнито Леттенхофф, а после широко улыбается, поддерживая разговор, который очень не хочет поддерживать. — А тебя как? Ты же крутой футболист, верно? — Ни хера не слышу! Шрёдингер вполне полезен: около него меньше толкают и тыкают локтями, но в целом… Неприятный какой-то. На уровне инстинктов. Инстинкты вопят: все футболисты одинаковые, рви отсюда когти, Лютик, пожалуйста, но это слишком подозрительно. Не стоит быть подозрительным в клубе, доверху заполненном Котами. — Что у тебя за одуванчик? — И наглядная демонстрация, вдруг Юлиан не в курсе, где конкретно у него шедевр. — Это Лютик! — перекрикивает наконец толпу и музыку Леттенхофф. — Тебе… — что «тебе» он дослушать не успевает. Шрёдингер полезен не до конца. Юлиан отхватывает ощутимый тычок в спину, влетает в собеседника, утыкается носом в изгиб костлявого плеча, где то неожиданно переходит в довольно широкую шею. Пахнет недавно раздавленным косяком — слишком характерно, по́том и чем-то терпким. Блядь. — В порядке? Кивок. Лютик упирается ладонями в чужие плечи, довольно прохладная улыбка прилипает к губам, пока он старается отойти. Шрёдингер притягивает обратно, и, сука, в конкретно этот момент Леттенхофф чувствует себя куда более гетеросексуальным, чем когда-либо. — Как тебя зовут? — Повторяет футболист, и его руки вдруг оказываются там, где им не стоило бы: ладони решительно падают на тазовые кости и… оглаживают?

***

Цири в очередной раз прикусывает губу и снова сверяется с часами. После их неудачного побега через окно женского туалета прошло практически двадцать минут, а Лютик все не вернулся. Ещё приходится держать около себя Кагыра, постоянно порывающегося вернуться в «Не_он» — если Присцилла специально отправила их в совершенно другой клуб, это о многом говорит — вытащить Леттенхоффа хоть за шкирку, и это неимоверно сложно. Она Кеаллаху макушкой упирается чуть пониже плеча. Ласточка отлично рассмотрела абсолютно пустой взгляд Кеаллаха перед дракой с Рицци, и сегодня ей довелось увидеть его снова — сомнительное удовольствие. Плевать на игру, правда, пусть кто угодно выигрывает — к чёрту футбол… Но это выражение лица Кагыра, готового броситься на опершегося о барную стойку длинноволосого брюнета… Страшное выражение лица. Опасное. Куда опаснее, чем тот железный штырь, что бывший капитан зацепил левым предплечьем, пока подтягивался. В клубе его просто парализовало грёбаной яростью, и нагнетать не стоило. Не проходит и трёх минут, как Лютик абсолютно спокойно покидает клуб через главный вход. У него взгляд тоже отчасти отсутствующий, в одной руке как олимпийский факел огромная бутылка текилы, пальцы второй стискивают что-то. — Даже блядь ни слова, — Леттенхофф роняет на асфальт бумажку, резко вскинув руку в предупреждающем жесте. Рисунок на щеке кажется расплывшимся. — Никогда, ясно. О-о-о… — тянет он, разглядывая пропоротый рукав ветровки приятеля, однозначно окрашенный красным. Цири бы тоже глубокомысленно изрекла: «О-о-о», но, когда Кеаллах спрыгнул на улицу, в её голове не оказалось ничего кроме очень удивленного: «Нихуя же себе твою мать господи». Кагыр коротко — обманчиво спокойно — отмахнулся. Просто царапина. Но потом царапина внезапно умудрилась обильно закровоточить, а сам футболист приобрел изысканно сине-серый оттенок лица. Вот тебе и «О-о-о». Леттенхофф встряхивается, бутылка резко перемещается в руки Цириллы: ей приходится отпустить Кагыра. Кеаллах