Самый красивый

-Ты самый красивый из всех, кого я только видел, Красноярск. Иркутск, наверное, всегда будет помнить этот взгляд, направленный на него в ту секунду. И этот едва заметный румянец на щеках, и будто светящиеся изнутри пронзительно-зелёные глаза, в которых всегда отражалось просто неимоверное количество эмоций, которые, казалось, спрашивали "Это правда?" Абсолютная правда. Когда они оба уже получили статус городов, Руслан продолжал частенько ходить к берегам Енисея или на вершину холма, откуда открывался такой прекрасный вид на Красноярские столбы - его особенную гордость. Почти каждый раз Иркутск сопровождает его, при чём об этом они никогда не договариваются. Просто Дугар непонятным ему образом приходит именно в те дни, когда Руслан собирается прогуляться к своим любимым местам, и временами он даже предполагал, что будь их души родственными, эта связь могла бы всё объяснить. Однако, Ангарский никогда не озвучивает свои мысли вслух, а насчёт наличия у себя души вообще сомневается. Он думает об этом, и нередко. Но в моменты тех самых прогулок его голову целиком занимают мысли только о том, насколько же Красноярск красив. -Ты очень и очень красивый, Руслан, -шепчет Иркутск. -Самый красивый во всем мире. Тот чуть не плачет и до сих пор трясётся - сгорел почти полностью, огонь уничтожил практически всё, оставив всего около тридцати домов из всего довольно немаленького поселения. Весь в копоти и ожогах, одежда дымится и вся испещрена дырами, тоже пострадав от пламени. Такой нежный и прекрасный Красноярск, которому и 150 лет не было, даже подумать было сложно о том, что он может погибнуть в пожаре. Будучи в панике, он помогал своим людям тушить огонь или хотя бы не дать ему перекинуться на оставшуюся небольшую часть острога настолько, насколько хватало его сил. Руслан мог заходить в огонь - ожоги всё равно зажили бы, вряд ли оставив потом шрамы, но люди умирали, а дома горели, и он сам, будучи живым воплощением этого места, горел и умирал сам, держась в голове за одну мысль - необходимо спасти людей и их дома, сделав для этого всё возможное. Дугар даже боится представить, насколько ему сейчас больно. Не зная, чем может помочь, он просто осторожно стягивает с Красноярска верхнюю одежду, стараясь особо не пялиться, и всё просит его немного потерпеть. Пока тот всхлипывает и скрежечет зубами от боли, Иркутск прикладывает к ожогам ткань, смоченную в холодной воде и аккуратно наносит на раны целебные мази, которых его младший брат Улан-Удэ изготовил просто в неимоверном количестве - всегда ведь пригодятся. Руслан через какое-то время перестаёт безразлично смотреть в одну точку. Он кидает на Иркутск один-единственный, какой-то чересчур запуганный взгляд, а затем берёт со своей постели длинное покрывало из плотной тёмной ткани и заворачивается в него, стараясь больше не поворачивать голову в сторону Дугара. -Спасибо тебе, Иркутск, -бормочет он тихо-тихо. -Спасибо тебе за всю твою помощь, но... Почему ты так говоришь? -О чём ты? Красноярск облизывает губы и с ещё большей неуверенностью отвечает: -О том, что я красивый. -Потому что так и есть, -Иркутск садится рядом и начинает перебирать пальцами его красные пряди - всегда так зачаровывали, но никогда не хватало смелости дотронуться до них, не спросив при этом разрешения у самого Енисейского. Тот слабо фыркает, с подозрением глядя на Дугара. -Где же я теперь красивый? Весь в ожогах, раненый и слабый. Наверное, даже мои люди по ближайшим городам разъедутся, кто останется жить на этом пепелище... -Останутся, -уверенно заявляет Иркутск. -Они отстроят всё заново, вот увидишь. Они тебя не оставят. А ты всё равно самый красивый. С этими словами он целует Красноярск в макушку и чувствует просто безмерную радость, видя на лице напротив улыбку. -Какой же ты красивый, -с восхищением выдыхает Иркутск, когда Красноярск стягивает с себя одежду, оставаясь практически полностью обнажённым. Тот игриво и с долей самоуверенности стреляет глазками. -Твоя очередь, милый. Иркутск молчит, будучи не в силах оторвать восторженный взгляд. Красноярск для него как произведение