Потопленный в синем озере и глубинах галактики

      Итачи аккуратно собирает букет. С должным изяществом бледных длинных пальцев берёт цветок и накладывает наискось на другой, держа в левой руке. Под быстрыми движениями кистей образуется яркий букет, который умело тот фиксируется бечёвкой, и он уже выглядит по особенному великолепно. Саске следит за молниеносными движениями секатора, который не щадя срезает лишние концы, и находит этот процесс увлекательным, интересным. Учиха подвластен искусству. В любых его формах. — Готово. Как вы и просили, — клиент — очередной влюблённый юнец, таких очень много — легонько улыбается, как получает в руки, с нежностью смотрит на охапку белых роз и незамедлительно отдаёт в руки деньги. Саске максимально игнорирует того, пока тот ждёт заказ. — Спасибо вам большое! Он прекрасен! Ваша фирма просто потрясающая, — даже вдруг пожимает старшему брату, флористу, руку, уже буквально светясь от счастья, и выбегает из цветочного. Итачи дёргает уголком губ и меняет на двери табличку. Теперь они закрыты, время позднее. Потом выдыхает и смотрит на Саске, который с прежним усердием рассматривает остальные цветочные композиции, старший Учиха поражается ему. — Куда сегодня ночью пойдёшь? Отец зовёт на ужин тебя завтра… он остыл, Саске, — Итачи медленно наводит порядок, поглядывая на сутулую спину брата, который не отвечал на поставленный вопрос, копаясь в портфеле, избегая. Саске знает, что такое раздражает Итачи, но тот терпит, потому что всегда был на его стороне, а тема о родителях стала болезненной после того случая и последовавшего выбора. — У меня завтра выставка, приходи лучше со своей девушкой. Я буду ждать, — Саске привык игнорировать те вещи, которые не считал нужными и важными для него. Когда от него и его выбора отказались, то и он сделал такое в ответ. Не было смысла даже отвечать. Надо полагать, что он не согласится, незачем даже спрашивать. — Я скоро уеду из страны, — два билета на протянутой ладони сжались, Саске наблюдал из-под лба как Итачи теряется в эмоциях, у того в глазах не огонь — потухшие угли, это задевает, но выбора нет. Это только его путь. — Я… мы придём. Ино будет не против, мы найдём замену на смену, — старший брат даже не знает какие подобрать слова, чтобы выразить всё то, что сейчас ему сказал Саске. Надо было понимать, что такое случится, но не так же скоро. — Сколько ты времени ещё будешь тут? Мать не навестишь? — слова вылетают прежде изо рта, чем старший Учиха успевает подумать, на такие слова глаза Саске будто покрываются ледяной коркой и он вытаскивает свою руку из хватки, накидывает портфель и стремительно уходит. — Несколько месяцев, не более, — бубнит уже у двери. И уже за пределами помещения, глотая холодный воздух и смотря на звездное синее небо добавляет на грани слышимости в безлюдном переулке: — если он не появится.       Изо рта идёт комьями пар, уплывая наверх. Учиха Саске находит какую-то прелесть в глотании сотни ледяных иголок, упивается этим чувством, не думает о завтра. Сегодня ещё не кончилось, хоть и время перевалило за полночь, у него много работы.       Ночь преподносит больше красок в палитру фантазии, добавляя в неё тёмно-синюю краску, словно глубокое, но ещё и не прояснившееся грядущее. «Достигнет ли наше «будущее» своего конца? Будет ли он счастливый?» — шепчет Саске, грея своим дыханием руки. Завороженно глядит на растянувшийся пласт неба, усеянный белыми точками — те светятся, будто подмигивают, ему даже это напоминает блеск глаз одного человека. За грудью начинает усиленно стучать, как будто сердце говорит «Дела сердечные волнуют меня, но надо ли нам это?».       В углубление выдавливается белый — непорочный, невинный, как ангелы, выдолбленные на могиле матери. Мысли о ней придают сил, хотя в прошлом наоборот топили.       Чёрный цвет несмело смешивается с глубокой синевой, еле проглядывая, но картина не портится. Хочется дотронуться. Саске наивно тянет обогревшую ладошку ввысь, и ощущает лёгкость. Ноги будто хотят подняться, но пригвождены к земле, но Учиха не печалится такому исходу — и с земли хорошо видно.       На палитре заканчивается вдруг место — нужно мыть, но Саске в потёмках в будущем разрисовывает в своём подсознании эту картину, перенося в реальность, на холст. И наверняка когда-то она заслужит огромной огласки, хотя будет печальна насквозь. Но каждый видит в ней своё, только название чёрным жирным шрифтом в углу заставляет понять — художник слаб: «Любимая мать и незнакомец».       Космос говорит о многом, хотя каждый понимает по-своему. Звёзды в полу-тёмной галерее будто оживают, мигают и горят, как будто смотришь сам из окна далёкой квартиры, или стоя на пустынной улице, читая по созведиям любимое имя, выискивая её душу среди мириадов — находит. А потом отворачивается — другой нет наверху, потому что он бродит с ним по земле, и Саске надеется его узреть.       Когда-то он встретит его вновь, и будут они стоять перед полюбившейся обеим картиной и просто молчать, словно одни в целой галерее, посвещённой ему, им, одному.       По дороге домой Саске задаётся вопросом насколько его хватит, но отгоняет мысли. Он ушёл от прошлого и идёт вперёд, ему незачем думать о старом. Тешно путает четвертак в кармане среди пальцев, надеется на приятную реакцию остальных завтра, его брата и девушки. Но завтра ещё не настало — картина не написана.

