Волчьи ягоды на снегу

Все началось с поездки.

      Хотя, будет враньем, если это «всё» обобщать одной лишь поездкой, так как изначально все началось с желания Нацу стать частью ФБР. Годиков в четырнадцать он понял, что его убеждения отличаются от того дерьма, что варилось в головах ровесников, ну, а рвущееся наружу чересчур обостренное чувство справедливости издалека намекнуло, куда же ему стоит идти дальше, после окончания школы.       Сначала пришлось убить несколько лет на два высших образования: юриспруденция и ай-ти, после — еще четыре года на отстраданную практику в управлении полиции. Планируемый переезд в Калифорнию закончился небольшой квартирой в Аризоне и купленным в первый же вечер новоселья Биг Маком, попутно тому, как Нацу цеплял плакат на стену и зачеркивал дни до вступления в местную подготовительную академию.       Еще год практики-ознакомления в отделе разведки под предводительством местной суки в юбке, именуемой Эрзой Скарлетт, и десять месяцев отчаянья-страданий на скамейке запасных на пару с Греем Фуллбастером, долбодятлом-напарником, любящим брать чипсы с острой паприкой в автомате на третьем этаже и громко чавкать ими же прямо во время серьезных сборов всего отделения каждый понедельник ровно в восемь-ноль-восемь.       И, да, наверное, Нацу обязательно посмеется с видеоролика с семейного торжества, где Зереф успел заснять пылкую речугу непутевого младшего братишки, объясняющего, как же он оказался среди таких же амбициозных, в глубине души несчастных, зато работающих на правительство.

«В столовой кормят хорошо».

      И все. Казалось бы, что еще нужно от жизни кроме любимой работы, несносной начальницы и друга-напарника, вечно путающего выделенную их команде служебную машину на парковке со стоящей рядом, практически идентичной. Казалось бы, есть ли что-то лучше Финикса с его меняющейся погодой от дождя к жаровне, будто бы настроение чересчур навязчивой (тошной) подружки?       Всего хватало, а Нацу и не требовал больше.       Его не пугали заоблачные налоги и отчисления, вечные недовольные «бу-бу» от Эрзы и даже резко повысившаяся с сентября аренда за квартиру. Нацу искренне верил, что он нашел свое место в жизни, а извечные гонки за киношными шаблонами — не более, чем стереотипы, которые нужно рушить, потому что жизнь штука, откровенно говоря, дерьмовая и выбить комбо без счесанного лица и расшатанных нервов довольно трудно.       Он вздыхал каждый раз, когда Грей рассказывал о дамочке-двух, любящих похихикать над его тупыми шутками в Такос-Чивас на восточной Индиан-Скул роуд, где типичная шалашовня для быстрых знакомств под дешевое пойло названа громко и пафосно «ресторан мексиканской кухни». Он трясся и грозился выблевать, когда Фуллбастер, шурша неизменной пачкой чипсов с острой паприкой, вдавался в никому ненужные детали и активно вступал в полемику, какая же форма груди правильная: та, которая помещается в ладошку или та, которая из неё вываливается.       Нацу не понимал, да и не хотел понимать, почему у Гажила в его-то тридцать два двое детей и он так сильно рвет жопу насчет какой-то навороченной школы с уклоном на изучение языков. Не понимал, почему едва ли не десятая подружка — то ли Карен, то ли Шарлотта — приходит к Нацу домой под ручку с Греем порубиться в плойку и обсудить, стоит ли покупать Киберпанк на и без того крохотную премию. Не понимал, от этого и зудел Фуллбастеру о том, что лучше уж его засранец-пес нагадит на коврик в ванной, чем эта самая подружка будет наседать на мозг типичным-бабским «Милый, а давай закажем суши?».       В такие моменты хотелось открыть дверь, тактично (почти галантно) подать руку и прошипеть «суши-хуюши».       Не понимал, как Джерар из отделения по оказанию помощи потерпевшим видит в Эрзе женщину, любящую розовые розы и клубничный джем с тостами (или тосты с клубничным джемом?) на завтрак. Не понимал, отчего же собственный брат — Зереф — говорит отвратительное типично-родительское «Как-нибудь поймешь», в то время как племянники Август и Ракейд просят самого Нацу научить их самообороне в рукопашную.       Не понимал, не хотел понимать и верил в то, что его жизнь и дальше будет приятно-стабильной, где единственное, что ебет мозг — проблемные поручения от начальницы, страдающей недотрахом из-за ночных смен, а физиологические потребности как-то забываются на фоне орущего в три ночи попугая у соседа сверху и шуток Грея в сторону перспективной (на его скромный взгляд) покупки премиум-аккаунта на Порнхабе.       Жизнь Нацу с четырнадцати лет имела заданный темп и четкое направление, поэтому Драгнил с характерным ему бараньим упрямством, не хотел, чтобы что-то выбивалось из колеи повседневности.       До тех пор, пока он, рассекая Мать Дорог — шоссе 66 — прямо в сторону Калифорнии и как раз мимо города-призрака Ладлоу, не получил сообщение от штаба. Красный индикатор срочности буквально предвещал внеплановое задание-разведку под прикрытием в как позже выяснилось другом городе-призраке немного дальше — символичненько — Долины Смерти.       Нацу согласился практически сразу, и немного позже, спустя какую-то неделю и три проведенных на территории Магнолии дня, практически с первыми петухами (если бы они там были, конечно) пожалел о спешке и оговоренной с Греем встрече 30 августа, в то время как сам праздновал рассвет первого сентября в полном одиночестве.

Буквально.

      Магнолия беспокоила штаб многочисленными жалобами и просьбами отыскать туриста-другого, клюнувшего на этакий калифорнийский курорт аля-«все включено», когда в этот же пакет входило заявление о пропаже от родственников в ближайшем полицейском участке.       Ну, и безлюдный, заброшенный городок, в котором человеческих костей больше, чем приветствующих вывесок, мол, «Добро пожаловать в курортный рай: солнце, лес и рыбалка». Впрочем, вся Магнолия выглядела как обычный город, в котором просто никого нет: вот тебе с десяток жилых домков, вот тебе пирс и выход к озеру, вот тебе лес и водящаяся в нем живность, а еще корзинка для грибов в шкафу.       Здесь были два супермаркета с едой (которой почти не было, но если хорошенько поискать, то что-то перекусить найдется), сувенирная лавка с магнитами и одеждой, парковка и даже рыбацкий магазинчик с огромным ассортиментом удочек, двумя-тремя охотничьими ружьями, ножами и патронами. И абсолютно ничего не вызывало подозрений.       Ага, забыли только приплюсовать шатающихся ночью монстров-вендиго и невозможность бегства. Так что, да, оказался Нацу в полной — почти беспросветной и самой настоящей — жопе, где его лучшими друзьями стали чудища из старых американских страшилок, а он сам превратился в отчаянного такого главного героя фильма в жанре комедия — «Вендиголэнда».       К слову, о самом городе: в Магнолию можно заехать, да вот только выехать — нет, и с чем это связано по-прежнему оставалось загадкой. Сбивая ноги и пытаясь выловить хоть какую-то связь с внешним миром, Нацу «весело» проводил свои будни в попытках вернуться: утром прочесывал территорию, пополнял запасы консервами и найденными охотничьим ружьем с коробкой патронов; в обед — ел и спал; ночью — прятался от монстров, о которых позже нашел занимательную (спойлер: нет) книжку в библиотеке.       Реже — стрелял по буквам вывески продуктового магазина или отломанным куском кирпича рисовал на стенке кофейни рожу вендиго — того самого монстра, чтобы хоть на кого-то покричать-пожаловаться.       Чаще — сходил с ума, оглядывая маленькую Магнолию с крыши одного из деревянных домиков, и думал о том, что раз здесь никто не выжил, значит и ему самому надеяться на чудо не стоит.

Пока…

      — Знаешь, не очень-то вежливо наставлять оружие на и без того привязанную к стулу девушку.

