Больно не будет

— Не бойся, мы не сделаем тебе больно. Лучше бы сделали, думает Алтан. Лучше бы с самого начала было понятно, чего от них ждать — потому что сейчас простор для фантазии слишком широк, и это сильно страшнее, чем просто боль от ударов. Пока что его явно не собираются бить — поза не та. Руки связаны за спиной, глаза чем-то закрыты, а голова всё ещё гудит — марионетка Разумовского, внезапно оказавшаяся девчонкой, обрушила на него потолок ангара, где изначально планировалось провести оперативные переговоры и ещё более оперативную казнь. Не вышло. Кости, благодаря чешуйчатой броне, целы, но во всём теле страшная слабость, будто он лежит под слоем воды и не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Сколько он был в отключке, Алтан не знает; куда его притащили и куда делись Дракон и девчонка, не знает тоже — он вообще сейчас ничего не знает, кроме того, что рядом с ним — над ним — стоят двое. Он слышит их дыхание и перешёптывания друг с другом, но не может разобрать слов, пока они не обращаются прямо к нему. — Как тебя зовут? Алтан, да? — Вы сдохнете, как подзаборные собаки, — он отвечает, с усилием ворочая языком, но спокойно и чётко. Бояться нечего, Дракон его вытащит отсюда. Точно вытащит. — Да-а? А мне казалось, твой план слегка провалился, — даже не глядя на Разумовского, Алтан понимает, что тот ухмыляется широко и кровожадно. — Хотел помучить моего друга, чтобы добраться до меня? Что ж, правила игры немного меняются! Его грубо вздёргивают за шкирку, заставляя подняться, коленки чиркают по холодному металлу пола. Резко начинает тошнить, ноги — вата, он качается, рискуя завалиться назад, но тут же спиной натыкается на высокое — это, видимо, друг Разумовского — тело. Тяжёлая ладонь опускается на плечо, удерживая на месте, не давая шагнуть вперёд. — Хорошо его плитой приложило, — говорит человек за его спиной. — Смотри, на ногах почти не стоит. — Ну вот и чудно, — отзывается Разумовский неожиданно близко, почти у самого уха. — Не придётся никого калечить, чтоб не убежал… — его руки зачем-то шарят по Алтановой груди, будто ищут что-то, и Алтан запоздало понимает, что он уже без брони — в одном спортивном костюме. Пальцы Разумовского вдруг поддевают край трикотажной кофты, касаются голого живота. Алтан дёргается от неожиданности, хочет отступить, но только теснее прижимается к телу позади себя. Он зажат с двух сторон, и его — о господи — его лапают уже в четыре руки — сзади, забираясь под кофту, оглаживают напряжённые плечи, спереди медленными, почти ласковыми прикосновениями поднимаются по животу к груди. Связанный, ослепший, до сих пор оглушённый, как рыба после динамита, он бестолково дёргается, пытаясь оттолкнуть Разумовского хотя бы коленом, выскользнуть куда-нибудь вбок. Ничего не выходит. — Смотри, Олег, он даже немножко сопротивляется! — снова эта хищная, довольная ухмылка в голосе, такая иногда бывала у Дракона, когда он рассказывал про очередное удачно выполненное задание. Человек за спиной — точно, Олег Волков — зарывается рукой Алтану в волосы и тянет назад. — Так это же ещё интереснее, Серый. От собственного бессилия сводит зубы, на автомате хочется зарядить локтем Волкову под ребро. Но всё, на что он сейчас способен, это выдохнуть полное ненависти: — Мрази, — и дёрнуться снова, прощаясь с последними надеждами на освобождение. — Не переживай, золотко, мы сделаем так, чтобы тебе с нами понравилось, — и Разумовский длинно лижет его шею, прикусывает под подбородком и едва слышно смеётся, когда Алтан вздыхает испуганно, бьётся почти в панике. Мрази, ублюдки, сволочи… Разумовский целует его. Разумовский, блять, вылизывает его рот, а Волков держит за волосы, не давая ни