что-то бормочет, наверное, пытается донести товарищу своё важное мнение про царапину. Вокруг сгущающаяся ночь, и только они втроём посреди тротуара под начинающими разгораться звёздами. Лютик коротко посылает Кагыра нахуй, немилосердно задирает рукав его куртки. Морщится, тут же срывается с места, увлекая за собой футболиста. Цири бросается следом. Через квартал им попадается — хвала небесам — круглосуточная аптека. Эмрейс, текила и раскрашенный Кагыр покорно остаются на лавочке. — Сильно болит? — Эмрейс и не пытается скрывать беспокойство. Футболист усмехается, закидывает за голову неповрежденную руку и сползает по сидению. — Вообще не болит. Я же говорю, это царапина. Бывали травмы и посерьёзнее. — Ты придурок, — заявляется вдруг Лютик и в очередной раз заставляет Кеаллаха задрать рукав. Цири молча наблюдает за тем, как пальцы решительно хватают запястье, а второй рукой Леттенхофф свинчивает пробку с бутылочки какого-то антисептика. — Только не ори. И Кагыр не орёт, только резко выпрямляется, напряжённый до предела, пальцы впиваются в деревянную перекладину скамейки. Ладонь Эмрейс осторожно накрывает его руку, едва сжимает: в ответ — короткий благодарный взгляд. — Мне бы анестезии, док, — хриплый голос футболиста немного отгоняет тишину, и он переворачивает ладонь, ловит руку Цириллы. — Въеби ему, — разрешает Лютик, а после зубами вскрывает упаковку. Уже через мгновение юноша полностью сосредотачивается на предплечье Кагыра, которое вполне профессионально — привычно — бинтует. Идиоты, просто идиоты… — Где полруки распорол? — Мы решили вылезти через окно в женском туалете, — тон Кагыра приобретает привычное спокойствие и даже некоторую чопорность. Конечно, в этом же нет ничего удивительного! Где в женском туалете можно было найти орудие пыток, которое оставляет такие глубокие раны? Лютик поджимает губы, слышит, как чуть сбоку от него отлетает на тротуар ещё одна крышка. Анестезия, надо думать. Сорокаградусная кактусная анестезия. — Надо было тащиться в больничку, — Леттенхофф заканчивает, позволяет рукаву куртки прикрыть повязку и распрямляется. Кагыр протягивает бутылку текилы. — Мы за тебя волновались, — её перехватывает Цири и морщится после первого небольшого глотка, но тут же отпивает ещё. — Вот и ждали, пока ты выйдешь. Ждали они, придурки. Наверное, ждали всё-таки момента, пока Кагыр кровью истечёт… Леттенхофф одаривает товарищей двумя разочарованными взглядами, бутылка кочует в его ладонь и пригревается. После первого глотка следует второй, за ним — ещё череда, которые Лютик уже не считает. Они перемещаются подальше от людных мест. Снова разговаривают, но теперь уже не про искусство. Теперь — под явным действием адреналина и текилы — под мерный шелест листвы и раздражающий скрип качелей на детской площадке под задницей Леттенхоффа, они говорят о том, как ловко избежали мордобоя. «Ловко» — это угроза столбняка у Кеаллаха и невнятно-неприятные поползновения от Кота в сторону Лютика. Бутылка долго не заканчивается. Лютик рассеянно раскачивается, чувствуя себя плюшевой игрушкой, забытой каким-нибудь ребёнком. На соседних качелях взгляд натыкается на Кеаллаха с совершенно осоловевшей от выпивки Цири. Мило смотрятся вместе. Оттормозившись, Леттенхофф поднимается и, переждав бурю в собственном черепе, заявляет куда-то в сторону стремительно светлейшего горизонта: — Сейчас усну прямо тут… Ты же проводишь Цири, Кагыр?