Не встретил — банально — ее.

      — У меня всего один вопрос. Ты кто такая и как ты сюда попала?       — Но это два вопроса, умник.       Нацу, нахмурившись, готов был припугнуть выстрелом, но после — одумался. Бензин в баке его мотоцикла закончился, а вот в машине этой несносной дамочки наверняка есть и топливо, и исправный двигатель. Раз на своих двоих убраться из очка Дьявола не выходит, то, может, выйдет доехать на машине? По крайней мере, любой вариант в такой-то ситуации стоит проверять: и мистические барьеры, окружающие Магнолию, и проклятье тех самых вендиго, коими ночью кишел лес, и даже довольно жуткий кошмар, от которого Нацу четвертый день не мог очухаться.       Приставив к её лбу дуло ружья, Нацу старался казаться грознее обычного. В какой-то мере это были попытки обозначить территорию и внушительный авторитет, а в какой-то — появившаяся ниоткуда дикость в общении с первым появившемся за четыре дня человеком. А если быть точнее — не человеком, а с хера ли заявившаяся ночью фифой на желтом мини-купере с двумя чемоданами и типичной дамской сумочкой, болтающейся на элегантно согнутом локте.       — Если ты сейчас не заткнешься, я тебя пристрелю.       — Прости, но единственное, что может меня заткнуть — моя мама и красивый мужчина. Увы, ты и там, и там пролетаешь.       Нацу, цыкнув, и сам не заметил, как разозлился. Ружье было достаточно легким для того, кто привык спать с оружием под подушкой, и весьма податливым для той, кто сейчас добазарится. Блондиночка вела себя провокационно-смело, а рисующийся на её лице похуизм добивал тренированную медитациями по тибетской системе минимум семь лет выдержку.       С одной стороны, у нее есть машина и если её отжать в исключительно благородных целях (спасение человеческой жизни — это благородно, особенно, когда никто не вдается в детали того, что Нацу собрался спасать самого себя), то может и получится покинуть Магнолию, а по приезде потребовать с начальства моральную компенсацию.       С другой стороны, даже если не выйдет… Как бы стремно не было признавать, фифа тоже компания. Не лучшая, конечно же, но она хотя бы отвечать может, а нарисованный на стене кофейни вендиго по имени Джордж — нет.       Что, к слову, радует, так как говорящие рисунки намекают на укатившиеся за ролики шарики — а это то, чего бы Нацу не хотелось испытать.       Такими темпами, где-то в подкорках мозга и на грани мысленного согласия взять противную тушку блондиночки с собой, Драгнил попутно был готов поверить даже в то, что его подстрелили на каком-то задании и все, что происходит сейчас — кома. И Магнолия, и вендиго, жрущие людей, и Люси Хартфилия, купившая путевку в один конец (то бишь, в Магнолию) на последние деньги.       Но из комы его как-то не особо рьяно вытаскивали, а разбушевавшаяся фантазия начала подкидывать то, чего бы Нацу, будь у него джинн и три желания, в жизни бы не пожелал.

Женщину, которая бесила тем, что, банально, дышала.

И просто отвратительный город, в котором он проведет как минимум месяца три.

***

      Будет звучать странно, но первым, чем Нацу зацепила (Господи, если это так можно назвать) Люси — был Эдвард.       Несмотря на то, что машина к большому сожалению (и с обвинительными криками Люси, мол, это Нацу ее сломал) не завелась, Драгнил все же согласовал с попутчицей-язвой план сотрудничества.       Прикрывать друг друга, желательно не сдохнуть от голода/холода/вендиго, найти выход и, конечно же, разойтись как в море корабли. На первое время это были основные установки, с которыми Люси, бурча под нос «урод», согласилась.       Вообще, если не вдаваться в подробности их первых притираний, которые начались с «если ты сейчас не закроешь свою хлеборезку, я прострелю тебе ногу» и закончились на «ну попробуй, умник, потом не возмущайся, когда нести меня на ручках будешь», отношения между Нацу и Люси складывались более, чем отлично. Особенно в понимании «отлично, она нашла куст волчьих ягод, притворюсь, что я не знаю, что это» или «Нацу, скушай ягодку, открой ротик, жалко, что ли?».       Люси пусть и жужжала первое время, жалуясь на неудобную обувь и поддувающие ветром юбки-платья, но упорно шла вперед. В планах Нацу было исследование всего города и попытка понять, как из него можно выбраться, которое стартовало уже сегодня. Пункт о сборе сведений о городе, местности и возможных путях отступления был оговорен вечером, поэтому на пятый день пребывания в Магнолии Нацу и второго Люси, они уверенно выдвинулись в сторону небольшой горы.       Мини-купер Хартфилии не завелся и с десятой попытки, животы урчали от голода, ну а из еды осталась одна банка тушенки и пачка соленого печенья-крекеров, найденная в бардачке машины Люси. Нацу, приговаривая «спасение утопающих дело рук самих утопающих», моментально ухватился взглядом за припаркованный в поле красный пикап, ну а Люси — только вздохнула, с трудом поправляя лямки походного рюкзака с остатками воды и коробкой патронов на всякий случай.       — Нацу, нет.       — Что значит «нет»?       — Я по твоей противной роже вижу, что ты хочешь сделать.       — Милочка, если ты хочешь превратиться в элегантную яичницу на этом не менее изысканном асфальте, или сдохнуть от лап вендиго, только и ждущего, как бы укусить тебя за задницу — вперед и с песней, а я жить хочу.       Драгнил ушел в сторону пикапа, приговаривая словно мантру просьбу, чтобы эта ржавая посудина-колымага-катафалк завелась. Ну а Люси, сложив руки под грудью, пыхтела, отдыхая в тени ближайшего дерева.       Происходящее сейчас было похожим на сюжет фильма про апокалипсис, где помимо главных героев, рядом — на заднем плане — шныряют зомби, или в случае Нацу и Люси — вендиго. Хартфилия не особо верила в россказни о чудовищах-людоедах из легенд народов Америки, но её равнодушно-скептическое отношение ко всем этим страшилкам на ночь резко изменилось, стоило ей увидеть монстра своими глазами.       Ощутить его присутствие, тяжелые шаги и хриплые звуки-завывания-свист-или-что-они-там-издают. Обосраться пару раз, мысленно вспомнить лицо мамы и не спать до утра, раз через раз проверяя, на месте ли Драгнил, спящий в обнимку с единственным в округе оружием, символично названной Амандой.       Нацу казался этаким непризнанным общественностью Бэтменом, который знал, что делать, какой бы тяжелой ситуация не было и, честно сказать, Хартфилия рефлекторно ему доверилась, пусть в её голове он был сморчком-недоумком, только и умеющим, что размахивать ружьем и разбрасываться угрозами. А еще он как никто другой был похож на типичного главного героя таких вот историй про апокалипсис в жанре «выживание с юморцом и ебанцой», потому что только главные герои куролесят по городу-призраку-убийце на раздолбанных пикапах.       Раздолбанных и заводящихся, в отличии от чинных и благородных мини-куперов.

Ах, ну да, закон жанра.

