Что появилось раньше – музыка или страдания?

Иногда судьба закручивает тебя в незнакомом танце, даже не спросив разрешения. Страстное танго по остриям языков пламени, торжественный вальс на стеклянном крошеве или, может быть, самба под аккомпанемент клацающих челюстями оголодавших крокодилов — совершенно неважно, как это интерпретировать. Вариантов нет — происходящее остаётся только принять и пережить, словно шторм. Геральт с этой мыслью свыкся давно, вот только некоторые умудряются даже его, относительно умудрённого опытом, удивить. Мальчишка этот, например. Необычный мальчишка — дикий зверёк, что одновременно и испуган твоим появлением, и слишком заинтересован для вполне закономерного бегства. Вертится там, у окна, с чайником, словно делал это всю жизнь. Ржезник предусмотрительно молчит, просто наблюдая. Знакомый кабинет — его личная крепость — почему-то не даёт больше ощущения спокойствия и защищённости. Конечно, причина тому — недавнее заявление Лютика, что вышибло из-под ног устойчивую и привычную твердь, и теперь слишком сложно проанализировать происходящее. Происходило ли что-нибудь тринадцать лет назад?.. Да, Леттенхофф, только слишком пугает такая осведомлённость… Не бывает таких магических озарений, нет ни одного ведьмовского ритуала, чтобы угадать настолько точно. Тогда… Кто поделился информацией? Эскель и Ильгнер отпадают, сам Геральт — тоже. Остаётся только Дийкстра. Логично, что подобная личность будет действовать чужими руками, но не сходится кое-что: почему тогда к психологу пришел не ручной пёс Сигизмунда? Мотив вполне познаваем, неясна только конечная цель. Лютик возвращается с двумя чашками — Ржезник благодарит кивком и почти незаметной несколько нервной улыбкой. Сейчас бы по плану Йенны чего-то покрепче травяного настоя… Тишина в помещении настороженная, наэлектризованная, словно скоро разразится гроза и чёртов торнадо. Но мальчишка, кажется, ничего подобного не ощущает, только притирается к удобному подлокотнику. Поза расслабленная, словно он рассчитывает услышать историю, которая будет забавной и лёгкой. Или… Качественно притворяется. Вот только лжецы обычно не смотрят тебе прямо в глаза и в целом ведут себя совершенно по-другому. — Ладно, — психолог отставляет на столешницу кружку с нетронутым чаем и зачем-то одёргивает и так идеально выглядящие рукава рубашки, а уже после опускается на стул. Можно было бы спрятаться за собственный стол, избежать ощущения незащищённости, выставить барьеры… Но Геральт намеренно устраивается напротив Леттенхоффа, и между ними никаких преград. Манипуляция ли это? Вполне возможно. — Если ты не против, мы начнём с причин твоего интереса, Юлиан. И, в случае удачного исхода, на данной ноте они и прервутся. Ржезник устраивался на эту работу не для того, чтобы перед каждым встречным приветливо распахивать душу и мысли: вот, смотри, здесь проработанные детские травмы, тут — нездоровые отношения, а вон там — выгорание и лёгкий привкус разочарованности в собственной жизни. Каждый носит внутри определённый багаж, каким бы безоблачным существование не казалось. Вот только делиться подобным совершенно не обязательно, а иногда — противопоказано. — Мне кажется, Геральт, причины моего интереса в контексте совершенно не важны. — Леттенхофф отвлекается на чай, и психологу только и остаётся, что подавить непрошенную усмешку. Какая интересная ситуация — вчера мальчишка едва не трясся, испуганный чем-то. Чуть позже — с плохо скрываемым гневом уличил психолога в бессердечности и практически тут же с упёртостью, достойной стада баранов, самолично назначил их следующую встречу. Сегодня он явно чувствует над происходящим полный контроль: улыбается, отшучивается… Мужчина, вдруг осознав кое-что, чуть подаётся на стуле вперёд и пристально вглядывается в лицо визави. Зрачки расширены. Это определённо не совсем нормально, но обдумывать новую крупицу информации некогда. — В любом случае, ты сегодня слегка врезал одному школьнику — кстати, спасибо за проявленную инициативу — и у меня появился рычаг для давления на тебя. Рычаг, мать его, для давления. На этот раз усмешка на лице всё-таки проявляется — психолог, ошарашенный происходящим и произнесённым, просто не успевает сдержать её. Вот же маленький говнюк. Манипулировать, значит, собирается. Использует грязные трюки — как тебе вариант с шантажом, Геральт? А ведь последние лет двадцать пять тебе каждый раз говорили: не лезь, не пытайся кого-то спасать… — Потрясающий ход, Юлиан… Тринадцать лет назад мы встретились с друзьями в одном баре и прекрасно проводили время ровно до того момента, пока не