***

Дома, на первый взгляд, никого. Кеаллах привычным движением придерживает входную дверь, чтобы не хлопнула. Ночь очень медленно уступает рассвету свои права, ещё совсем недавно Кагыр наклонился к Цирилле на крыльце у её дома, чтобы постараться урвать себе вполне невинный прощальный поцелуй, а девушка испуганно шагнула назад. И… Что это было?.. Мысли ворочаются чугунные и непослушные. Через несколько часов ему придётся встать, добраться до школы и в последний раз выйти на поле… Плевать. Движения должны быть бесшумными: не стоит будить родителей. Куртка расслабившейся тряпкой виснет на вешалке. Кеаллах перевешивает своё пальто, прикрывая окровавленный разорванный рукав: коварный попался штырь, конечно… Вокруг просто тошнотворно псевдо-элитная обстановка — маме нравится, а отцу давным-давно плевать на отполированные до зеркального блеска деревянные столики, заботливо укрытые кружевными салфетками и прочие вычурные устаревшие изыски по типу тяжёлых штор из гобеленовой ткани и неуместной лепнины. Про позолоченные лестничные перила и упоминать не стоит. Кагыр стягивает кроссовки — так шаг тише и осторожнее — и проскальзывает в приоткрытую дверь гостиной. Кухонная слишком тяжёлая, точно взвоет на весь дом, лучше не рисковать. Он почти успевает миновать комнату наискось, но замирает, уставившись на журнальный столик перед низким кожаным диваном. Диван — о, это очередной пережиток прошлого, на который даже кошка не ложится спать — жутко неудобный, адски скрипящий выродок мебельного производства. С диваном все в порядке, во всяком случае он выглядит также, как и всегда. Зато на столике обнаруживается новая, хотя и знакомая деталь. Кагыр меняет курс, присаживается прямо на пол и стаскивает со стеклянной столешницы фотоальбом, едва не задев пустой стакан для виски. Он столько раз видел этот альбом… Миллион? Миллиард?.. Когда не стало Айла, его самому младшему брату ещё не исполнилось и пяти. Он едва научился читать. Но альбом — каждая его страница — навеки врезался в память. Кагыр уже несколько раз видел эту вырезку из газеты. Кто-то из родителей бережно подклеил её в фотоальбом. Это логично и правильно, справа улыбающийся и гордый — взгляд даже на монохромной фотографии, отпечатанной поверх дешёвой газетной бумаги горит — Айллиль. Где же ещё быть фотографии, если не в альбоме? Слева от фотографии заголовок, смысла которого мальчик пока не в состоянии осознать. Некролог. И дальше — пять или шесть абзацев, которые Кагыр до конца поймёт ближе к двенадцати годам: «ушёл из жизни», «истинный героизм», «невосполнимая утрата»… А на соседнем развороте — уже настоящие фотографии, глянцевые цветные снимки полароида, выхватившие многое множество вспышек-мгновений из жизни Айла. На каждом заботливой маминой рукой выведен возраст и место действия: «Айл, первое рождество», «Айл, три года, отпуск на Сицилии», «Айл, десять лет, победа на научной олимпиаде», «Айл, пятнадцать, вперёд, белые орлы!», «Айл, двадцать два»… Айл с собаками. Айл на велосипеде. Айл в парадной форме. Айл — выпускник школы. Айла с раскрашенной белым и красным физиономией подкидывают вверх после победы. Это последняя заполненная страница. Дальше — только пустые листы. Дальше — ничего. И в настоящем времени — тоже ничего. Кагыр кладёт альбом на столик, перелистывает страницы, всё возвращая в изначальное состояние. Немного тянет распоротая рука, но это легко игнорировать. Игнорировать — это вообще самое простое, что можно делать. Родители доктора наук, их ученая степень — пренебрежение и равнодушие. Кеаллах не идиот, он прекрасно понимает, что зря старается, но… Вдруг, если он перестанет стараться, то вообще исчезнет из родительской памяти? Там и так почти всё занято Айлом — и Айл не виноват, потому что необратимо мёртв - а свободный объём отбирает Деран. Вдруг, если он расслабится хоть на мгновение, всё окажется бессмысленным? Вдруг все эти годы без Айла — с вечно улыбающимся Айлом-химерой, Айлом-галлюцинацией, Айлом-миражом, Айлом-фантомом — Кеаллах потратил впустую на сражение, в котором выиграть невозможно? Вдруг он буквально просрал всю свою недостаточно безукоризненную жизнь?.. Он обнаруживает себя в ванной, из зеркала над раковиной косится взъерошенное человекоподобное существо с раскрашенным лицом. Пальцы ныряют под струю воды, трут щёку. Краска не поддаётся — только больше размазывается. Кеаллах бросает гиблую затею, бросает шмотки в корзину, бросает себя в душевую кабину. Ему плевать, что сначала вода слишком горячая, а потом ледяная. Плевать, что мыльная пена жадно вгрызается в порез на руке, раны на костяшках и жжёт глаза. Плевать, что в дверь ванной комнаты кто-то стучит. Пять утра, суббота — найдите себе другую ванную в этом огромном склепе имени Айллиля Кеаллаха. Будьте, сука, столь невероятно любезны.