      — Люси, знаешь, чему тебя забыли научить родители? Что врать — это плохо!       Машина, и без того разваливающаяся и громыхающая от каждой ямки-впадинки-неровности, гремела, как в блендере. Нацу же, судорожно хватающийся за старенький ремень безопасности, который как-то хреново гарантировал предложенную заводом-изготовителем «безопасность», зажмуривался каждый раз, когда Люси прихватывала кусок обочины или хаотично крутила рулем туда-сюда.       Тут как бы можно войти в положение, потому что в мини-купере и руль с гидроусилителем, и коробочка-автомат, а в пикапе девяносто восьмого такой радости нет, от этого типичной барышне, которая правила дорожного движения забыла, стоило ей переступить порог автошколы в большой и дивный мир водителей, с управлением не справлялась.       Пусть и ржала аки лошадь едва ли не все американские горки, наслаждаясь тем, как машину заносит на, казалось бы, прямой дороге. И опять же! Казалось бы! Что сложного в том, чтобы нажимать да дуть посильнее, но, нет!       Хартфилия и сейчас, звонко смеясь в ответ на перепуганное и побледневшее лицо вжавшегося в сидение Нацу, даже не видела в его вопросе подвоха. Она была чёртовой водилой на грани громкого и пафосного «Глуши двигатель, Шумахер!», но при этом той самой девочкой, который отец впервые дал порулить. Красный пикап, которого она сторонилась и за спиной называла колымагой-катафалком, успел стать продолжением её самой, задорно отвечающим рычанием двигателя каждый раз, когда Люси слишком смело переключалась на передачи повыше и брала слишком опасные виражи.       Она веселилась, смеялась в голос и поддавала газу, будто бы они с Нацу вовсе не застряли в откровенной жопе Америки, из которой не то, что выбраться… А, банально, выжить практически нереально.       Если честно, вжимаясь в сидение и чувствуя, как ближайшая ветка влетит не только в лобовуху, но в и чье-то побледневшее лицо, Нацу в глубине души не старался её останавливать. Нет, безусловно, ему бы хотелось помереть смертью храбрых и желательно без открытой черепно-мозговой авторства дуба или каштана, но с подобным сумасшествием завязывать не хотелось.       Люси слишком заразно смеялась и слишком широко улыбалась, чтобы выкорчевать все это с корнем прямо сейчас, поэтому Нацу старался хоть немного, но дать себе волю для веселья.       — Если ты собрался читать мне нотации, то лучше оставь их на вечер, потому что…       — А я буду читать нотации, потому что водитель из тебя откровенно говоря хрено-… Твою мать, Люси, дерево!

Ну почти.

      — Да расслабь булки, у меня все под контролем!       — ТОРМОЗИ, БЛЯТЬ, ТАМ ЕНОТ!       Такими темпами (в пылу ссор, смеха и чутка сарказма-подъебов) в их команде стало на одного больше, ведь помимо воодушевленных Нацу и Люси, их верными спутниками в этом недоприключении стали ружье-Аманда и пикап-Эдвард. И если первую Драгнил назвал в честь Аманды Сейфрид, любимой актрисульки, то последнего называла Люси, подшучивая над Нацу насчет его любимого и родного Финикса, ведь это как раз то самое местечко, где жила главная героиня «Сумерек».       Нацу же, фыркая на немного пидорковатое имя какого-то там вампиреныша, успел нахвататься от Люси привычки жужжать каждый раз, когда Хартфилия доводила до ручки (а это случалось часто). То в туалет посреди дороги попросится, то «Деспасито» напевать начнет. И ладно там недоиспанский, рвущийся наружу каждый раз, когда Люси так и дразнила заводным припевом, но вот зачастившие просьбы в туалет заканчивались всегда двумя вещами:       Первое: вынужденной остановкой где-то посреди лесных ебеней, когда Нацу стоял на страже кустиков и старался возмущаться не слишком громко (а то, бедняга, собьет весь настрой).       Ну а второе: дилеммой, ведь на десятиминутном посту стоять скучно, поэтому Драгнил, встряхивая ремень от ружья на плече, всегда заглядывался на пикап и задается вопросом: а какого хрена Эдвард?       В чем логика называть пикап именно Эдвардом, когда в Финиксе жила Белла до того, как переехать в Форкс — вот она, загадка черной дыры.       Откуда Нацу знает сюжет всех пяти фильмов? Э, ну, это долгая и нудная история, поэтому Драгнил предпочитает тактично молчать и толерантно бухтеть в сторону Люси, потому что это уже привычка и, да, кто и что ему за это сделает? Он ведь промолчал в тот раз, когда Люси свято поверила в то, что шутку Нацу понял и одобрил не только имя пикапа, но и то, что Хартфилия в команде Эдварда Каллена? Промолчал.       А это, между прочим, чуть ли не повод для войны. Нацу ведь до последнего топил за Джейкоба, а тут — на те, наслаждайтесь. Так что бухтение — это мелочи жизни, сорри.       Машина остановилась у обочины, Нацу с трясущимися коленками выполз из пикапа, опираясь на приоткрытую дверь. Люси же, довольно утерев нос, обошла машину и спустилась куда-то вниз — в небольшой спуск с обочины, где виднелось начало небольшого кусочка леса и кустов. Драгнил, недоуменно вздернув бровью, не сразу понял, куда это девушка намылилась.       — Ты куда?       — В туалет, подожди три минутки.       Бровь снова дернулась. Если все женщины такие, то спасибо Всевышнему за то, что тридцать лет своей жизни Нацу стратегически правильно потратил на себя любимого, а не на вот это.

      А, да.

      Ни один енот, прости Господи, не пострадал.