вывернуться, ни отстраниться, подставляя, как игрушку, под губы своего дружка. Они не видят его глаз, но он всё равно жмурится — от невыносимого стыда, от ярости на собственное тело, так легко его предающее. Разумовский задирает на нём кофту почти до горла, тут же щиплет двумя руками за напряжённые от холода соски, и Алтан хватает ртом воздух, почти стонет прямо ему в губы, сдерживаясь изо всех сил. А губы у Разумовского горячие, жадные, очень умелые, он целует напористо, практически вколачивается языком в приоткрытый от бессилия рот, и Алтану выть хочется от того, как легко и просто его поимели. От них уже не вырваться, вся надежда на Дракона, но пока он догадается, где искать, Алтана здесь уже десять раз разложат во всех возможных позах. Как они вообще догадались, что можно переломать его ТАК, как им мозгов хватило? — Тише-тише, не дёргайся ты так, — хмыкает Волков и языком ведёт вдоль уха, чуть прикусывает за край, заставляя его снова почти всхлипнуть Разумовскому в рот. Рука Волкова уже у него на бедре, поглаживает чуть щекотно, и Алтан совсем теряется в ощущениях, дрожит и вздыхает, пока один из них продолжает терзать его губы и выкручивать соски, а другой уже пробирается пальцами за пояс штанов — ниже, ещё ниже, нет, пожалуйста, только не это… — Ему нравится, Серый, — довольно рычит Олег, сжимая его член сквозь бельё. Сильно и грубо сминает в горсти, а зубы сцепить уже не получается, и стон из сжавшегося в спазме горла вырывается сам собой, раньше, чем он успевает сообразить и сдержаться. — Ну конечно, — Разумовский наконец отрывается от него, напоследок хищно прикусив за кончик языка. Алтану кажется, что его терзали так целую вечность, буквально трахнули в рот — так это было напористо и глубоко. Губы горят и тяжелеют, и ему уже почти хорошо, почти хочется качнуться вперёд, выпрашивая новый поцелуй… — А разве с нами может быть плохо? Тебе же нравится, правда, Алтан? Два ублюдка-террориста. Садисты конченные. — Если будешь послушным, можем развязать тебе руки, — мурчит Разумовский, прижимаясь к нему всем телом, притираясь, как довольный кот. — Они ведь наверняка ужасно затекли, да? Руки. Руки — это очень хорошо, обязательно нужно сделать так, чтобы развязали — тогда можно сдёрнуть эту тряпку с лица и драться, и, может, найти какое-нибудь оружие… Волков снова сжимает его, перебирает в горсти чувствительную мошонку, и Алтан всхлипывает в голос — его ведёт, прикосновений к нему слишком много — умелых, до одури ласкающих прикосновений. — Какой хороший, отзывчивый мальчик, — усмехаются над ухом. — Ну, развязать тебя? — Да, да, развяжите, — он бормочет торопливо, почти просит, теряя остатки самообладания. Освободиться хотя бы от верёвки — это сейчас самое важное. — Надо только пообещать, что будешь послушным, — ласково тянет Разумовский. — Пообещай, и сразу развяжем. Какая разница, что он им сейчас скажет, если всё это не по-настоящему, если это просто театр и фарс? Они уже унизили его, они вертят им, как хотят, и какая разница, если он сейчас скажет… — Я… я буду послушным. Развяжите. Волков, не переставая двигать рукой, прикусывает его за загривок и негромко смеётся, не разжимая зубов. — Хороший мальчик, — говорит за него Разумовский и треплет Алтана по голове, как псину — пока его друг старательно оставляет засос на самом чувствительном участке шеи, как раз под линией волос. Алтан губы кусает, удерживая стон, выгибается в их руках почти бессознательно. — Развяжи его, Олег. Ты же видишь, как ему хочется. Ему хочется, так нестерпимо и неправильно хочется, чтобы эти прикосновения не заканчивались, чтобы сладкое покалывание по всему телу разрасталось — но надо удержать себя на грани, не поддаваться им ни