началась потасовка. Так одному из участников не посчастливилось получить тяжёлую травму. А нам с друзьями пришлось в течение семи месяцев отрабатывать нанесённый заведению ущерб. — И это того стоило? — Вопрос звучит, конечно же, только для поддержания разговора. Геральт решает найти спасение, пусть и недолговечное, в травяном чае. Стоило ли это того?.. Они много раз задавались этим вопросом. Все вместе и каждый по отдельности. Особенно часто — в промозглом марте, пока у Коппа сходили синяки под глазами, а Ламберт то и дело язвил на тему произошедшего. По будням бар открывался не раньше восьми вечера, но троица «несостоявшихся уголовников», как окрестил их Регис, приступала к исправительным работам на благо «Крови и вина» около шести. Годфрой выделял им не самые сложные, но довольно муторные задачи. Впрочем, Геральт и Эскель стоически переносили монотонную полировку стойки и столешниц. Ламберт, которому обычно доставалось высушивание длинного ряда только что вымытых пивных пузатых бокалов, выдерживал в тишине не более часа. — Итак, камрады, сколько мы будем ещё терпеть подобное рабство? — кружка со стуком опустилась на только что вылизанный Ржезником участок стойки, а сам Ильгнер упёрся взглядом в отвлекшегося от швабры Коппа. — Что? Мы уже пятую неделю пидорасим каждый угол этого зачуханного бара. — Долго будем, — нахмурился Эскель. Геральт неопределённо дернул плечами, мол, работаем отсюда и до горизонта, ничего нового. Но с ним Ильгнеру закусываться было не так интересно, как с Коппом, так что его проигнорировали. Оба. — А у тебя какие-то сверхсрочные дела? — Я пропустил пять тренировок, сеньор Эс. В команде уже интересуются, какого чёрта… — А я пропустил три свидания, — сухо отбрил Копп. На всякий случай отвернулся, сосредоточился на мгновение на ещё сухом участке пола, но тут же добавил, вполголоса, но достаточно громко, чтобы товарищи точно услышали. — Не надо было швыряться в того борова кружкой. — И называть его свиньей тоже не стоило, — хмыкнул Ламберт. Замолчали. Геральт забрал со стойки тряпицу и, потянувшись, направился к очередному столу. Чем дольше они отрабатывали здесь долги, тем сильнее и чаще цапались: даже терпение Коппа понемногу заканчивалось. Там, за пределами бара, вовсю цвела весна. Пахло переменами и огромнейшими ожиданиями… А они разгружали вечерами ящики с недавними поставками, перемывали посуду и драили каждый миллиметр заведения с приглушённым, почти будуарным, освещением. Периодически к ним присоединялся и сам хозяин, и тогда они вынужденно молчали. Зато во время коротких перекуров на заднем дворе вываливали друг на друга всё непроизнесённое… — Так, значит, — голос Леттенхоффа вырывает из воспоминаний так резко, что Геральт даже вздрагивает. — Это просто была драка в баре? И кто получил травму? Насколько серьёзной она была? Отвечать не хочется. Чего мальчишка вообще хочет добиться?.. Ржезник теряется в догадках — уж слишком неоднозначно новый друг Цири себя ведёт. Наверное, психолог сам виноват. Вся его тактика с постепенным сближением — некоторым людям нужно чувствовать в психологе не просто незнакомца, а, скорее, кого-то заинтересованного в том, чтобы бескорыстно помочь — обернулась против него. Не вышло из мужчины образцового блицора: миттельшпиль одномоментно сменяется эндшпилем, и Леттенхофф, наверняка не уверенный даже, что делает, объявляет своей улыбкой: «Цугцванг, Геральт». — Один спортсмен, Юлиан. И травма была, можно сказать, довольно фатальной для него. Однако, больше рассказывать мне нечего. Будь столь любезен, — психолог и сам чувствует, что в тоне проскальзывает довольно заметная толика раздражённости, но даже не предпринимает попыток её как-то смягчить или скрыть. — Расскажи, откуда всё-таки берёт начало твой интерес. — Пока неважно, — Лютик, чуть помедлив, поднимается с дивана. Его чай остаётся на подлокотнике. Психолог не торопится двигаться. — Я могу пообещать, что всё расскажу позже… Например, при нашей следующей встрече в пятницу? Отлично. В который уже раз мальчишка объявляет себя главным героем происходящего, а, Геральт? И сделать психолог ничего в данной ситуации не может. Или, лучше сказать — не хочет. Как бы то ни было, странный Юлиан Леттенхофф почему-то слишком сильно цепляет, но теперь Ржезник обещает себе быть благоразумным и осмотрительным. — Договорились. В пятницу после уроков. — Договорились, — повторяет Лютик. Ему только и остаётся, что дождаться, пока психолог не выпустит его в коридор, а после юноша, попрощавшись, устремляется прочь. Геральта в себя приводит только зычная и неприятная трель школьного звонка.