***

      В высоком стеклянном стакане горько светится, даже не горит или пылает, догорает на последних силах свеча. Воск вокруг почти затухшего огонька растопился и стал словно опорой или каменной стеной отчуждения.       Дрожит свет, отбрасывая на стены причудливые узоры от кисточек и тюбиков краски, ветер из окна дует, и Учиха старается не дрожать, пытается убедить себя: заслужил и за мать, и за себя. Потому что иногда не получается до конца остановить яд, распространяющийся по земле, поэтому после выдранных сорняков могут быть и остатки, а те заново прорастают. Но Саске поливает их кислотным дождём в душе, чтобы не было места ничему. Ни злу, ни добру.       Фитиль всё не догорает, а Саске мёрзнет в одних спортивных штанах, на босу ногу и голый торс в просквозившей квартире, и надеется, что жизнь этого светильника окончена — ждёт. Но огонёк упорно горит, колыхается, как флаг на мачте корабля, но не потопает в море — не тухнет.       Учиха в итоге плюёт на это, стараясь не сокращать почти погасшую жизнь, ставит в итоге рядом просто новый сосуд — чистый, без капли прошлого — и кладёт новую свечу, разрывая упаковку зубами. Зажигает.       Становится лучше видно и холст, и краски, которые в самом разгаре ночи — словно тёмные закутки между громил-домов без единого фонаря, там где страшно и непонятно, темно, они не освещены никогда — совсем были неясного цвета. Но с новым источником света становится видно: красный, жёлтый и голубой, несколько оттенков. Он не смог точно понять какие его глаза, но думает, гадает — так рисует воображение — небесные, чистые, такие же непорочные, как и сам цвет чистоты, поэтому в размытых очах парня напротив рисует несколькими мазками белые отблески света. Выходит неплохо, работа должна быть превосходная.       Ловит тень самого себя в окружающих стенах и предметах, даже смеётся мысли: «Тень самого себя, звучит похоже. Потопило, заволокло…». Прорастает каким-то образом, хотя прошло несколько лет. Такое не умирает в одиночестве.       Откладывает кисть, хотя не хочет расставаться ни на секунду с холстом, и в темноте углов квартиры ищет фартук — так удобнее. Не удосуживается надеть футболку, потому что хочет быть обнажённым душой и капелькой тела, хочет показать, что ему нечего скрывать перед юношей на картине. Даже чешется посмеяться над глупостью: он разговаривает с картиной.       В полутьме не видно Саске, может быть лишь только очертания. И не только его, но и предметов, поэтому он спотыкается, едва не летит носом на пол и керамический светильник с одинокого комода падает. Учиху берёт озноб — не его вещь, одолжил. Когда-то давно приглянулась. Но та лишь насмешливо покачивается на проводе, а потом падает, будто убитая, замертво, и Саске выдыхает. Не должна же быть разбита?       Проталкивает до конца в розетку вилку и нажимает на переключатель. На секунду ослепляет, и на стене вырисовывается точная теневая фигура. С торчащими лямками фартука на шее, с висящими прядями причёски по бокам и обрезками на макушке, сильными руками и чертами свободных штанов. Тень кривляется вместе с ним, когда он вертится словно перед зеркалом.       В тот же миг ощущает себя нагишом перед балконами с дома напротив, поэтому спешно выключает и садится обратно на стульчик, сутулится, что шея и поясница болят, но продолжает мазать, едва не с закрытыми глазами, потому что знает наизусть, где какая краска и где мазнуть. Мозг даже не может посоревноваться с картинкой в воображении, потому что в реальности точно такая же. Идеально противная? Предплечья мажутся в краске, но работа кипит.       Спустя время, когда история этой жизни холста кончается, картина имеет законченный вид — парень с голубыми глазами на фоне алого заката. Лицо — импровизация подсознания, Учиха его почти не помнит, но чувствует нутром какой он был когда-то, в ту самую первую встречу. И тот идеален, но Саске убивает не это.       Учиха роняет солёные капли влаги на до конца не подсохшую краску, заставляя ту течь. Он не хочет быть самым лучшим, сдерживается от порыва выплеснуть растопленный воск вокруг себя, но держит себя за плечи и дрожит, почти скулит над картиной.       Шея парня на рисунке мажется, как и ключицы, но Саске относит ту подальше из зала, когда успокаивается в итоге, чтобы высыхала, потому что не может её видеть в зале, рядом с местом работы, и уходит на балкон.       Тело, привыкшее к холоду, всё равно содрогается, когда его обвёртывает ледяным коконом. Не замечает или не хочет как тело молит о пощаде, хотя бы о кружке чая, но Учиха добровольно обрубает на корню сигналы мозга, не умрёт, подождёт. Что с ним будет.       Небо скрылось за тьмой, чернотой ширмы, небо погружено во мрак. И только половинка убывающей луны сверкает, буквально маня, но и одновременно удивляя. Такая яркая, хотя одна на небе, но не гаснет, пускай и уходит. Как и он — умываться и спать, завтра значительный день, хоть и самые важные события приходят лишь к концу дня. Но он дождётся.