искусства - такой стройный, изящный и с бледной кожей, на секунду ему даже становится страшно прикасаться. Иркутск будто боится испортить, запятнать или разрушить такую притягательную красоту Красноярска своими прикосновениями. Но затем он переводит взгляд выше и видит в сияющих зелёных глазах, самых прекрасных во всём мире, призыв. Руслан совсем не против отдать всего себя Дугару - и пусть тот делает с ним абсолютно всё, что вздумается. Кажется, этого он ждал всю жизнь, ни разу раньше в этом не признавшись бы. Тот страшный пожар остался давно в прошлом, да и Красноярск, перестроенный совсем по-другому, уже, очевидно, не был тем прежним собой - таким милым и смущающимся. Тем более сейчас. Прекрасно это понимая, Иркутск делает шаг вперёд, прижимая к себе желанное так давно тело и оставляет первые укусы на шее. Он наконец присваивает себе эту красоту, что так долго его привлекала, и окончательно отрезает дорогу назад. -Я же у тебя самый красивый, да? -Красноярск ухмыляется, проводя пальцами по шее Иркутска. -Самый красивый, -тот одаряет его такой же ухмылкой и снова переводит взгляд. -Смотри-ка. Ещё едут. С одной стороны, открытию у себя железной дороги и большому притоку населения Иркутск был рад. С другой стороны это повлекло за собой определённые минусы. Временами они вдвоём любили выходить в леса на охоту. В места, где не было людей, где они могли проводить время вместе, днём охотясь на дичь, как в те светлые и прекрасные времена пару сотен лет назад, а по ночам отдаваясь друг другу без остатка. Иркутск каждый раз, как в первый, подолгу любовался Красноярском, постоянно шепча о том, как же он прекрасен, тем самым подпитывая всё больше и больше его самолюбие. Дугар пропустил момент, когда Енисейский, наслушавшись просто невероятного количества его комплиментов, начал проявлять свою ставшую уже какой-то слишком раздутой самоуверенность. Раздутую настолько, что Красноярск стал уже заметно высокомерным и самовлюблённым. Но изменив настолько сильно Руслана, Иркутск не заметил самого очевидного - изменений в самом себе. Он стал более холодным, более грубым и равнодушным ко всем, кроме Красноярска. Его младшая сестра Чита отметила, что в последнее время он "ведёт себя как мудак больше, чем обычно", а Улан-Удэ лишь смотрел как-то совсем опечаленно, не делая при этом никаких попыток что-либо узнать. При этом ни Иркутск, ни Красноярск никогда не говорили о любви. Если задуматься, её между ними никогда и не было - просто большая привязанность друг к другу, больше похожая на дружбу с некоторыми особенностями, чем на неозвученные романтические чувства, или, тем более, отношения. Как бы то ни было, Дугар надеялся, что оно и к лучшему. -Я не видел никого, прекраснее тебя. Руслан самодовольно ухмыляется, выпуская сигаретный дым, а затем начинает кашлять - и разумеется, курение здесь совсем не при чём, просто у него опять ввели режим "чёрного неба", вот и першит в горле. Они стоят на балконе дома, где живёт Красноярск, на одном из верхних этажей - для них не было абсолютно ничего страшного в том, чтобы выйти на улицу во время введения НМУ, ведь что им от этого будет? Максимум кашель и раздражение глаз, а Красноярску уже ничего не причинит вреда больше, чем все его предприятия, постепенно его убивающие. Воздух загрязнён настолько, что с балкона не видно ни соседних домов, ни двора - ничего, один только густой серый смог. Правда, Иркутску всё равно и на соседние дома, и на двор, единственное, о чём он сейчас думает - это Руслан. Поэтому он протягивает Енисейскому специально припасённый для него ингалятор и проводит рукой по красной, лохматой макушке, будто пытаясь так успокоить кашель. Откашлявшись, Красноярск поднимает голову и Дугар не видит в его тускло-серых глазах ничего, кроме высокомерия, и может, совсем малой доли благодарности. -Даже сейчас? Иркутск обнимает его одной рукой, прижимая к себе, а Красноярск совсем по-кошачьи ластится, поглаживая татуировку в виде дракона на его руке. Он уже знает ответ, и всегда его знал - для Иркутска действительно никогда не будет кого-то красивее него. -Даже сейчас.