***

Вся оставшаяся среда — на морально-волевых. Леттенхоффу, отсиживающемуся на задних партах, кажется, что каждая унция крови, циркулирующая по его венам, повысила температуру практически до магматической. Всего-то две триста по Фаренгейту, в абсолютных величинах — чепуха. В собственной системе измерений — крах и ужас, предрекающие обратный отсчёт… Сменяются кабинеты и люди, что упорно конспектируют или смотрят в окно, что подпрыгивают на стульях, желая дать ответ, а ему совершенно неинтересно. Он поехал крышей, сошёл с ума, в общем — окончательно ёбнулся. Влюбился — в ситуации Лютика эта констатация куда более неутешительная, чем банальное «у вас рак». Естественно, подозрения на этот счёт у Леттенхоффа зародились практически сразу, потому что Геральт, таинственный и где-то под бронёй из искристого льда вполне себе живой, притянул не хуже, чем иголку магнит. Ошарашенная толпа внутренних демонов разводит лапками и зовёт менеджера, а тот незамедлительно звонит самому большому боссу, обливаясь потом и слезами одновременно: наш теперь всё может, ничего не боится, экстренно направьте бесовской SWAT!.. План складывается такой идиотский, что Юлиан не собирается в него посвящать даже Кагыра — тот только пальцем у виска покрутит. Итак, понадобится просто как можно более близко подобраться к Лиаму и выведать, как эти недоразвитые собираются портить психологу жизнь. А потом просто им помешать. И всё. Светлая мысль о более тщательной подготовке, хотя бы из того расчёта, что футболистов четверо, а он — один, голову Леттенхоффа не посещает. Впрочем, как и совсем недавние размышления о чёрной дыре чуть ниже груди. И это не так уж и плохо. В коридорах — привычная толчея, но и та не создаёт никаких неудобств. Лютик обходит одну группу за другой, и вскоре щурится от насмешливо-яркого солнца, пока печатает шаг по ступеням крыльца. Несколько часов назад именно здесь ему не посчастливилось прочесть записку, оставленную психологу. А теперь он даже улыбается, чувствуя, что последние крохи сегодняшнего дня ему не испортит никто и ничто. И замирает, не в силах даже истерически посмеяться. Все эмоциональные реакции вдруг отрубает начисто. Ничего совсем ужасного не происходит, нет. Просто Кагыр почему-то целует какую-то девчонку — Юлиан готов поставить на кон почку, что девчонка из чирлидерш — а та и не против совсем. Леттенхоффу приходится постараться, чтобы уткнуться взглядом куда-нибудь ещё. Это тебе не невинное прощание близких друзей — это, скорее, желание всем заявить свои права на другого человека. Цири, внезапно проявившаяся справа, видимо, почти такого же мнения. — Лютик, — произносит Эмрейс достаточно медленно, будто бы пытаясь совладать с буквами, сложить их в правильные слова. — Передай этому драному петуху, что изучать чужие гланды на людях неприлично. И до завтра. Юлиан не собирается её останавливать. И, пока она быстрым шагом пересекает школьную парковку, направляясь к чёрному седану, юноша просто перехватывает поудобнее портфель и тащится в противоположную сторону. А Кеаллах остаётся раздражать всех остальных приличных людей слишком явным пренебрежением этикета.