***

      Второе, чем зацепила Люси было откровением.       Так уж вышло, что перед глазами стояла стена дождя, родной Эдвард — припаркованный и накрытый еловыми ветками около домика, который Нацу и Люси считали своей штаб-квартирой-складом с продуктами-номером в отеле, ну а сами горе-путешественники — отсиживались в пещере.       Промокшие до нитки, еле разведшие костер и нашедшие в глубинке леса горсть орехов (которые и те — урвали из-под носа белки), они провели в пути около часов трех, так как охотились и искали места, где можно будет спрятаться на случай опасности.       И они его нашли — здесь, в небольшой дырке в скале, которую Люси гордо оскорбила характерным только ей: «Да у меня туалет дома и то больше». Нацу не спорил: за три недели, проведенной бок-о-бок в дороге и спина-к-спине в постели (потому что по разным углам спать пиздецки холодно), он успел изучить Люси и пробить ее по всем внутренним психологическим базам данных.       И её темперамент, и психотип, и даже уровень тревожности.       Грех, конечно, не сказать, но, да, пещера была жутко маленькая и узкая, так что в чем-чем, а в этом замечании Люси все же была права. Если они не успеют покинуть это место до заката — считай, на рингтон можно ставить похоронный марш (ха, если бы тут телефоны работали). Поэтому, бегло оговорившись об отдыхе и перекусе, Нацу предложил, что как только непогода утихомириться, они сразу же со всех ног побегут домой.       Люси, сидя прямо у входа в пещеру, прижалась спиной к скале и вздрогнула. Вся былая уверенность вмиг куда-то испарилась, демонстрируя Нацу настоящую Хартфилию — испуганную и разбитую, которая днем глотает слезы и плачет тихо-тихо, лишь бы не отсыпающегося после ночного дозора слишком чуткого Драгнила.       И причина этих «бок-о-бок в дороге» или «спина-к-спине в постели, потому что в домике холодно спать одному» вовсе не в этих «ну как бы это, как бы то». А в страхе от того, что стоит ночью выползти из укрытия, чтобы проверить обстановку за пределами домика, как тут же встретишься с вендиго, заглядывающим в окна соседнего дома — буквально в пяти метрах. В боязни, что каждый день может стать последним, или слишком шаблонное, но такое реальное в ситуации Нацу и Люси — «утро не наступит».       Хартфилия утерла руками глазами и уткнулась в согнутые коленки — она заплакала от осознания, что эти абстрактные «день» и «утро» могут наступить (точнее «не» наступить) уже сегодня. Эти орехи — по сути, последнее, что будет кваситься в ее желудке, ну а Нацу — последний человек, которому она скажет: «Хреновое приключение, не советую, по пятибалльной системе даже до тройки недотягивает».       Перед глазами помимо собственных коленок проскакивали воспоминания из жизни: мелкие радости, любимые магазинчики, подруга-Джувия, работающая в той же редакции, что и Люси, даже потенциальный парень Локи, который каждое утро присылал заботливое «Доброе утро, солнышко». Хартфилия жевала губы и вспоминала, как клюнула на рекламу отдыха в Магнолии в Инстаграмме, как за сутки упаковала вещи и приехала сюда, в надежде, что мозоль в голове рассосётся, а в душе развиднеется.       Но чет нихрена не складывалось: уверенность перестала быть уверенной, а маленькая девочка, страдающая топографическим кретинизмом и чутка клаустрофобией, сидела внутри и требовала слез и истерики. Громкой, чтобы не только зайцы разбежались, а и вендиго держались подальше.       Нацу головой понимал, что подобная реакция — немного запоздалая — абсолютно естественная штука в сложившихся обстоятельствах. Он бы тоже пустил скупую мужскую слезу, если бы сидел в гордом одиночестве и думал, о том, с чем ему придется столкнуться первым: с закончившимися патронами, с откровенной шизофренией или с пастью вендиго, только и ждущей, как бы откусить лакомый кусочек его жопы.       Заплакал бы, вспомнив Зерефа и Грея, даже Эрзу, которую не побрезговал бы назвать в голове по имени-фамилии, а не привычно «крашенная сучка в юбке». Дал бы волю эмоциям, разбил бы витрину-две, а после сдох бы от одиночества и откровенно хуевого чувства обреченности.       Но он не один и кому-то все же стоит сохранять хладнокровие. И раз уж карты так выпали, что его спутником является Люси, то у Нацу просто нет выбора, кроме как оставаться этаким стереотипным сильным мужиком со стальными яйцами и почти стальной нервной системой.       Он, растормошив огонь палкой, из-за чего искорки заворошились в воздухе, хихикнул.       — Не вижу повода для слез.       — Мы заперты в какой-то глуши, нас хотят сожрать монстры, а на ужин у нас лесные орехи. Я могу продолжить, если надо.       — Брось, зато тебе не скучно. Я — отличный компаньон. Хочешь, могу рассказать анекдот?       Люси, все еще жуя губу и глотая слезы, сорвалась на смех. Хотя, трудно было назвать её хриплое «ха-ха» прямо-таки смехом, скорее — истерикой, с которой Хартфилия криво-косо, но справлялась. Люси, утирая ладошками щеки до красноты, старалась успокоиться и ответить хоть какой-то улыбкой, но вместо этого продолжала лить слезы и содрогаться в прерывистых хрипах-выдохах.       В общем, да, эмоциональная поддержка из Нацу такая себе.       Хартфилия, шмыгнув носом, укуталась в олимпийку сильнее, посматривая на трещащие дрова в костре и взлетающие в небо искорки.       — Если бы мне не полегчало, я бы пожелала тебе утопиться в канаве с такой-то поддержкой.       — Но полегчало же.       — Полегчало.       Люси, бегло окинув Нацу, сидящего напротив, взглядом, отвернулась в сторону стены непрекращающегося ливня за пределами пещеры. Её ладонь рефлекторно скользила от плеча до изгиба локтя, будто бы растирая задубевшую от холода и сырости кожу. Её светлые волосы мило крутились от влажности, а легкий, естественный румянец, украшал едва ли не кукольное лицо с аккуратными, уточненными линиями и чертами.       Нацу как-то не сильно интересовался её биографией, кроме причины, почему же калифорнийская фифа решила примчать в Магнолию на последние деньги. Драгнил приблизительно знал, что Люси была младше его на года два-три, да и, в принципе, вся её жизнь шла по знакомому накатанному сценарию: от поступления до места работы.       И приблизительно понимал, почему эти самые «последние деньги» были без раздумий выброшены на поездку в Магнолию. Люси, как и он сам, немного подзаебалась от какой-то чересчур стабильной и спокойной жизни, где единственное, о чем реально можно париться — скачущие цены на бензин. И это тот самый случай, когда понятие «подзаебаться» вымеряется обширным «просто хочу собрать манатки и слинять туда, где меня никто не знает».       Ведь Нацу такой же. Нацу, будучи полностью довольным своей жизнью и не ищущий чего-то «для души и тела, ибо нахуя мне тратить время на какие-то судоку с ранеными в голову и ужаленными в жопу», привык справляться с минутами откровенной хандры в одиночку. Возможно, в компании Биг Мака, а возможно — ноутбука, крутящего третий круг на максимально тупом «Белла, так будет лучше для тебя».       Но все всегда заканчивалось однообразным «чел, у тебя все отлично, тогда какого хрена ты ведешь себя, как отбитый кусок говна, нуждающийся в жалости и парочке приемом у психотерапевта?». Хотя Нацу, по правде, нужен был кто-то, с кем можно было посидеть у костра и поговорить о погоде. О вендиго. О способах выбраться из Магнолии.       Не о Киберпанке, проблеме размера груди и сушах-хуюшах. Не об отчетах, племянниках и тупой дирекции школы, о которой тактичная Леви отзывалась весьма нетактично «уроды, им бы деньги лопатой грести с такими заявками». Не о том, почему Нацу выбрал ФБР, и почему за последние года два у него была одна девушка и то — недели полторы, пока не ушла, громко хлопнув дверью, сбросив именно на Драгнила ответственность за разрыв.       А просто… Где это заоблачное «просто», о котором так много талдычат?       Люси хихикнула, в слепую поправив спутавшуюся челку.       — Хочу хинкали.       — Я, если честно, ждал какой-то задушевной истории из детства. Настроение было подходящим.       — Думаю, время для задушевных историй у нас еще будет. К тому же, мне есть что рассказать.       — Например?       — Как-то мы с моим двоюродным братом Стингом устроили похоронную церемонию для выпавшего из гнезда воробушка. У нас даже были гробик, черная ленточка с нарисованным портретом и два ряда скорбящих родственников из кукол и плюшевых игрушек.       — Какой кошмар. Я жажду подробностей.       Трещащий костер перебил легкий смешок, от которого Нацу не смог сдержаться.       Хартфилия, улыбнувшись и распрямив ноги, потянулась. Она выглядела довольной, пусть её трясущиеся руки и выдавали с потрохами: легче ей не стало, разве что истерика поубавилась в масштабах. Люси откинула голову на скалу и что-то пропела под нос, отчего Нацу прислушался, стараясь не так сильно шарудеть одеждой. Её хрупкий образ — именно хрупкий, потому что, не смотря на всю смелость и общее безумие, Люси все же была нежной и трепетной девушкой — сыпался потихоньку, не спеша, но все же сыпался.       Магнолия и их обреченность на двоих добивали медленно, но чересчур точно, отчего Люси можно было понять. И за что её можно было зауважать. Она старалась не давать слабину и верить в то, что им не придётся когда-то копать могилки друг для друга. Она держалась молодцом, продолжала смеяться, воспринимать сарказм в лоб слишком серьезно и беситься, будто бы это не они с Нацу оторваны от всего мира, а мир попросту исчез, оставив судьбу человечества на совести этих двоих.       И, если честно, герои-спасители из них однозначно хреновые. Равно, как и герои-любовники, не умеющие целоваться под дождем в такой-то атмосфере. Тот самый случай, когда все складывалось чересчур идеально, вот только что Нацу, что Люси — однозначно стоящие друг друга идиоты — чет как-то не вписывались в эту фанерную идеальность.       Вероятно, все же есть их встрече доля судьбы.       Оторвавшись от теплых губ, сжатых от неуверенности и опаски, Нацу немного пошатнулся назад и попытался подобрать слова, чтобы не вводить Люси в еще больше замешательство после довольно спонтанного порыва поцеловаться. Хотя это и поцелуем не назовешь: чмок в уголок губы, который продлился чуть больше пары секунд.       Нацу, раскрасневшись от осознания собственной несерьезности, почувствовал себя соседом, который постучался в двери, чтобы попросить соли, но вместо этого убежал на этаж выше, стоило кому-то за дверью спросить «кто там?». Люси же, обхватив ладошками собственные пылающие щеки, смотрела куда-то в несуществующую точку между носком собственного ботинка и костром.       Все случилось спонтанно, правда. Сначала разговор зашел о воробушке и похоронах, потом — о том, что ветер поменял направление и теперь уже Нацу не спасал ни костер, ни найденная в закоулках местного магазина с сувенирами вязаная кофта. Драгнил спешно пересел, устроившись под скалой рядом с Люси, а уже с этого момента…       Слово за слово. Пару стычек взглядами. Легкое касание кончиков пальцев на земле. И всё, считай, большего и не надо.       Поцелуй — аккуратный, но не менее трепетный, продлился всего секунд десять, прежде чем кто-то — трудно вспомнить, кто именно — не отпрянул назад, будто ошпаренный.       Нацу старался подобрать слова, будто бы ничего не случилось и это не он первый потянулся на встречу, а Люси перебирала край футболки, в надежде, что она ведет себя как обычно. Оба выглядели со стороны не как самодостаточные и взрослые люди, а как школьники, впервые ощутившие, что такое влюбленность и юношеский порыв.       И это было странно. Впервые, в какой-то степени. Дико и отчего-то… Любопытно, а что будет, если зайти немного дальше?       Люси отряхнулась первой. Она, потянувшись к щеке Нацу — такой же пылающей от стыда, как и её собственная — мягко коснулась кожи. Скользнула невесомо от прямого подбородка до скулы и плавно нырнула в почти мокрые-пушистые волосы за ухом. Её взгляд — почти уверенный и одновременно почти готовый оправдать этот порыв исключительной ситуацией — выискивал в лице Нацу поддержку, такое же то ли наитие, то ли трясущуюся в припадке хотелку, чтобы Люси не жалела о сделанном.       О сказанном будоражащим шепотом слишком нехарактерное Хартфилии сокровенно-нежное:       — Я все еще хочу хинкали, но поцеловать тебя — больше.       Нацу привык делать все по первой же команде, без повторений, поэтому, ухмыльнувшись слишком смело для самого себя в тот момент, Драгнил опустился к её губам.       Внутри бесновалась паника и это щемящее чувство, будто бы они где-то поспешили, пропустили пару стадий и плюнули на размеренный ход отношений, резко перекочевавших из статуса «если он/она нажрётся волчьих ягод, я даже плакать не буду» в «если мы научились целоваться со второго раза, то что будет в третий?». Нацу волновался, что его грубость и напористость её отпугнет, а Люси боялась, что если попросит большего, то её осудят.       Обоюдный страх сковывал, но ощущение теплоты и мягкости касаний, блуждающих от холодных щек до пылающий ушей и горячущей шеи, бодрило лучше, чем издалека напоминающий о себе закат и пометка о вендиго, просыпающихся как раз в такое время.       И, если честно, чувствуя щекотку от волос Люси у носа и улавливая тонкий шлейф цветочного запаха от её ключицы, Нацу впервые задумался о том, что он был неправ. Пусть в его жизни все шло по четко прописанному сценарию, где киношным шаблонам и этой тупой любовной любви не было выделено и строчки, прямо сейчас внутренний сценарист старался на коленках менять сюжет.       Помимо работы и гордого одиночества, перебиваемого напарником-долбодятлом, Нацу все же признал, что ему не хватало этого по-настоящему детского восторженного чувства, когда объятия теплее любой батареи, а поцелуи — сладше карамели. Когда от этого самого гордого одиночества и мужицкого «я сильный, я справлюсь» осталось ровным счетом процентов десять, ибо свирепый тигр, рьяно отрицающий, что ему никто для полного счастья не нужен, резко проникся ласкам какой-то смертной женщины.       Это было странно. Странно осознавать, странно чувствовать, странно признаваться себе в том, что, да, круто, когда есть человек, которого хочется поцеловать не только потому, что внутри говорит алкоголь или жуткая хотелка. А просто… хочется. Хочется вложить какую-то нежность, хочется быть белым и пушистым. Хочется быть каким-то другим Нацу Драгнилом, который не закатывает глаза на слове «суши».       Потому что их априори не будет, так как Люси любила хинкали.