***

      Саске Учиха знает определение к слову «странный». Его так обзывали в школе, в ответ он не гнушался посмотреть снисходительно и пройти мимо — руки марать об идиотов бестолковых не стоит. Да и что они ему сделают?       Ничего и не сделали в итоге. И не могли. Возможно, школьная жизнь наложила на него отпечаток, поэтому он как-то одним вечером принял решение отказаться от наследства. Глупо и опрометчиво — сказали бы многие, но Учиха не хотел жить как Итачи, жить как отец, жить как его родственники. Архитектура — то же искусство, это он считал безоговорочно, но о мысли, что ему придётся в таком виде его творить, Саске содрогался. Это не его стезя, хотя и в черчении будущих набросков зданий и идей планов есть своя определённая эстетика, своё великолепие. Но он для себя от этого открестился — если его заставить, то это уже будет не что-то настоящее и искреннее, пустое безвкусное. И ведь не его стиль идти против себя. И так со всем.       Пиджак и брюки лежат на диване, так и притягивая взгляд, он знает, что через несколько часов встретится с людьми, которые будут смотреть на его вывернутую душу. Каждый человек, так или иначе связанный с искусством, вкладывает в своё творчество себя самого. Будто приношение своего сердца на алтарь к искусству — к своему собственному, индивидуальному и непохожему ни на чьё.       Саске поражается людям, видящим что-то большее, кроме изображения, лежащего перед глазами. Он входит в их число, уважает, но никогда не устанет видеть что-то большее, как и остальное меньшинство.       В каждой книге есть своя правда, в каждой картине есть своя утрата или счастье, а в каждой музыке есть своя боль.       Саске простреливает мелкой дрожью, когда в кармане сигналит телефон, отвлекая от глазения в пустоту. Пустыня посреди души, вместо свежего леса — уже не шутка. У него написана и та, и эта картина, но тому человеку понравились сразу обе, он его зацепил своим вниманием к ним. Те были написаны в кислые минуты расстройства и в сладостные мгновенья счастья — каждая в разный. И Учиху пробивает тогда на волнение, как будто появилось цунами посреди спокойного озера — взгляд и четыре слова, а ещё улыбка.       И он пропал.       Смехотворно.       Это было так давно, прошло полтора года, а он помнит, будто было вчера. — Мне понравилось, вы удивительны, — спокойный тон, и даже голос не дрожит у собеседника, лишь глаза пылают каким-то глубинным огнём, может быть даже манят опустится к себе, чтобы погрузить в смертельный водоворот. Лазурный, но такой спокойный. И на лице улыбка. Яркая, нестеснённая ни чем, открытая, даже говорящая — мне нечего скрывать, я честен.       И тогда его пронзает в первый, но не последний раз.       Ходил этот посетитель на каждую выставку, не пропускал ни одной, кроме первой. А может и на ней был, он не запомнил тогда никого из-за внутреннего волнения.       Золотоволосый, с бороздами шрамов по щекам, с вселенски красивыми глазами. Он поразил. И метил каждый раз точно в цель — подходил к самому чувственному для него, для Саске, для автора, полотну и долго разглядывал — пытался понять. А когда Учиха подступал к нему, то получал сначала немое восхищение во взгляде, буйство эмоций на лице — и счастье, и радость, и неверие — настоящая многогранность черт одного лица. А потом уже парочку слов о том, что его, этого блондинистого незнакомца, поразила эта картина.       Саске хотел верить, что его он заинтересовал не только как автор. Словно нитями кукловода его приносило к нему, как только он появлялся в поле зрения и уходил от навязчивых вопрошающих людей, его они раздражали, а тот нет. Это была такая негласная связь — встреча там, с ним, раз в некоторое время. Он даже полюбил такое…       И Учихе даже снились сны и приходили музы с парнем, его добрым и светлейшим лицом — кожа была карамельная, точно сладкая, загорелая. Каждый раз при столкновении в устоявшейся галереи лицо другого искажалось миллиардами эмоций, этот спектр положительно-удивительных чувств, которые потоком лились прямо из сердца, отчего его сначала встречали поднятые белесые брови, чуть раскрытые глаза и губы, раскрытые словно в букве «о» — за этим так интересно наблюдать. Даже кажется, что у него самого что-то на лице проскальзывает, кроме вежливой отстранённости. А после секундного изумления сразу же вырисовывалась широкая улыбка и прищуренное морозное небо. Удивительно, будто от самих эмоций меняется цвет — спирало дыхание, и так каждый раз.       Мир и вдохновение Учихи Саске сошлись на этом белокуром синеглазом незнакомце с длинами шрамов на щеках, будто окопы в земле. Несравненно потрясающе. Сердце заходилось в пляс при мысли о нём, и он поразит его — картина, написанная ночью, выйдет сегодня в свет. И может быть это чудо сможет понять чьё же лицо.       Саске хочет любви, Саске пылает любовью. Из него идёт неостановимый поток разных мыслей и чувств, Саске влюблён.       А может он просто пытался задавить ростки старой боли, чтобы вместо них появился дуб, выращенный чем-то сладким, а не горьким.       Время проходит быстро настолько, что пока мысли утекали у него из головы куда-то в мир, минуты достигли того, что пришло ему идти к выходу и ехать на место.

***

      Обстановка спокойная и размеренная, как и бывало обычно. Люди с интересом заходят и разглядывают, что-то обсуждают. Насколько же это чувство бесподобно, когда человек становится перед одной из картин и долго рассматривает её, хмурится — брови сходятся к переносице, а крылья носа дёргаются. А потом что-то в голове у них проясняется — их личный смысл — и они уже улыбаются, склоняют голову к плечу и будто начинают видеть что-то новое, может быть то, что сам автор, Учиха, даже не закладывал. Не важно. Пока люди имеют желание и силы видеть дальше своего носа, то можно не так сильно беспокоится. Искусство живо в сердцах.       Чёлка уложена лаком назад, сбоку всё равно свисает прядь — упрямая и непослушная, раздражительная. Взор Саске открыт и он видит каждого, кто проходит контроль и идёт внутрь, обалдело рассматривая всё вокруг — типичная, но очень забавная реакция.       Парочка пуговиц с начала воротника отстёгнуто, пиджак висит свободно, а не стягивает торс, держа ткань лишь на пуговичке, а брюки и туфли чисты, да выглажены. Сегодня бьются рекорды по красоте и удовольствию. Чувствуется даже наслаждение, витающее в воздухе, запиваемое шампанским. Парочка известных людей идут в направлении Саске, тот потягивается за ещё одним глотком и проглатывает жидкое бурлящее удовольствие. Пищевод щекочет и колет, но Учиха приветливо улыбается, готовясь отвечать на вопросы. Хотя ищет того. Или хотя бы брата с девушкой. Но вечер только начался.       Прежде чем у Саске до конца упало настроение из-за назойливых вопрошающих и они его не съели живьём, он видит его, быстро и неожиданно зашедшего, как обычно прекрасного. На этот раз в ярко-жёлтой рубашке, с накинутым на плечах пиджаком и в выглаженных брюках. Издалека выглядит как настоящее солнце, поэтому у Учихи схватывает поперёк торса и дыхание на доли секунд прерывается, как и сердечный пульс, чтобы в следующую секунду с усиленным ритмом зайтись. Он невероятно прекрасен!..       Саске приходится откланяться от надоедливых посетителей, отчего те вмиг оказались расстроены, но это уже не имело значения, так как неспешным шагом он доходит до блондинистого гостя — его музы. Находит около портрета, который рисовал ночью. И прежде чем столкнуться лицом к лицу, Учиха внимательно наблюдает за реакцией издалека — сначала удивление, потом смущение — яркое и неограниченное, такое, что покрыло будто туман город его щёки и уши, а дальше улыбка. Саске срывается и в итоге подходит. — Она… удивила меня, — парень сверкает глазами и у Учихи из середины груди разливается медленно патока по телу, даже искренняя улыбка налезает на лицо, отчего человеку напротив становится совсем хорошо — улыбается во все тридцать два, аж шрамы на щеках искривляются, но делают его ещё более красивее. — Мужчина на портрете красив… — не сдерживаясь похихикивает, пытается всё равно успокоится, но не получается, даже машет руками в стороны от переизбытка чувств. Саске глотает образ напротив и боится забыть… и делает шаг. — Как вас зовут? — Учиха боится обжечься, но протягивает вперёд ладонь, намекая на рукопожатие. Ответ не заставляет ждать. — Наруто Узумаки, — и имя в подсознание выписывает раскалённым остриём — чтобы не затерялось среди остального, оно становится важным. — Приятно познакомится, Саске Учиха.