за что. Олег наконец отрывается от его шеи, шершаво лизнув напоследок, посылая по загривку новую волну болезненно-приятных мурашек. Он в пару движений развязывает нехитрый узел на запястьях Алтана — руки и правда затекли и противно ноют, двигать ими совсем не хочется. Когда Олег осторожно выпрямляет ему плечи, заставляя вывести руки из-за спины, Алтан дёргается и почти хнычет от боли и непонятного стеснения — о нём будто заботятся, помогают справиться с проблемой, и это так странно и совершенно неправильно. Разумовский сразу подхватывает его ладони и начинает массировать, разгоняя кровь. — Ну что ты, потерпи немножко, сейчас пройдёт, — говорит он очень ласково. — Вот так, уже лучше, да? — Да, — послушно отвечает Алтан. Пальцами шевелить уже проще, сила постепенно возвращается в руки, и сейчас надо сосредоточиться, выбрать нужный момент, и… Он резко дёргает оба локтя назад. Вбивается Волкову куда-то в пресс и разбивает наконец это кольцо оплетающих его рук. Их удивлённые возгласы, один рывок в сторону, и повязка наконец слетает с глаз — он моргает, пытаясь прийти в себя и разглядеть хоть что-то в слишком ярком после бесконечной тьмы помещении. Его подсекают всего через секунду, чётким ударом в колено. Ноги моментально слабеют — он валится на пол, успевая разглядеть только зарешёченный потолок с рядами мигающих ламп. Его что, в спортзал притащили? — Давай, тащи его сюда! Ты что, думал, от нас можно удрать? Нет, это не спортзал, механически размышляет Алтан, пока его, уже раздетого по пояс, всё выше натягивают над полом на каком-то тросе. Это склад, или кусок фабрики, или что-то ещё из этой же серии — одноразовое тайное логово, как тот ангар, где он назначил встречу Разумовскому. Территориально они сейчас могут находиться вообще где угодно — от промзоны в центре, до заброшенного завода где-нибудь в Металлострое. — Можешь даже не пытаться, всё равно не угадаешь, — Разумовский, видимо, заметив лихорадочно бегающий по стенам Алтанов взгляд, встаёт прямо перед ним и язвительно скалится. — И твой дружок не узнает, где ты, пока мы сами не захотим ему рассказать. А мы пока не хотим, нам ещё нужно придумать тебе наказание! — и обманчиво-ласковым жестом гладит по щеке, очерчивает скулу. — Какой ты красивый породистый мальчик, даже жалко такого портить! Жил бы себе спокойно, не лез в эти сложные взрослые игры… Тебе бы натурщиком поработать. — Какой натурщик, какое спокойно, Разумовский, ты совсем умом тронулся? — цедит сквозь зубы Алтан, ненавидяще вперившись в его лицо. — Ты убил мою мать! — Ну это я и так знаю, — скучающе бросает Разумовский, и Алтана перетряхивает от его абсолютно безразличного тона. — Пробил кое-что, пока ты тут в отключке валялся. Ну вот и скажи мне, зачем было так всё усугублять? Кому лучше стало от того, что ты придумал свою страшную месть? Ещё и обманул, а мы ведь хотели с тобой по-хорошему… Трос дёргается, змеёй впиваясь в только-только переставшие болеть запястья, и Алтан шипит, не успев вовремя скрыть реакцию — а Разумовский, наблюдая, скалится ещё шире. Алтан зависает, вытянутый в струнку, кончиками пальцев касаясь пола, балансируя едва-едва. От соседней стены подходит Олег — там, видимо, находится лебёдка для регуляции троса. Алтан подмечает расположение вещей в комнате автоматически, на случай, если предоставится ещё один шанс вырваться и сбежать. Двери не видно, значит, он к ней спиной. — Серый, ты, кажется, обещал не делать ему больно, — Волков снова начинает водить руками по его телу, щекочет моментально поджимающийся живот, жёстко хватает за шею, дёргая на себя. — Что-то мне кажется, что теперь это обещание можно нарушать. — Ну конечно, он же своё нарушил! — отзывается