Одна правка. Две. Три.

      Казалось бы, на что способна одна безумная женщина, ворвавшаяся в жизнь абсолютно постороннего и упертого мужчины? Казалось бы, на что способен город-призрак, в котором тусуются всего лишь два потерянных одиночества, резко нашедших друг друга?       Ну, стоит начать с того, что Нацу, не понимающий до этого момента хинкали и грузинскую кухню в целом, резко захотел их попробовать. И не потому что он тот еще гурман, любящий вкусно поесть. И не потому что само слово «хинкали» подстрекало желудок заурчать.       А потому что Нацу впервые захотелось послать к чертям свою буквально три недели назад воспеваемую стабильность, и просто поесть чертовых хинкали.

***

      Третье — простота.       Люси не искала сложностей и не старалась брать с потолка тупые «а если». Люси жила сегодняшним днем: смеялась в такт рычащему двигателю Эдварда и орущему на соседнем сидении Нацу; готовила великолепнейшие блюда из пойманной дичи, ягод и орехов, оговариваясь, что даже из говна и палок можно сделать что-то дельное; помогала и поддерживала Нацу практически во всем, так как знала, что они вдвоём против огромного города, кишащего монстрами, без знаний, как бороться и как правильно выживать.       Люси как и Нацу еще полтора месяца назад свято верила в то, что редакция, в которой она работала и книга, которую собиралась публиковать — единственное, о чем действительно стоило беспокоиться, ведь о чем еще типичному карьеристу рвать жопу, если не ради карьеры? Люси игнорировала Джувию и её пылкие доводы о том, что любовь — это круто, попутно вписывая в мораль своей же книги простую истину: «Твой лучший друг — ты сам».       Хартфилия косо смотрела на одноклассниц-одногруппниц и удивлялась тому, как они успели наклепать тройку детей к своим двадцати восьми, если сама Люси только-только реализовала себя в жизни и наметила план по типичному «галочка напротив пункта о браке для чересчур любопытной общественности».       Нет, она не была легкомысленной дурочкой, готовой броситься в объятия первого встречного, скорее, она была прагматиком, видящая в браке не сколько любовную любовь, сколько «создание новой ячейки общества». И этот прагматизм колебался в рамках «я выйду за хорошего молодого человека, который будет ценить меня и ставить себе же в ровню, но даже если любви как таковой не будет, я не расстроюсь».       И она действительно верила в то, что Локи — тот самый хороший парень, способный быть этаким крепким мужским плечом. Верила, но отчего-то за сутки купила билет, собрала вещи и рванула навстречу Магнолии, только сейчас осознавая, почему же это поспешное решение было таким поспешным. Стабильность и четкий план дальнейших лет десяти выбивал из колеи, отчего Люси отчаянно искала передышку. Какое-то «стоп-слово», чтобы остановиться, взглянуть на пейзаж и подумать: «Действительно ли это предел моих мечтаний?».

Потому что нет.