***

      Саске никогда не жалел, и не станет. Поэтому после той выставки получает прибыль от билетов, но и зудящую кожу ладони и плеча. Казалось то незначительно прощание прожгло в нём что-то большее, кроме сердца. Когда время уже перевалило за полночь и всё мероприятия утопало в прощальной еле слышной нежной мелодии с оставшимися посетителями — двумя парнями, яро шепчущихся перед какой-то из его картин, у Саске не оставалось ничего большего, кроме пожелать доброй ночи и удачи. А ответом на это послужил горящий голубой огонь в глубине радужки другого и лёгкое, почти невесомое касание плеча. Улыбка.       Они болтали целый вечер, над каждой картиной стояли и обсуждали её — разбирали по полочкам. Как же было приятно слышать тихий голос чужих рассуждений, мысли о таком, что ему было невидно своим глазом, хоть он и был автором. Они смеялись добродушно и Саске казалось, что у него точно где-то расплылась часть мозга, отвечающая за рациональное мышление, потому что при мысли о случайных касаниях или голосе другого — душа буквально сама растекается от компота счастья, который Учиха влил внутрь при первом шаге.       Если бы Итачи вдруг узнал насколько погряз в порочность его брат, то он бы отвёз его к гадалке или священнику — помочь искоренить эту «грязь», в которой он купается. Отец бы его сразу отвёл в психушку — не смирился с его работой, с ориентацией и подавно. Может быть брат просто со временем понял и принял, он никогда плохо не относился к геям. Да и разве сам Саске был таким? Не хотелось признавать, но ему полюбился только один человек, стоит тогда уж делить вообще на пол? Саске не хочет и не будет, ища его попутно в любой из социальных сетей.       Находит. Долго мнётся, чтобы написать — проверяет открытую музыку и видеозаписи — там куча незнакомых фильмов, которые его не интересуют. Но потом переборов себя пишет ему глупое «Здравствуй! Не хочешь встретится, попить кофе у меня?». А потом откидывает под подушку телефон, как будто Саске влюблённый глупый подросток, а не мужчина. Поджимает вмиг заледеневшие пальцы на руках и ногах и отходит на кухню сделать кофе.       Ожидание съедает, не прибавляет сил или вдохновения, поэтому Учиха проходит в гостиную с кухни и падает сразу на диван, смотря в центр на разворошенный круг предметов — несколько незавершённых рисунков на полотнах в углу, мольберт, разбросанная краска — тюбики, баночки, как и кисточки. Всё лежит в хаосе и беспорядке в центре комнаты, но это не сильно волнует. Возможно, предвкушение бы пробудило в нём идею что-то нарисовать, хотя всё, что появилось — нервозность, капля раздражения и дрожание пальцев. Кофе едва не разлился на постельное бельё, поэтому от греха подальше Учиха ставит его на столик и ищет какие-нибудь шмотки наверх, чтобы не мёрзнуть. Телефон молчит.       Саске успевает выпить две кружки, пожалеть о своём решении, четвертовать себя морально и впасть в дикое раздражение от самого себя. Наруто мало рассказал о себе, хоть и был поражён его искусством, но он не обязан был проникнуться самим Саске — это расстраивает, поэтому Учиха вытаскивает мобильник и готовится удалить сообщение, терзавшее его душу и наполняющее разочарованием и агрессией, как останавливается на половине пути. « — Я буду за! Когда? ;>» — в ответ в диалоговом окне, спустя минуту как он написал первым.       Саске корит себя за невнимательность, которая обычно не присуща Учихам и вмиг радуется — улыбается, скрытыми в складках кофты руками накрывает лицо и просто ужасно краснеет. Влюблённый идиот. Вот это просто новинка в клане Учиха. Он просто отдельный какой-то индивид, если бы не схожесть с родителями, то по поведению и поступкам он мог бы быть подкидышем.       Что ты со мной творишь, чёртов Узумаки Наруто?

***

             Неделя тянется тяжело и дико, потому что Учиха даже решается кроме того, чтобы рисовать картины днями напролёт, ещё и переписываться с его новым знакомым, так как не может удержаться от любопытства. И как итог, он получает ужасно гиперактивную натуру, которая даже сама ему пишет и не боится ничего, кроме своего первого предложения обращаться на ты и как друзья. Да, как друзья.       Он не может не разговаривать с ним, и спустя несколько часов, когда Саске неотрывно переписывается с блондином, тот выливает всю подноготную, потому что увидел его ещё и случайно, друзья указали однажды на плакат о набирающем популярность художнике и он ходил просил у каждого в долг, чтобы узнать о нём. Это так сильно польстило, что Саске даже вырвался сказать, что может дать ему бесплатное место на каждый проход на его выставку. Узумаки был настолько воодушевлён этой идеей, что не отвечал несколько минут, отчего Учиха забеспокоился, что он сделал что-то не то, но куча смайликов доказали обратное. Он использовал их постоянно.       Не мог прожить без них. Обычно каждое предложение было вместе с ними, лишь фотографии, где он постоянно околачивался с друзьями, ограничивались только этим. Ну и голосовые, в которых он без остановки что-то говорил. В сообщениях он будто раскрепостился и показал себя настоящего — открытого миру, доброго и постоянно счастливого. У самого Саске сердце сжималось от того, с каким упорством и интересом с ним общались. У него не было проблем с друзьями, скорее он сам отталкивал людей, может они просто не понимали его, хотя из тех крох людей, которые раскиданы по миру и общаются с ним, никто не жаловался на его скрытую натуру. « — Что делаешь? Я сейчас в центре, тут столько музыкантов! А ты какую любишь музыку? Если ты скажешь классика, то я не удивлюсь ;))» — Саске усмехнулся и убавил огонь на плите, но незамедлительно ответил. « — Варю кофе, думаю о том, что буду делать вечером. Мне очень нравится джаз, но и классику я тоже люблю. Ты что-то имеешь против?» — Саске бы добавил ещё и какой-нибудь смайлик, но выбирал так долго, что решил уже бросить эту затею и отправил как есть, помешивая уже в стакане напиток, который он вылил из турки.       Казалось, будто они общаются уже несколько лет, а не дней, насколько был открыт с обоих сторон разговор. Не было дискомфорта, хотя некоторые моменты так и отдавали пошлостью, которые Учиха старался игнорировать, потому что чёртов Узумаки Наруто был горячим и красивым. Божественно. Но это не повод. Вообще ни на что. « — Я так и думал ;(( Люблю рок, а ещё джаз! В этом мы похожи! Послушай, что играют, я отправил гс. И вообще, если ты за эти несколько секунд не придумал никаких планов, то иди ко мне, тут такие чудесные люди и песни! Я буду ждать! встретимся около аптеки в центре, а там дальше вместе дойдём» — Саске поперхнулся, потому что даже не нашёл что ответить, кроме «Буду через пятнадцать минут».       Возможно, Бог есть, и фантазии исполняются, потому что гулять с парнем, который тебе нравится — предел мечтаний. И не только девушки. Как только Саске получил новость, посидел несколько минут в неком трансе от реальности, силясь понять, что это — правда. И спешно начал собираться.       Господи, какого чёрта ты такое творишь со мной, Узумаки?