Серый. — Слушай, а где у тебя был ремень? Боль — это хотя бы привычно и понятно. Боль в вывернутых под неестественным углом запястьях, боль в коленках, которыми он грохнулся о железный пол. Сейчас к этой боли прибавится ещё какая-нибудь — изощрённая и мучительная, но даже это можно перетерпеть. Всё, что угодно будет лучше, чем то невыносимое унижение. Разумовский бесцеремонно сдёргивает с него штаны вместе с бельём — они путаются где-то у лодыжек, мешая переступать с носка на носок и сохранять равновесие. Что-то страшное и отвратительное с ним собираются делать прямо сейчас — не ломать кости, нет. И даже не резать. Волков снова дёргает его вперёд, заставляя тяжело выдохнуть сквозь стиснутые зубы. — Расслабься, мальчик, а то будет только хуже. Когда Олег Волков вгрызается в его рот, с ходу прокусывая губу до крови, Алтан уже даже не удивляется — только мычит, пытаясь выпутаться, и снова и снова терпит поражение. Разумовский куда-то отходит — они что, просто местами поменяться решили, покрутить новую куклу в своё удовольствие, пристраиваясь с разных сторон? Долго гадать, куда он делся, Алтану не приходится. Ягодицы обжигает резкой болью — и только потом до него сквозь поднявшийся вдруг шум в ушах, как сквозь толщу воды, доносится хлопок. Его подвесили над полом, как марионетку, раздели и дерут ремнём. Вот и вся пытка — но пытки хуже, кажется, и не существует. — Ну-ну, не дёргайся, — бормочет Волков, удерживая его за шею, чтобы не мотал головой и не отворачивался. — Потерпи, мы же не хотим тебя убивать. Просто поиграем немного и отпустим. — Это я вас потом убью, — бормочет Алтан, в злобном бессилии подаваясь вперёд. — Я тебя заживо порежу на лоскуты прямо на глазах у твоего драгоценного Серого, а потом оставлю его вместе с твоим телом в каком-нибудь подвале, и посмотрим тогда… — голова мотается от звонкой пощёчины. Волков наконец смотрит с настоящей злобой. — Не зарывайся, мальчик. Думаешь, это до сих пор твоя игра? Посмотри вон туда. Он грубо, почти до хруста поворачивает голову Алтана вбок — за плечо. Краем глаза удаётся заметить дверь, а чуть левее — заваленный каким-то мусором стол. И на этом столе — штатив с камерой. Осознание окатывает, как ледяная вода. А следом ещё один удар ремнём — жгучий, липкий, впечатывающийся в кожу, как клеймо. — Мы, понимаешь ли, очень любим всё документировать, — ухмыляется Волков, дёргая его голову обратно. — Ты же наверняка знаешь, Серый у нас компьютерный гений, и если он захочет, эту запись увидят все, о ком ты прямо сейчас подумал. И не важно, будет ли он сам в это время жив и свободен. Злые слёзы наконец прорываются наружу, хочется вцепиться этому уроду в глотку, перегрызть одними зубами — но всё, что он может, это тихо и яростно всхлипывать, зажмурив глаза — чтобы хоть как-то спрятаться от этого бесконечного унижения. Его снова хлещут по заду — сильно, с оттяжкой, и Алтан, не выдержав, дёргается и длинно скулит. Кажется, у него внутри прямо сейчас что-то лопнуло, раскололось вдребезги — какой-то последний стержень, который до сих пор помогал удержаться на ногах. Он повисает безвольным телом, уже не боясь рези в выкрученных руках — какая разница, всё равно они его не покалечат, даже ничего не сломают. Зачем это им теперь? Разумовский продолжает пороть его, ни говоря почему-то ни слова, только посмеивается довольно, когда Алтан всхлипывает под его ударами и мотает головой. Они наконец доломали свою игрушку окончательно, и слова больше не нужны, чтобы её в этом убедить. Она уже и так на всё согласна. Волков неторопливо стекает по его телу вниз, ведя языком от шеи до живота и ещё чуть ниже, останавливается, очерчивая губами вяло повисший член, рукой прихватывает яйца. Его