      Каждый день в Магнолии Люси боролась за свое выживание: физически и психологически. Каждую ночь старалась не плакать, но не брезговала жаловаться Нацу на то, что они, похоже, явно не любимчики фортуны. Каждое утро — готовила завтрак из того, что было и того, что можно было съесть. Каждый обед — ходила с Нацу на охоту и решительно потрошила несчастных животных, на которые тратились патроны, самодельные стрелы и даже расставленные по лесу ловушки.       Каждый вечер — помогала баррикадировать деревянный домик, в котором они жили и прятать под ветками деревьев Эдварда.       Ну а каждую ночь, прячась в вырытом бункере-подвале под половицами дома, прижималась к Нацу, шмыгала носом и говорила одну и ту же фразу:       — Спасибо, что ты есть.       — Говоришь так, будто мы прощаемся.       — Нет, я просто сентиментальная.       Это был тот самый контраст, к которому Нацу долго не мог привыкнуть. Но позже, мысленно сказав Люси спасибо, он увидел в её таком двойственном поведении, особое понимание ситуации. Ведь если бы Хартфилия плакала постоянно, страшно было бы представить, какой груз лег на плечи Драгнила.       А так… Хотя бы днем… Его не мучили кошмары и переживания, что они делают что-то неправильно. Что он, будучи ФБР-агентом, тренированным профессионалом с железобетонной выдержкой, принимает опрометчивые решения, которые будут стоит жизни не только ему, но и Люси.       Нацу, приглаживая её волосы, спешно заплетенные в свободную косу, прислушивался к её хриплому плачу и завываниям вендиго за окном. Где-то в подкорке мозга он понимал, что им не суждено выжить, ведь исследовав Магнолию вдоль и в поперек, они до сих пор ломали голову, как отсюда выбраться. Вендиго не знали (по крайней мере, Драгнил хотел в это верить) об их присутствии в Магнолии, так как ночью Нацу и Люси сидели тихо под землей, стараясь не издавать слишком громких звуков.       Монстров они видели лишь издалека и то — только ради того, чтобы хотя бы на глаз понять, где в их костлявом теле есть намек на слабое место. Та полезная (нет) книжка только дала общее понятие «вендиго» — мол, монстры-людоеды из какой-то там мифологии. Высокие, зубастые, костлявые, выползают только ночью и, если вас заметят, то, поздравляем, вы без нескольких часов труп.

Довольно оптимистичная книжка.

      У вендиго есть три проблемных особенности: острый слух, человеческий силуэт и способность приманивать жертву голосом кого-то из близких. Поэтому Нацу, каким бы бойким и метким он ни был, принял решение не выдавать своего присутствия и не сталкиваться с этими выродками, чтобы не дай Боже не навлечь себя на погибель. В какой-то степени Драгнил хотел отстрочить вероятную смерть (в которой он был уверен на девяносто девять и девять), а в какой-то — реально верил, что одна десятая невозможного возможна.       Что они с Люси найдут выход и сбегут. Что они смогут существовать вместе за пределами сраной Магнолии, без опасений ночной прогулки по Финиксу или Риверсайду. Что они смогут нормально отоспаться, нормально поесть, включить ночью музыку и разнести кровать в отеле. А не сидеть в вкопанной яме, прятаться под половицами и с хера ли надеется, что они, будучи добычей, смогут спрятаться от хищника.       Люси сидела тихо, прикрывая ладошкой рот, чтобы её прерывистое дыхание не привлекло вендиго, будь он хоть в километре от их домика. Нацу, придерживая её за предплечье, вслушивался в малейшие шорохи сверху и старался даже не двигаться, при том, что яма была два на три метра, а спина и ноги затекали жутко.       Внезапно… Треск двери. Утробное дыхание, звуки падающей на пол слюны. Тяжелые шаги и рокотание, будто бы гортанный рык на грани хрипа-свиста-крика.       Нацу словил легкую панику, но упорно держал дыхание ровным, глотая воздух коротко, и задерживая подолгу. Ему пришлось прикрыть рот Люси ладонью, чтобы она не охнула слишком громко, но Хартфилия держалась стойко: её выдавали тихие слезы, заливающие её лицо и пальцы Нацу. Она даже не мычала, почти не дышала и старалась отвлечься на червей, ползающих под подошвой ботинок.       Страх парализовал. Наверное, только в такие моменты — когда громадный вендиго стоит над укрытием, рычит и принюхивается (а нюх у него был в два раза хуже, чем слух и зрение) — начинаешь верить в Бога.       Потому что больше не в кого. Потому что Бог отожествлялся с надеждой и это было последним, на что Нацу и Люси были согласны в такой-то ситуации.       Хартфилия повернула голову к Нацу и, встретившись с ним взглядом, цепко ухватилась за рукав клетчатой рубашки, наспех накинутой поверх черной футболки. В её глазах читалась просьба, а губы бесшумно двигались в словах. За прошедших полтора месяца здесь, они научились общаться только так — в минуты, когда опасность буквально нависала над ними и нужно было принимать какое-то решение.       Чтение по губам далось с трудом, но в дневное время, помимо сна и охоты это было отличной тренировкой-весельем. Пальцы Люси сжались сильнее, отчего Нацу едва ли не пискнул.       — «Мне страшно».       — «Мне тоже, но мы должны держаться, Люси. Постарайся просто дышать».       — «Он над нами».       — «Да. Я знаю».       — «Мы можем погибнуть».       Нацу замолк, незаметно зарывшись пальцами в сырую почву за поясницей. Он тянул с ответом, пусть Люси и ждала какого-то утешения. Он опустил взгляд на носки грязных рыжих ботинок, упирающихся в угол ямы, и постарался придумать что-то… Чтобы могло успокоить не только его, но и Люси. Ему ведь тоже было страшно. Нацу ведь не герой и не Бэтмен, чтобы метать ножи и попадать в цель с первого раза, пусть его меткости можно было позавидовать.       Он ведь просто человек, который как никто другой понимает, что сегодня они выжили, а завтра — нет.       — «Да… Я знаю».       Драгнил прекрасно понимал её и старался утешить одним лишь «дыши, просто дыши», но Хартфилия не могла сдержать захлестывающих эмоций. За полтора месяца — за сорок дней! — можно было бы привыкнуть к постоянному страху, грохоту и утробному дыханию за спиной.       Но шагающая по пятам смерть и холодное лезвие её косы, касающееся шеи — это не то, к чему можно привыкнуть.       Холодная ладошка Люси коснулась щеки, Нацу вздрогнул.       Рокот вендиго постепенно удалялся, равно как и шаги, сотрясающие воздух и землю. Люси по-прежнему бесшумно плакала, но все же улыбалась — по-теплому, как обычно, когда готовит завтрак или спонтанно целует в нос. Пусть в её глазах стояли паника и звериный страх, что вот прямо сейчас — по канону тупых ужастиков — вендиго услышит малейший писк, забежит обратно в домик, сунет руку в половицу и достанет Люси, как таракана, за голову.       А потом сожрет.       Пусть её пальцы дрожали, а губы сжимались в тонкую — почти белую — полоску. Пусть она и сама была перепугана до смерти. Вера в то, что они справятся — вдвоем покинут Магнолию, вдвоём выживут — пылала в её глазах уверенным пламенем.       До рассвета оставалось каких-то минут тридцать пять-тридцать восемь. Нацу и Люси, сидящие в яме и тихонько посмеивающиеся с того, как они выглядят со стороны, прижимались друг к другу и смотрели наверх — через щелки половиц, укрепленных в потайную дверь. За пределами ямы постепенно светало, а это означало, что вендиго постепенно возвращаются к себе в укрытие — где бы оно ни было.       В теплых объятиях было уютнее, чем в кровати. Сырость земли и противный запах почвы успели приесться чем-то естественным, ну а шутки про червей, которые априори полны белка и протеина, — по-прежнему актуальными. Нацу, перебирая волосы Люси, струящиеся по спине почти распавшейся косичкой, думал о туманном будущем. Горячее дыхание Хартфилии опаляло шею, а биение её сердца — успокаивало мыслью о том, что они пережили очередное рандеву со смертью.       Вдвоем.       Внезапно Люси приподнялась и обхватила лицо Нацу обеими ладошками. С её губ сорвался восторженный шепот, а глаза привычно горели какой-то ударившей в голову идеей — сумасшедшая. Она просто сумасшедшая, слетевшая с катушек женщина, души не чающая в хинкали и таких вот моментах, когда буквально секунду назад под ногами был ахуенно-тонкий лед, а уже сейчас Люси готова предложить какую-то шалость.       — Давай въедем в какую-витрину.       — В смысле «въедем»?       — На Эдварде.       — Ты, что, собралась учинить аварию?       — Нет, я собралась разбить бесящую витрину продуктового около центральной парковки. Ту, которая с надписью «скидки до тридцати процентов».       И Нацу, если честно, был рад, с какой простотой Люси жила одним днем, мирилась с собственными страхами, монстрами под кроватью и вендиго. Ему нравилась её улыбка и предвкушение, потому что именно под утро Хартфилия всегда дает волю фантазии и радости от того, что они снова победили — пусть это всего лишь одна пережитая ночь, пусть всего несколько часов, проведенных в качестве банки засоленных огурцов в погребе…       Но она относилась к этому как-то… По-своему. Пугалась, цеплялась за Нацу и бесшумно плакала ночью, а днем, будучи привычной Люси, знающей толк в веселье, была благодарна за то, что просто дышит. Просто живет. Просто берет от Магнолии все самое лучшее.       Драгнил сдержал смешок и прошептал в ответ:       — Да что тебе витрина сделала?       — Она меня жутко раздражает.       — А мне кажется, что она милая.       И Люси, прикрывая его рот ладошкой, шипела, стоило ей услышать насмешливое «милая». Её светлые брови хмурились, а сама она ежилась, будто бы Нацу действительно сказал какую-то глупость. Безусловно, он сделал это специально, чтобы позлить Хартфилию побольше, но он не ожидал от неё такой буквальной серьезности.       Вдобавок, угрожающего:       — В этом городе, только я могу быть для тебя милой, дружочек.