***

      Город утонул в ночи. Словно на него надели чернильную раковину, куда не проступает солнце, которая освещает людям-муравьишкам путь крошечными камешками-звёздами и бриллиантом-луной. Волшебное ощущение. И атмосфера будто за несколько часов вечера, когда город утопал в солнечных лучах, она изменилась до неузнаваемости. Саске любил такое, своя эстетика и привлекательность, а ещё на удивление приятная погода шла плюсом к этому.       Пока он бежал до центра, мимо него шли не спеша парочки и одинокие люди, они словно бабочки, которые летели на свет ночного города, гуляли и наслаждались остатками уходящего вечера. Учиха и сам не мог не почувствовать насколько легче становилось дышать на улице и как темнота изменяла людей, даже его самого.       Сердце заходилось диким ритмом, когда он наконец остановился и дал отдышаться себе. Около того места было много разношёрстного народа: все гуляли и наслаждались вечером. Стукнула мысль, что с ним играли и это всё была шутка, от которой он чуть не задохнулся, потому дыхание не восстанавливалось. А что если?..       Учиха неожиданно увидел блеснувшую в свете огней фонарей и вывесок золотую копну волос, которая тут же исчезла. А потом в следующую секунду встретился с глазами. Оказался в плену голубых глаз, таких же, как и прежде, таких же прекрасных. От сердца отлегло, но его охватил настоящий мандраж от того, насколько Наруто близко, рядом. Что они за пределами официальной строгости тех выставок, они в толпе, где каждому всё равно, где у каждого своё сердце и мысли, любовь.       Буквально за доли секунд Наруто схватил его за руку, когда он оказался слишком вплотную к нему, и, поглядев на Учиху пару секунд, улыбнулся, и потащил Саске на буксире.       Учиха был в шоке от встречного напора, но и потому, что его холодную ладонь сцепили горячие загорелые — он ещё в первый раз заметил вкусный бронзовый цвет кожи — мозолистые пальцы, которые контрастировали с его бледностью сильно. Но… выглядело это так превосходно, что даже казалось, что так и надо, так естественно.       Они шли быстрым шагом, едва ли не бежали, а Саске еле слышал, что без умолку говорил блондин, потому что люди рядом шумели, машины ездили, а зазывалы приглашали посетить магазин сувениров и кафешки. Он находил в суете тоже какую-то организованность, поэтому сразу же погасил огонь раздражения от шума окружающих, ведь Наруто рядом с ним. Они сцеплены за руки. Близко.       Учиха зацеплял лишь какие-то обрывки фраз о том, что впереди весело и интересно, и ему, как ценителю искусства, понравится.       И не прогадал, понравилось. Около группы музыкантов набежало немало народу, поэтому Наруто лишь на своём природном любопытстве и обаятельности просил уступить им дорогу, чтобы они почти близко к сцене. Учиха едва не потопило от этих созвездиям в небе, потому что небо было наполнено блестящими белыми точками; голоса, отражающегося от стен высоких величественных зданий, и теплоты руки блондина. Саске медленно тонул в новых ощущениях, горячих и сладких.       Свет терялся в волосах солиста, а группа отбрасывала на стены собственные тени. Тени величия. Вечер будто перерос в какой-то невиданный, невозможно волшебный. Такой, которого никогда не было у него, тем более за руку с Солнцем. Струны прогибались под уверенными пальцами, что Саске не мог оторвать взгляд от того, как из инструмента отходит новая мелодия — песень сменилась, Учиха даже не мог заметить когда, но смог услышать знакомые слова.       Парень пел о том, что ненависть когда-то кончится, люди махали руками и слышались даже слаженный голос толпы, который вторил словам песни. Саске прикрыл глаза и словно оказался на воде — среди какого-то необъятного океана, где окружающие — волны и вода, солнечный диск — Наруто, освещающий ему дорогу в будущее от гнетущего прошлого и держащий его за ладонь, чтобы не потеряться, чтобы быть вместе. Ему хочется в это верить.       Музыка — искусство, которое засело так же плотно в Учиху, как и рисование когда-то давно, и из неё Саске не вытянешь, также и наоборот. Он чувствовал фибрами души, как сильный голос отражался от стен зданий, словно завывая ещё людей, как сирена моряков. И всё больше народу подходило, но чувствовал себя будто он один в мире. Наедине с музыкой, теплом момента и нежным треплющем ветром волосы.       Мелодия пробирает Учиху до костей, песня будто живёт собственной жизнью. Качается от тембра парня, отбрасываемая тенями и жизнями людей, в которых она проникала. Сквозь движения тела по крови внутрь сердца. Наполняясь искренностью и чистотой. Саске решил поддаться моменту, это могло быть один раз. Пускай адреналин будет зашкаливать. И движения станут нагими, он не будет стесняться. Наруто увидит.       Учиха зажмурил глаза, сначала тихо, а потом приняв ритм новой мелодии подтянулся за остальными — запел. Закричал, потому что хор толпы был разноголосым, но единым. С разными желаниями и чувствами они показывали, что песня им родна, задевает их, раскрепощает, открывает. И Саске поддался моменту.       Вытаскивает руку из хватки, а потом переплетает поддающиеся чужие пальцы и сжимает.       