girl’s best friend

У каждого из них есть свои травмы и триггеры, сказал как-то Компресс. Суджи тогда с покорным видом покивала, Даби, стоящий рядом, предложил ему засунуть свои психологические анализы глубоко в задницу. — Вот грубиян, — ворчит Компресс, когда Даби уходит наверх. — Видишь, его триггернуло. Суджи смеётся, но не придает значения этим словам. А потом спасает ребёнка. Суджи слышит крики, будучи на соседней улице. Они с Даби разбираются с заданием, что дал им Шигараки, и собираются выдвинуться в штаб. Но ноги несут ее в сторону многоэтажки. Звуки доносятся из квартиры на третьем этаже жилого дома. Район, в котором они находятся, окраина, гребаное гетто, неудивительно, что на мольбы о помощи тут никто не реагирует. Потом она взбирается по пожарной лестнице на третий этаж — из любопытства, конечно же. Даби решает остаться внизу, а не заниматься ерундой. Суджи находит в квартире ребёнка. Ребенок — девочка — плачет, зовёт на помощь, прикрывает предплечья и живот, а Суджи видит кровоподтеки на ногах и следы от пальцев на шее. Она смотрит на мужчину, стоящую над ней, с ремнём и взглядом, с каким не должны смотреть родители на своих детей. И кидается на него. После той ночи Даби говорит, что она — сентиментальная идиотка, которая долго не проживет с такими приоритетами. А тот отец больше никогда не бьет свою дочь. Даби говорит, что триггеры — хуйня, а Суджи — ебнутая. И однажды спасает женщину. Суджи по крикам уже знает, что их ждёт в убогой квартирке в заднице мегаполиса. Даби внезапно предлагает прогуляться, и в конце они видят то, о чем Суджи и подозревала — замужняя пара, и прекрасная любовная сцена, где муж ногами забивает свою жену. И ребенок, который прячется за маминой спиной в придачу. Даби наводит ужас на всю семью, но выживают только двое. Женщине после этого наверняка будут сниться кошмары долгие годы, но Суджи все равно, что она чувствует. — Похоже, не только мы с Твайсом сентиментальны. — Заткнись, новенькая. Суджи узнаёт его тон — не трогай меня сейчас, потому что я охереть как взбешён. Подобное случается с Даби, только когда они говорят о его прошлом. Она смотрит назад, туда, где осталась женщина, избитая, испуганная, в компании догорающего трупа своего дорогого муженька и плачущего ребёнка. — Не ожидала, что ты вмешаешься. — признается она позднее, сидя в баре. Даби пьёт виски, смотрит скучающе, не взбешен, и, соответственно, не взрывоопасен. — Сначала я думал, что это сделаешь ты. Иногда ты любишь выставлять себя защитницей слабых и угнетенных. — Всего один раз ребенку помогла, а ты уже на мне клеймо героя поставил. — Суджи открывает пакет с мармеладом. — Она ведь не была одной из них. — Из слабых и угнетенных? — Да. Из них. Даби хмыкает. Спорить о том, кто относится к униженным и оскорбленным по понятиям Суджи, он не собирается. Она вдруг выдает, что эта женщина сама виновата. — Она ведь могла не выбирать его. Могла уйти. Могла не рожать от него. (Она могла бы заметить, что он двинутый) продолжает про себя Суджи. И уйти от него. И тогда бы ребенок этого не видел. И тогда бы ребенок не страдал от своего отца. Почему его мать не позаботилась о нем. Почему она не ушла. — Почему моя мать не ушла, — продолжает она уже вслух. Даби пододвигает к ней стакан виски. Суджи выпивает залпом и просит еще. — Я не могла оставить этого ребёнка. Мне казалось, что я оставляю там… себя. Он не останавливает ее и не просит продолжить, он смотрит с заметной скукой, но не отводит взгляд, и Суджи мысленно благодарит его за это, потому что она знает, что может рассказать ему. Даби, впрочем, не привыкать. Она часто ударяется в ностальгию, когда они сидят вдвоём и пьют, поэтому к таким порывам он относится с философским похуизмом. — Может, Компресс в чем-то и прав? — она смеётся. — Ты ведь тоже не мог оставить ее там? Эту женщину? Он, разумеется, не отвечает. Суджи не нужен ответ, чтобы понять — мотивы его ничуть не отличались от его мотивов. И у каждого из них в прошлом есть что-то семейное и дерьмовое.