***

      Четвертым была смелость.       Кажется, тогда только-только рассвело. В Магнолии практически никогда не менялась погода кроме редких случаев проливного дождя — прямо как сейчас.       Люси сидела около окна — переделанного минимум трижды — и пила чай. Она, укрыв плечи пледом, опиралась головой о стекло и наслаждалась звоном капель. Хартфилия пусть и скрывала, но часто поддавалась меланхолии, раздумывая над все тем же туманным будущим, которое вряд ли им светит. Нацу разделял с ней такие минуты неосознанно, так как самому от Магнолии, вендиго и прочего было уже тошно.       Нацу и Люси никогда не ссорились. Если кому-то нужно было выпустить пар или позлиться — он уходил к тому самому кафе, бросал камни в стену или добивал и без того разбитые витрины. Ребята придерживались правила, что ссоры — прямой путь к гибели и какие-либо претензии весьма мелочны, когда на кону стоят жизни. Разойтись как в море корабли, надув губы и громко хлопнув дверью, конечно, круто и драматично, но не тогда, когда Нацу весьма отходчивый, а Люси — та еще курица-наседка, следующая за Нацу хвостиком не от того, что ей страшно…       А от того, что ей страшно за Нацу.       В их отношениях — весьма непонятных и неопределенных на момент двух с половиной месяцев пребывания здесь — не было четкости и грани, потому что сегодня Люси учит Нацу готовке, завтра Нацу показывает куда стоит смотреть на ружье, чтобы прицелиться, а послезавтра — они оба поддаются какому-то внезапному порыву чувств и целуются на крыше одного из супермаркетов.       Между ними не было какой-то конкретной близости, потому что дальше поцелуев заходить было как-то стремно, да и непонятно, в чем же причина такого страха наглупить. Именно наглупить, ведь любая спешка в отношениях — штука хреновая. Особенно в понимании Нацу, который привык получать письма счастья в Вотсаппе от подружек, не выдерживающих его общества и месяца.       Люси же относилась к этому как-то более снисходительно, пусть и заходила дальше положенного. Говорила, что и сама не понимает, откуда в ней такая влюбчивость, искала ответы в аллюзии «если бы я и ты были последними людьми на планете» и смеялась с того, как Нацу мило пыхтит, когда поцелуи затягиваются.       Но для них это было чем-то нормальным. Нормально браться за руки. Нормально искать утешения в объятиях. Нормально лезть за поцелуем, когда этого хочется. Они не знали, были ли их чувства настоящими, как это обычно преподносят в фильмах похожего жанра, где спешка — отнюдь не плохо, но они верили в то, что для того, чтобы справиться с монстрами Магнолии (и здесь имеется ввиду не только вендиго, а и другие, психологические триггеры), им нужно быть вдвоем.       Пусть как-то неправильно, криво, косо. Но зато с уверенностью в том, что мотивацией Люси является Нацу, а Нацу — Люси. И они оба, поддерживая, дополняя друг друга, идут против устоя Магнолии и бросают вызов смерти.       — Чего бы сейчас хотел?       — В каком плане?       Люси притихла, переминая пальцы на кружке. Она, глянув в окно, мило сморщила нос. Нацу как-то не вникал в суть вопроса, а просто думал о чем-то своем: о работе, Грее, его тупых чипсах с острой паприкой. Иногда вспоминал Зерефа с его типичным «осуждением сына маминой подруги», могилу родителей, которую давно не посещал и даже цветочный магазинчик, где продавались самые красивые красные пионы, которые он бы с радостью подарил Люси.       Поэтому он не сразу понял, что в понимании Хартфилии «чего бы ты сейчас хотел». Поэтому замолчал. Поэтому сдержал порыв снова бухнуться лбом в её плечо и сказать такое необходимое:

      «Господи, как же я заебался».

      Но вместо привычной в такую погоду меланхолии, Люси улыбнулась.       — Я бы сейчас покаталась на велосипеде.       — Под дождем?       — В этом суть. На велосипеде под дождем.       Нацу, скользнув взглядом по ее хрупкой фигуре, почувствовал укол совести: отчего, непонятно. То ли он чувствовал собственное бессилие в ситуации, когда в Магнолии даже нет велосипеда, то ли от того, что шанс выбраться из города-призрака настолько ничтожно мал, что подобные посиделки у окна — редкость на вес золота.       Драгнил, улыбнувшись как-то слишком мягко для него самого, коснулся вьющихся на концах волос Люси, ниспадающих на грудь.       — Ну, велосипед мы тут не найдем, но вот прогуляться мы можем.       — Под дождем?       — Под дождем.       Дальше все будто бы перемешалось: ударивший в нос запах сырости и влаги, прилипшая к телу одежда и звонкий хохот Люси, кружащейся под ливнем в незамысловатом танце. Нацу и сам не заметил, как проникся мелодией дождя, чавканьем ботинок и щекочущим лицо каплями воды, стекающим от растрепанных волос по щеке за шиворот.       Он даже не понял, когда успел заразиться смехом и широкой улыбкой, смотря на Люси, которая поднимала руки к небу и кружилась. Её пушистая кофта взлетала парусом, а волосы, потускневшие из-за воды, растрепались еще больше. Хартфилия, улыбающаяся, не смотря на холод и заливающий лицо дождь, была счастлива.       Она светилась ярче звездного неба и фонарей вдоль парковки. Она казалась солнцем — теплым и ласковым, будто бы Нацу все это время сидел в той пещере в гордом одиночестве и только сейчас выбрался наружу.       Люси была… Чудесной. Такой же чудесной, как и всегда, но именно сегодня — как-то по особенному.       Все казалось нереальным: Она, танцующая и хватающая его за руки, её ласковый голос, подрывающий скованность в движениях. Даже вид туманной Магнолии — и тот, был впечатляющим пейзажем, стоящий картины авторства знаменитого художника. Было холодно, зубы стучали, а пальцы ног и вовсе не чувствовались, но в то же время Нацу был готов отдать все, что угодно, лишь бы повторить то утро снова. Испытать сумбур эмоций, который не вписывался в общую картинку меланхоличной Магнолии, убивающей постепенно, изнутри.       Тогда было хорошо, рядом с Люси — еще лучше.       — Я хочу позволить себе немного безумия.       — Витрины кончились, Люси.       Хартфилия, качнув головой, из-за чего её мокрые волосы забавно упали вниз, подошла ближе. За спиной Нацу виднелись открытые в дом двери, горящий свет и едва уловимый запах лаванды, собранной вчера. Люси, морща нос, потянула ладонь Драгнила на себя, вынудив его, зайти чуть дальше, чем три метра от порога.       — Так вот, что ты обо мне думаешь. Как жестоко.       Нацу улыбнулся в ответ, машинально утерев её щеки от капель.       — Я думаю, что ты сейчас невероятно красивая.       — Даже когда грязная и мокрая?       — Это придает тебе шарм, знаешь ли.       Люси щурилась и хихикала, обхватывая его ладони на её щеках своими. Его руки — холодные, её щеки — горячие от румянца и неловкости. Его дыхание — почти ровное из-за неуверенности в правильности сказанного, её глаза — очарованные первым за всю историю их знакомства искренним комплиментом.       Нацу медлил, но убеждал себя в том, что сожаления — последнее, о чем стоит думать прямо сейчас. Люси — невинно хлопала ресницами и тянулась на встречу, даже не думая о том, есть ли у них право на что-то подобное.       — Если продолжишь в том же духе, я могу и влюбиться. Будь аккуратнее с комплиментами, Нацу.       — Ты знаешь, почему говорят «запретный плод сладок»? Потому что чем больше запрещаешь, тем больше хочется.       Она хмыкнула в ответ. Мелодия дождя перестала существовать, став незначительным фоном где-то там, не здесь. Не в мирке, где существовали только Нацу и Люси. Только та искра, пробежавшая между ними в первую же встречу. Только то тепло, которое они делили между собой. И то яркое, пылающее чувство, которое затягивало обоих в омут с головой.       — Вот только проблема в том, что я ничего тебе не запрещаю.       — Мне счесть это намеком?       Пара сантиметров и тяжелое облако между ними исчезло. Глаза закрылись, а губы тянулись на встречу рефлекторно, согласно внутреннему наитию.       — Это он и был.       Поцелуй, как и сама Люси, был мягким и ласковым. Её руки — нежные и такие необходимые сейчас — аккуратно касались лица, волос. Её тело — легкое, податливое и хрупкое, в мгновение ока оказалось слишком близко, чтобы просто вдохнуть. Холод растворился, как и дискомфорт от липнувшей одежды и щекочущих кожу волос. Единственное, что было важным тогда — момент, когда трепыхающееся сердце, наконец, успокоилось.       Когда внутри запутавшейся души осело чувство, что, да… Прямо сейчас все идет как надо.       Не было сомнений или попыток сдать назад из-за спешки или любых других «но», всплывающих в голове. Ведь перед глазами стояла танцующая Люси, улыбающаяся слишком ярко для холодного ливня и туманной Магнолии. В ушах раз за разом эхом отдавался её мелодичный голос и нашептываемое ею сокровенное:       — Никогда не оставляй меня, Нацу.       И он, следуя за её руками, содрогаясь от её дыхания и наслаждаясь её запахом, готов был согласиться на все, что угодно. Люси была не только мотивацией вставать по утрам и выдумывать анекдоты на ходу. Она за каких-то почти три месяца в Магнолии стала всем.       Абсолютно всем и даже больше, ведь рядом с ней хотелось впервые в жизни ощутить это…