Испугался, поэтому проигнорировал сразу же повёрнутую голову в его сторону, чтобы Наруто не увидел облицовывающего румянца — такое с ним впервые, не думалось как-то, что такое с ним случится вообще. Но он решил не упускать момента, хотя неимоверно сильно боялся — отказа, неодобрения. Но ночь наполнилась новым ритмом жизни, единой песней и соединилась организмом с миллионами людей.       На лице румянец, но поднятые руки вверх под заводную мелодию будто доказывают им обоим что-то важное, что незначительно этой ночью для всех, но значимо лишь для двоих. Таких разных, но одновременно схожих. До боли.       Холодный ветер лижет кожу, пробирает морозец по телу, но Учиха не чувствует — всей толпой кричит знакомую песню и ощущает, как горло постепенно начинает першить, а на лицо наконец-то за последние года налезает улыбка настоящая.       Щёки пылают красным от взволнованности, адреналина и вырвавшихся чувств: от слияния с толпой и единства с одним человеком — они вместе, буквально скреплены руками и оба поют в унисон. В груди разгорается костёрище из чувств. Саске даже может видеть как вместе со знакомыми строками на огне сгорают старые боли, заживают магическим образом раны и рождается что-то новое — чистое, богатое, искреннее и живое.       Певец кричит о том, что это песня предпоследняя в их общей ночи, в ночи сотни сердец и стольких же жизней. Вокруг нет места даже дыхнуть спокойно, потому что рядом народу столько, будто они на концерте, поэтому Саске приходится прижиматься к Наруто грудью, что в ответ делает и блондин, не отпуская руку.       И в эту секунду Учиха делает ошибку: смотрит не куда угодно, а в глаза — синющее море, в темноте они кажутся словно звёздное небо с тайного рисунка, который он никогда не выложит в свет.       Синющие, в отблесках света от фонарей и ламп, кажутся такими захватывающими, как будто с ларцами тайн-звёзд в далёкой галактике. Они внимательно смотрят в ответ, а губы раскрываются, показывая зубы. Саске кажется, что он имеет вид не меньше чем ангела, спустившегося с небес, потому что мир вокруг них замирает и оба не чувствуют посторонних глаз и льющуюся музыку. Тишина. Купол. Кокон. Секунда — и оба нагибают головы, чтобы быть ближе.       В глазах ни капли сомнения, между ними миллиметры, ощущается даже дыхание на губах. Оба увлечены, чувствую уединение и спокойствие, закрывают глаза… — Чёрт! — Наруто валится на Саске, а тот его ловит, держит за плечи, пытаясь отойти от шока и смешанного коктейля в середине груди. Непонимание, адреналин, счастье, безумство, разочарование. — Тупой идиот меня толкнул. Прости, Саске… — теплота с ладони Саске уходит в быстрые мгновения, поэтому пальцы быстро начинают леденеть, пока Наруто весь красный — в темноте не увидеть, но он сам не менее смущён и зол, поэтому уверен в такой же реакции — ворошит пальцами пряди, неловко на грани слышимости смеясь, лишь по губам понимает. Музыка продолжает греметь. — Пошли отсюда? Не люблю прощания, — Саске разворачивается от исполнителя и уходит первый, так как не может сдержать жгучего разочарования от разорванного момента, идеального, такого дорогого. Ощущение, будто что-то внутри сломали, отчего злость заставляет скрежетать зубами, и дорогу уступают, уже только завидя лицо Учихи.       Наруто вмиг сообразил, что делать, поэтому зацепился за рукав кофты друга, чтобы не потерять того в толпе. Саске удивляется такому манёвру, но идёт дальше, таща блондина через толпу на буксире. Только бы не потерялся. Момент оборван, но вечер не закончен.       Когда они выбираются из толпы и уходят чуть дальше от огромного столпотворения, то Учиха наконец-то расслабляется и заставляет перестать себя злиться, поэтому Наруто тут же равняется рядом и смотрит грустно, отчего космос в глазах сменяется хмурым морем в непогоду — волнующимся, печальным, и глубоким синим. Пухлая нетронутая губа закушена, а весь он выглядит поникшим, почему Саске останавливается и смотрит на него. Молчание затягивается, у него у самого в душе сумбур, даже не знает, что сказать или предложить. Слишком неловко, непонятно. — Хочешь… я покажу тебе видео с котятами, которых я люблю?.. Или нет, хочешь мы дойдём до них пешком в, — смотрит на телефон, — ровно полночь до них? Они находятся не так далеко, но я их подкармливаю и вот… — Наруто трёт башку и невнятно бубнит, смотрит по сторонам, лишь бы не встречаться взглядом с Саске, а тот даже не знает, что сказать, потому что определённо согласен на всё, что может предложить этот парень.       Саске кладёт ему руку на плечо и прижимает к себе — не знает, что творит, не знает кого пытается успокоить больше: себя или Наруто, но они оба стоят так посреди безлюдной улицы, далеко от центра и обнимаются. И у обоих сердца стучат чуть ли не в унисон, и дыхание даже выравнивается. Оба смущены до боли, но Узумаки оборачивает вокруг талии руки и Учиху это согревает. Чувствует нечто большее, чем просто нужность, ощущает как на глаза чуть ли не слёзы наворачиваются и хочется прошептать: «Люблю», но вместо этого шепчет на ухо Наруто: — Как согреемся, пойдём на них смотреть. Я за. — А потом прижимается виском к блондинистой голове.