бьют, ему больно, и в то же время в паху снова нарастает пока совсем слабая волна удовольствия — и Алтан, сам не понимая, какая тут связь, вдруг вспоминает Дракона. Его огромные лапищи, умеющие быть такими нежными, разминать сведённые судорогой ноги, притягивать к себе за талию для поцелуя… Забудь, не смей сейчас об этом думать, это не та сказка, и никакой рыцарь или Дракон не примчится тебя спасать — он где-то там, далеко-далеко, наматывает круги по ночному Питеру, пока тебя здесь истязают болью вперемешку с наслаждением. И никто тебя от этого стыда не спасёт — как всегда, никто не может тебя от них спасти. Волков умело дразнит головку члена языком, проходится по уздечке, и у Алтана почти темнеет в глазах от удовольствия — ещё более острого от полной беспомощности. Разумовский сзади придерживает его за плечо, притирается ближе и бьёт как-то по-новому — сбоку, почти по бедру, будто по лошадиному крупу. Всего этого слишком много, и это слишком жестоко, слишком неправильно, и Алтан сам удивляется своему жалобному, испуганному стону — это стон почти наслаждения, не боли. Над ухом смеются, Разумовский обнимает его со спины, снова прихватывая за соски. — Какой он забавный, совсем не умеет сдерживаться, — говорит он своему Олегу. Олег мычит в ответ, насаживаясь глубже, до самого горла, и Алтан бьётся в его хватке, бестолково перебирает ногами и снова почти плачет от того, как это унизительно — и очень-очень приятно. Горячее влажное нутро обволакивает член, Олег носом упирается ему в живот и облизывает, прокручивая голову то в одну, то в другую сторону, будто сосёт леденец. Разумовский одной рукой болезненно щиплет за сосок, а второй, размахнувшись, шлёпает по ягодице, ещё горящей от ударов ремня. Алтан вскрикивает, дёргается вперёд, но двинуться в очередной раз не получается — и он, уже захлёбываясь стонами, бессильно откидывает голову Разумовскому на плечо — чтобы обрести хоть какую-нибудь опору. — Умница, — шепчет тот, оставляя нежный поцелуй поверх зажмуренных век. — Понял всё наконец. И от этого бесконечного отчаяния и стыда, от того, что ни вырваться от них, ни отвернуться, от того, что больше он ничего сделать не может, кроме как смириться и принимать всё, что они ему дают — от этого всего Алтан, захлёбываясь своей ненавистью — и сладостью, залившей горло, — кончает, стоит Волкову с силой сжать его за мошонку и чуть пощекотать зубами головку, выпуская член изо рта. Его выламывает, бьёт крупной дрожью, слёзы катятся по щекам, а они оплетают его с двух сторон, обнимают в четыре руки, их губы и языки снова вторгаются в его рот, вместе имеют его, как финальный аккорд, как дурацкое закрепление эффекта. Он ощущает вкус собственной спермы, размазанной по губам, и, кажется, глотает, и трётся лбом о чью-то щёку, выпрашивая ещё немного ласки, ещё немного тепла — прежде чем наваждение развеется, и он поймёт наконец, что они с ним сделали. Трос перерезают в два удара ножом. Он валится на пол, не чувствуя ни рук, ни ног, и просто лежит, закрыв глаза, кое-как подтянув колени к груди. Хочется сжаться в крохотный комочек и никогда больше не существовать. Они смеются, проходя над ним, кажется, что-то говорят. Кажется, ему. Это уже не важно — они получили, что хотели, он им больше не нужен, он знает точно. Пищит, закончив съёмку, видеокамера. — Мы ведь друг друга поняли, да, Алтан? — уже от двери спрашивает Разумовский. — Больше уроков не понадобится? Ответ им не нужен — они всё отлично видят и сами. Хлопает дверь, лампы под потолком, видимо, гаснут — под веками становится ещё темнее. Он, приложив последнее усилие, натягивает сбившиеся у щиколоток штаны — от соприкосновения с ледяным полом уже начинает колотить озноб.