***

В четверг Кагыр объявляется перед Лютиком донельзя довольный и, что, конечно, Леттенхоффа радует, без своей новоявленной подружки. После довольно скомканного приветствия они ещё метров триста до школы преодолевают в молчании. Выражение лица у бывшего капитана Орлов такое, что чисто из вредности стоит выписать ему какой-нибудь лёгкий тычок локтем, но… — Вчера некрасиво вышло, — вдруг роняет Кеаллах проезжающему мимо автомобилю. Едва не запутавшись в ногах, Лютик, конечно же, не отвечает. И даже коситься на Кагыра не торопится. — Думаешь, повёл себя как мудак? Звучит… Ровненько. И с некоторым даже циничным налётом: Кеаллах и сам обладает достаточной степенью разумности и эмпатии, чтобы чётко осознавать последствия собственных поступков. Но он всё же ожидает ответа Леттенхоффа, словно от этого что-то может измениться. — Это не относится к категории «думаю», Кагыр. Я знаю, что ты поступил по-мудачески. Для кого этот спектакль устраивался? — Интересуется Лютик светским тоном, наконец посмотрев в лицо спутника. Если приглядываться, то становится очевидно: опять притворство и наигранность на грани сумасшествия. — Если в женском журнале пишут, что надо найти себе новый объект симпатии для переживания расставания, то… — Это, — немедленно перебивает Кеаллах и, вдруг обогнав Леттенхоффа, разворачивается к нему спиной, не сбавив шага. Выглядит это как самое небезопасное перемещение в мире, но прервать себя бывший футболист не даёт. — Работает. Называется «замещение». Уточни у Ржезника, как увидитесь. Лютик, если честно, понятия не имеет, кто такой этот Ржезник, но спрашивать у товарища он не намерен. Настроение Кагыра в последние два дня не располагает к нормальной коммуникации. Впрочем, Эмрейс тоже вряд ли теперь захочет прогуливать вместе занятия или проводить перерывы в библиотеке. Её можно понять. — О’кей. Пусть работает и дальше, но больше не нужно вываливать это ей под нос. Вызывать ревность — низко. Кеаллах ничего не говорит, только хмурится. Лютик понимает, что Кагыр с тезисом согласен — этого пока что достаточно. Потом, конечно, они поговорят. О, поговорят не один раз уж точно! Юлиан, может, не дипломированный специалист, но кое-какие манеры товарищу даже он в состоянии привить.