Совместное «навсегда»…

***

…которое не имело ничего общего с реальностью.

      Пятое — Люси просто была рядом.       Взгляд — туманный, почти стеклянный — выискивал в хмуром небе проблеск солнечного света. Нацу даже не морщился, когда чувствовал, как его кожи касаются снежинки. Перед глазами все путалось, обретало четкость и снова путалось, будто бы Нацу только-только выполз из качели-тошнилки, крутящейся слишком быстро для его вестибулярного аппарата. Сознание угасало и терялось среди этой выедающей глаза белизны.       Внутри все падало. Снова и снова падало в глубину, но не разбивалось. Просто падало и это ощущение вечного полета — вечно замирающего сердца — сдавливало легкие. Нацу давился, пытался вдохнуть, но все время лажал, кашлял и драл горло, будто это ему как-то поможет. Руки сжимали только-только выпавший снег, а ноги отняло и вовсе.       Люси лежала рядом — буквально в паре сантиметрах от него самого — и дышала с трудом. Её светлые волосы, тянущиеся россыпью на снегу, красочно выделялись на это чертовом белом полотне, как что-то неестественное. Её лицо — осунувшееся и бледное, постепенно теряло ранее цветущий на щеках румянец. У Нацу не было сил, чтобы повернуться и пошутить в последний раз, но он все же попробовал нащупать её руку где-то рядом.       И крепко сжать.       — Жаль, что в реальности люди не умирают, как в фильмах.       — Ты сейчас про грустный саундтрек на фоне?       — Да-а… Атмосферный, возможно романтичный… Но такой, чтобы люди давились слезами.       — А ты жестокая.       Легкий хохот, давшийся с трудом и до сих пор тянущийся колкой болью в открытых ранах, звучал вовсе не весело. Пальцы холодели, но продолжали сжиматься, обхватывая в ответ крохотную ладошку Хартфилии. Люси старалась не закрывать глаза, но кашель, рвущийся наружу хрипом и кровью, добивал сознание и выдержку. Проще было отдаться поглощающей тьме и холоду, чем терпеть агонию и надеяться на то, что где-то из-за угла выскочит скорая и их спасут.       Нацу и сам не заметил, как начал дышать глубже и медленнее обычного: воздуха не хватало. Драгнил, чувствуя, как зубы непроизвольно застучали, все же позволил себе улыбнуться — как-то по грустному, сожалеющее.       — Эй, а мы ведь так и не поели хинкали.       Люси только промычала в ответ, хватаясь за остатки хмурого неба и крутящихся над её носом снежинок. Её губы содрогались, вдыхая воздух через рот, а грудная клетка сочилась кровью. Вендиго, настигнувшие их слишком рано — буквально за час до того, как наступил закат — не мелочились. Дорога к их дому была изрисована кровью, брызгами и вырванной плотью, будто бы хаотичный рисунок от перевернувшейся красной краски на альбомный лист.       Нацу и Люси, отстреливающиеся из последних сил и патронов, смогли убить пятерых вендиго и еще троих заманить в ловчие ямы, которые подготовили заранее, на всякий случай. Но по нелепой случайности, возможно невнимательности, упустили из виду момент, когда последний выживший монстр, отбившийся от стаи, цапнул Люси за живот, а Нацу — за ногу. Правда, потом его привалило деревом в отместку.       Потеря крови не так страшна. Переломы — тоже. Оторванная нога и громадная дырка в боку — вообще мелочи.       Страшно то, что время было неумолимым. Минуты растянулись на часы, а боль парализовала, вынуждая обоих желать скорой гибели. Агония била по сознанию, будто бы половник по кастрюле, надетой на голову и от этого сравнения было больно смеяться даже про себя. Нацу боялся, что он уйдет первым и Люси будет страшно оставаться вот так — наедине с собой. Он боялся, что потайные мечты, как он пафосно забирает её с редакции на своем Лэнд Крузере никогда не сбудутся. Что он не покажет ей всю красоту Аризоны, что не заставить полюбить кошек больше, чем собак и не угостит мятным мороженым в какой-то навороченной итальянской кондитерской.       Что это «ты да я, да мы с тобой» закончится прямо здесь и сейчас.       А Люси боялась, что не успеет сказать все то, что томилось глубоко внутри. Она пыталась набраться смелости, сил и голоса, чтобы озвучить самое важное, но веки были тяжелее, чем желание сжать ладонь Нацу — холодную и дрожащую от морозного ветра — чуточку сильнее.       Её губы — синие и обмазанные кровью — нашептывали отрывки слов, а может и вовсе букв. Люси, с трудом повернув голову к Драгнилу, закрыла глаза и отдалась приятному теплу, окутывающему её как-то внезапно, неожиданно. Перед ней застыл последний отрывок воспоминаний, как снег ласково укрыл спящее лицо — мирное и безмятежное, будто бы Нацу взаправду просто уснул.       Будто бы это просто ночной кошмар, который по утру закончится. Будто бы их «завтра» все же настанет.       Да вот только…

      Их вечное «навсегда» — россыпь волчьих ягод на снег, окружившая их обоих, словно паутина.