***

      Саске точно знает, что эта лучшая ночь за его последнюю жизнь и за все следующие. Никогда он не был настолько счастлив и спокоен, как в момент хождения с Наруто за руку. У него даже сердце перехватывает несколько раз, колется, но он усиленно игнорирует это, так как в следующую секунду оно начинает биться быстрее. Мечты исполняются, но от их исполнения даже зарабатывается тахикардия. Но лучше вместе с ней, чем без него.       Они стоят долго на улице под оранжевым светом фонаря, пока деревья отбрасывают на асфальт причудливую тень кроны листьев. Учиха не знает даже куда деться морально: то ли проникнуться, хотя куда больше. Он отдан в руки другого человека. Буквально говорит: делай что хочешь с его телом, но Наруто лишь бережно сжимает и дышит на правое ухо, боясь сделать неловкое движение. Но Саске не понимает, и не поймёт даже никогда насколько много он может вместить в себе любви и радости к другому человеку. Даже боится оступиться, чтобы ничего не испортить, ступает осторожно, но ему на это не менее трепетно отвечают, поэтому Учиха знает, что будет понят.       А сейчас идут по закоулкам и площадям, попутно говоря обо всём. Узумаки завладевает вниманием сразу и целиком, заставляя слушать и не отвлекаться, не может идти и молчать, поэтому скрашивает тишину дворов, мимо которых проходят. А Саске лишь иногда подталкивает, потому что заслушивается чужим голосом. И любуется идущим рядом парнем. Если он когда-нибудь согласился, то тот бы нарисовал с натуры портрет Наруто. Написал бы самый лучший, и никогда бы не показал миру, потому что боится делиться личным счастьем. Лучистым, тёплым и самым громким на свете, но таким… — Раз… два… пять! Мы на месте, вон в том закутке они должны были оставаться. Идём? — Наруто нервничает, но улыбается, даже не только губами, но и всем своим существом, отчего на секунду брюнета прям пронзает этой невероятной аурой. Словно ты пьёшь горячий чай, а тот проникает внутрь, в каждую клеточку организма, и ты наполняешься сам этим невероятным горящим, словно незатухающая лампочка, состоянием. Этот свет…       Саске попутно включает фонарик на телефоне, пока идёт вместе с Наруто вглубь. В темноте Учиху пронзает на доли секунд неприятным ощущением, потому что этот тупичок выглядит совсем некомфортным, противным, холодным и колючим — неприятным. Каким он был до Узумаки… после смерти матери. — Я буду верить, что остальных малышей забрали остальные добрые люди, — и блондин всем телом и сгибается над полу-мокрой коробкой, откуда потом достаёт с наливающейся влагой на глазах серого котёнка, которого держит в руках, в двух скрещенных ладошках, пока Учиха смотрит на него и держит фонарик в руке. — Я… так хочу его забрать, он не должен тут жить.       У Саске срываются последние тормоза, поэтому он проглатывает ком боли, потому что от состояния другого человека у самого будто что-то останавливается, перегорает и умирает. Он даже не слышит самого себя, когда обхватывает ладошкой бронзовые сильные руки, будто поддерживает, и говорит тихо: — Возьму его. Обещаю. — Блондин шокировано моргает, потому что зажатый телефон в другой руке у Саске начинает светить прямо тому в лицо, освещая, но за доли секунд у Наруто просто промелькивает сотни слов и мыслей на лице, но остаётся лишь одна и несколько тысяч невысказанных отблесков в глазах. Узумаки шепчет тихо: — Спасибо… Спасибо тебе, — встаёт на цыпочки и как девчонка целует в щёку. А потом быстро разворачивается и уходит, добавляя: — нам в одну сторону домой, пошли? Нам ещё котику еды покупать.       Саске в шоке гладит щёку и даже понимает, что то место будто горит огнём. И сам он весь краснеет ужасно, потому что понимает будто абсолютно всё, но и ничего одновременно. Но замечает лишь в ответ у Наруто краснеющие уши и удаляющуюся фигуру. Поэтому выключает свет и идёт спешно вперёд, догонять.

      ***

— А как ты его назовёшь? Господи, только не Моцарт или Бах, Учиха, я буду в тебе и твоей фантазии разочарован! — котёнок в ответ, будто подтверждая слова Наруто, мяукает. — Даже Кот со мной согласен. — Некоме, — и Саске позволяет себе тыкнуть в глубокие борозды шрамов Наруто, на что тот сначала улыбается, а потом удивлённо улыбается, позволяя показаться на бронзовых щеках очередному румянцу. — Это будет напоминать мне о тебе.       Саске не понимает ничего, и это даже не потому, что в комнате темно. Он даже побоялся включать свет, так как боится что-то открыть для себя, разобраться во всём, что произошло или то, что чувствует.       В душе буря, настоящий смерч из вопросов и мыслей. Холодные ладони охлаждают краснющее лицо, потому что тот не может не воспроизводить в памяти те близкие минуты, когда они были вместе. Как их руки весь вечер были сцеплены, и жар, словно от раскалённого асфальта. Жарко, но тепло.       И это дыхание на двоих, ему хочется верить, что в одном ритме, когда они были так близки на своеобразном концерте. Он даже не слышал музыку, лишь видел это глубокое ночное небо перед собой — глаза будто что-то нереальное и невозможное. Невозможно красивое.       И смазанный, пылающий до сих пор, наивный и детский поцелуй. Незначительное действие, но снёсшее в душе сразу же все адекватные и нормальные мысли-стены, будто приоткрыл в душе какую-то дверь, запертую ранее на сто замков и огромный дубовый засов. За рёбрами жжётся, если это счастье в своём первозданном виде, то он готов его принять.       Если бы Учиха курил, то от его лёгких бы не осталось ничего бы к возрасту, в котором он сейчас. И если бы он сейчас взял сигарету в рот, то это точно было бы для того, чтобы с дымом расставить всё по полочкам. Но на все банки-эмоции, впечатления и моменты не хватило бы места. И дыма нет, потому что не курит, зато маленький, буквально с ладошку комочек неуклюже взбирается по ноге и устраивается на животе, начиная урчать, скрутившись в улиточку. У Саске буквально не хватает его крошечного тела на всю любовь, которую он чувствует не только к блондинистой гиперактивности, но и к малышу-котику. Большая ответственность. Ещё одна.       Кот засыпает за несколько минут, поэтому лежит серым комочком на чёрных одеждах Саске и оттеняет его, будто олицетворяя своим телом счастье, которое начинает просыпать и обживаться в его мозгу. Вместо гистамина, мелатонина и норадреналина появляются дофамин, эндорфин и серотонин. Отряд из трёх компонентов, которые заставляют его несмело улыбаться другому человеку и чувствовать что-то более, чем печаль и злость.       Саске настолько странно себя понимает после богатого на всё что можно вечера, что даже сам не замечает как набирает в контактах номер брата и звонит ему. Потому что он ощущает себя маленьким ребёнком, не способным противостоять прибившим его обстоятельствам. И весьма хороших. Просто так как никогда ранее не чувствовал этого? — Саске? Да? Что случилось? — в трубке женский сонный голос, и совсем не похоже на тот, который ожидал услышать Учиха, поэтому мгновенно всё спокойствие снимает как рукой и тело напрягается, так как трубку взяла Ино, а не Итачи, значит случилось что-то плохое. — Саске, ты где? Это шутка? У тебя что-то произошло? На часах три часа утра, Учиха, не молчи! — и отмирает при крике. — Что с братом? Я не против, что ты взяла, просто… я звонил ему, а не тебе. — Саске непонимающе смотрит на дисплей телефона, который выдаёт точные три часа утра. Сидит в полном, ещё большем непонимании. Боже, они что, с Узумаки проходили больше шести часов вместе?.. — Итачи на вызове, телефон дома остался. Опять срочное дело, ты же знаешь, с чем он имеет дело, — зевок в трубку, отчего сам Учиха даже не сдерживается, бездумно наблюдая за расходящимися солнечными лучами с балкона на его стены. И вправду, стало в разы светлее, светает. — Почему ты звонишь так рано? — Я… — он только сейчас понимает, что таким бы не смог поделиться с братом, не говоря уже о его девушке. И что ему сказать? Молчать в трубку, так как ему вскружила голову влюблённость? — Ты сказал всё вслух, — Саске замирает. Ему надо срочно поспать, его учиховская маска трескается, он точно выглядит слабаком и дураком. В груди начинает разрастаться лоза с шипами, оплетая его лёгкие, сдерживая порывы вздохнуть. — Успокойся, иначе задохнёшься, — голос мягкий, но строгий. Не начавшаяся истерика обрубается на корню, так как парень берёт себя в руки. — Примешь гостей? Я подъеду минут через сорок. С тебя кофе, — звонок обрывается и Учиха мысленно себя четвертует, потому что он наживает себе проблем с молниеносной скоростью.       А маленький Некоме сопит, наслаждаясь новым домом, новой семьёй.