***

Машина психолога слишком поздно оказывается на парковке. Лиам наблюдает с безопасного расстояния, пока Рицци, закинувший на плечо брата руку, о чём-то крайне эмоционально рассказывает зевающему Эвертсену. Между пальцами старшего Мишеле зажата истлевшая до половины сигарета, и он, стряхивая пепел между частыми затяжками, пачкает старенькие найки Флави. Муир-Моссу, конечно же, глубоко наплевать, о чём там разговор. Наверняка насрать и Петеру, но тот что Кагыру в рот заглядывал, что Рицци — скользкий тип. Лиам затягивается и, поморщившись, косится на сигарету. Ментоловая дрянь… Интересно, грёбаный квотер в курсе, что курение снижает потенцию, а дерьмовые сигареты — шансы эту потенцию применять по назначению? Окурок улетает в траву и тут же тухнет, придавленный подошвой военного ботинка. Конечно, можно было придумать и другой повод праздно пошататься около парковки, но перекур оказался логичнее всего. — А ты что думаешь, Ли? — в чуть дребезжащем от заискивающей интонации баритоне Эвертсена проскальзывает столько ненужной сейчас чепухи, что Лиам забывает даже пообещать вырвать говорящему ноги в ответ на огрызок собственного имени. — Вторая игра Котам тоже поддастся? Если мы выйдем в полуфинал, то… — Когда, — вдруг перебивает Флави. Рицци поддерживает смешком. — Ройвен же сказал: рекомендации для колледжа только в случае победы. Нам всем они пригодятся, Петер. Спорить с Флавиусом Эвертсен не торопится. У «малыша» Флави только два авторитета в этой жизни — братец и отец… Впрочем, такова официальная версия. По неофициальной младший Мишеле вполне способен прислушиваться ещё и к Муир-Моссу. Но подобный козырь лучше держать в рукаве подольше. — Слышал? — Рицци, тоже докурив, резко перемещается к Эвертсену. Лиам отстранённо наблюдает за тем, как расправляется под пальцами воротник рубашки посеревшего ресивера. — Так что выйдем в финал, мой дорогой Петер. Нам с Флави кровь с носа нужно получить рекомендации тренера. От ошибки, конечно, хочется сморщиться, но Лиам не реагирует. Да… «Кровь с носа», как нужно. Примерно так же сильно Мишеле нужно было выкинуть из команды капитана. К счастью, даже куда более смышлёный Рицци так и не понял, откуда в его полупустой от рождения и пронюханной по призванию черепной коробке появилась навязчивая идея спровоцировать Кеаллаха. Возможно, о чём-то догадался Беляу — но это неважно. Пока Рейн занят своими героическими рыцарскими замашками, вытворять можно вообще любые непотребства. Очень удобно.

***

Кагыр вместо обеда направляется к Тааветти — во всяком случае, именно это он говорит, резко вильнув в сторону кабинета английской литературы. Лютик желает ему удачи с интегралами и делает вид, что ничего не понимает. Это безопаснее для их крепнущих дружеских отношений в целом и для душевного здоровья Леттенхоффа в частности. Пока что ему достаточно потрясений, плотно утрамбованных в несколько прошедших суток. В столовой футболисты нехорошо затихают, стоит Юлиану дотащиться до нахмурившейся Эмрейс, разложившейся на половину стола. От взгляда Рейнмара можно было бы и воспламениться, но сегодня Леттенхофф титановый. Девчонка даже не поднимает головы, стоит ему сесть. — Передал ощипанной курице, что он поступает неэтично? — Да. Он расстроился, — ложь получается вполне правдоподобной. В целом это, конечно, полуправда, а не вранье: Кеаллаха вполне можно назвать человеком, находящемся в несколько расстроенных чувствах. До депрессии далековато, но он, наверное, сожалеет о содеянном. — Поешь, Цири. — У меня диета. — Из напрасных страданий? Между напрасными страданиями и музыкой стоит выбирать последнюю, — ни довод, ни тон Цириллу не убеждают. Но она, во всяком случае, выпрямляется и немного резко принимается пересобирать сложную конструкцию из волос чтобы, по обыкновению, закрепить её карандашом. — Что ты, кстати, вчера сделал с Геральтом? — Кажется, Лютик что-то жевал. Но теперь он, хоть пришиби, не вспомнит, что именно. Пауза Цири длится едва ли десять секунд, но этого оказывается достаточно, чтобы едва не подавиться. — Он даже Йенне звонил. — Да ничего такого, — Леттенхофф с независимым видом вздёргивает бровь, а после отпивает кофе. И продолжает, словно бы только ради поддержания разговора. — И кто такая эта Йенна? Девчонка оживает словно по щелку пальцев. О, Лютик, Йенна — прекраснейшая из всех женщин! Конечно, её зовут не Йенна — это для близких, только для нас. Она сейчас живёт в Берлине из-за работы, но какое-то время они с Геральтом вместе учились. — И, знаешь ли, — Эмрейс переходит на доверчивый шёпот, явно намереваясь выдать какой-то секрет. — Они встречались. И Геральт зовёт её дорогой подругой. Я была бы очень сильно рада, если бы вы с ней смогли познакомиться, Лютик. Йен — супер классная. И духи у неё, знаешь… Незабываемые. — Я буду очень рад познакомиться с Йенной, — отзывается Леттенхофф. Звучит ровно, да и ладно. Видимо, и его сегодня ждёт диета из напрасных страданий. Музыка — на десерт.