***

Дракон находит его на полу свернувшимся в позе эмбриона, и что-то в груди болезненно сжимается — как шесть лет назад, когда его юный босс лежал точно так же под грудой перекорёженного железа и пялился в никуда пустыми глазами. На его красивое тонкое лицо налипло крошево из асфальта и крови, и переломанные ноги торчали из-под сиденья того, что минуту назад ещё было автомобилем. А в этом безэмоциональном, страшном взгляде, которого ни за что не должно быть у восемнадцатилетнего мальчишки, отражался какой-то другой перелом — хуже и больнее первого. Дракон тогда осторожно, чтобы не навредить искалеченным ногам, поднял нового босса на руки и понёс к каретам скорой, не оглядываясь на дымящиеся обломки железа за спиной — и на ту, что осталась под этими обломками. Алтан, вцепившись побелевшими пальцами в воротник его куртки, беззвучно плакал, уткнувшись куда-то в грудь. С тех пор Вадим ни разу не видел его ни плачущим, ни испуганным. — Я тебя забираю. Домой. Прости, что не смог прийти раньше. Примчался в ту же секунду, как только с анонимного аккаунта наконец скинули геолокацию. В странных, будто с бота отправленных сообщениях Дракону обещали «не калечить его драгоценность». «И даже больно ему не сделаем». «Почти». «Если не будет очень брыкаться». Он догадался обо всём сразу, как только увидел скрючившуюся на голом полу обнажённую фигуру — с еле-еле натянутыми на задницу спортивными штанами. Даже майки нигде не видно, не то что супернавороченной боевой брони. Спасла своего хозяина от верной смерти под свалившимся с потолка куском бетонной плиты — а от всего, что с ним здесь творили, пока Дракон метался, его разыскивая, — не уберегла. И Дракон не уберёг. Вот такой охуенный телохранитель, мать твою. Алтан ничего ему не говорит. С какой-то непривычной покорностью подставляется всем телом под ощупывающие на предмет увечий руки, приподнимается, чтобы Дракону было удобнее разминать ему запястья. И правда не покалечили, сдержали слово, мрази — только багровые следы от верёвки у него на руках, но это сойдёт за день-два. Дракону не хочется думать о том, что после этого вечера не сойдёт — останется с боссом надолго, если не навсегда. — Мы их ещё уничтожим, слышишь? Алтан улыбается пусто и страшно, мотает головой. — Не уничтожим, — он не говорит, каркает полузадушенно. По загривку пробегается холодок от этого голоса. — Они всё снимали, Вад. На камеру. Я теперь ничего не смогу им сделать. — Мы что-нибудь придумаем, — просто отвечает ему Вадим, потому что нельзя молчать, ни за что нельзя, и взгляд нельзя отводить от этого бесстрастного, как тогда, лица. — Это я тебе обещаю. Когда он на руках выносит Алтана из заброшенного складского помещения, тот молчит. Не издаёт больше ни звука. Только льнёт ближе к раскрытой навстречу всем ветрам груди — и Дракон чувствует, как намокает под щекой босса тонкая красная майка.