***

      Когда приезжает Ино, время переваливает за половину пятого, а Саске сидит и рисует. На холсте пока непонятные наброски и начальные мазки краски, идущие поверх. Яркий свет заливает всю квартиру Учихи золотом, поэтому когда девушка открывает ключами дверь и спешно залетает внутрь, то даже на несколько секунд стоит от накрывших несравненных ни с чем чувств, потому что куда она попала — совершенно иной мир, в котором своя атмосфера, сразу же обволакивающая вокруг. Эстетика предметов отбрасывающих тень и горящий златом блеск солнечных лучей. И Учиха, утопающий в красно-жёлтом свете, словно окунутый в сладкий и насыщенный мёд медного оттенка, был будто не от мира сего — идеально спокойным, несравненно прекрасным и идеальным. Черты Учих, которые её и зацепили, все они в роду были просто неотразимыми. — Кофе находится на кухне, кофеварка знаешь где стоит. Выбирай на свой вкус и проходи, садись передо мной, — Саске удивительно расслаблен, даже лёгкие движения кисти чёткие, ровные, без лишних движений и содроганий. Парень поражается даже сам себе, как ему удаётся сохранить свою маску. Тем более понимая, как его чуть не схватила одышка на ровном месте, лишь потому, что он утратил от какого-то Наруто Узумаки нормально мыслящую голову и трезвый взгляд.       Влюблённость — жадная вещь, забирает целиком тебя, не давая миру даже хоть чуточку рациональности. Поглощает целиком, съедают её гормоны-приспешники тело, превращая голову в кашу, которую по всем тарелкам не разложишь — не хватает.       Ино хмыкает и шурша одеждами проходит внутрь другой комнаты и Саске уже слышит как работает кофемашина. Он даже может угадать, какой кофе она возьмёт и с какими словами зайдёт, но в тишине проходят минуты, и ничего не меняется.       Только когда Учиха разгибается и тело ломко хрустит застоявшимися конечностями, Ино заходит в зал и садится прямо перед мольбертом, и её также задевает солнце. Блондинистые волосы отдают в лучах ярким блеском, словно фонарь на снежном сугробе, когда миллион снежинок мерцают и взгляд даже невозможно отвести от подарка природы. — Всех брюнетов тянет к блондинам, словно солнце и луна, словно свет и тьма, — Ино уверенно сидит прямо, даже кажется будто у неё королевская осанка, потому что она выглядит поистине красиво, и это только со стороны эстетики, отмечает Саске. На холсте появляются намёки на человеческое тело. — В этом с братом мы похожи, нашли своё счастье. — Учиха старается по минимум двигаться, так как на до неудобного сведённых коленях спит кот, но старается одновременно говорить и рисовать. Он чувствует ответственность за всё, что его окружает. — Но что с этим делать? Как бороться? — Если он, — она смотрит с ухмылкой без злого умысла и по дёрнувшемуся не вовремя телу Учихи понимает всё с точностью, — заглядывается на такую хмурую тучу, как ты, — Саске поднимает бровь в удивлении, с немым вопросом, не озвученным. «Серьёзно?». — То ненужно и сражаться, нужно лишь поговорить, ртом, — девушка указывает пальцем на губы, а Учиха едва не создаёт дырку на полотне от злости, — «будто и так непонятно» — но выливает на вспыхнувшее раздражение ушат воды, поэтому откладывает ненужный предмет и берёт другой. — Я в своё время была точно такой же, как ты, — яркая медовая краска выдавилась на палитру, Саске размазал её и взял немного на кисточку, чтобы уверенными мазками начать наносить поверх графитных линий. — В брата имеешь в виду была влюблена? — Учиха сосредоточен, старается сдерживать всё множество вопросов и получить ответы из рассказа подруги. У Саске в голове разрастается головная боль, но та постепенно будто рассасывается, утекает как волосы сквозь пальцы, когда он покрывает краской миллиметр за миллиметр девственно чистые участки. Процесс его успокаивает. — И это тоже. Но я также думала о том, что мне нужно идти на таран сквозь трудности, чтобы заполучить его внимание, — если Учиха и удивляется, то остаётся с отрешённым и сдержанным выражением лица.       Итачи был удивительным человеком, и не только для младшего брата, для всех: и родителей, и учителей, и друзей. Он был таким идолом, которого всегда приводят в пример и ставят в идеал, к которому нужно было стремится. И тот оправдывал такое мнение. Но только тому этого было совершенно не надо, поэтому в какой-то момент они отдалились, пока Саске не понял, что чувствовал брат.       Вот тогда и появилась Яманака. Она оказалась хорошей девушкой, прекрасной, но несомненно идущая в контраст с братом. Но их союз был нежен и строг, пылок и страстен. Они будто дополняли друг друга, словно нашли под друг друга свои ключи для нутра, как паззл, выявившие половинку. И тогда, в самый первый раз и не последний, до прошлых нескольких дней, почувствовал брошенным и покинутым.       Брат был насколько близок, настолько и далёк.       Но сам Учиха лишь со временем понял, что ревность отношений не стоит, поэтому отпустил это жгучее чувство, ходя таинственным и холодным, пока не решил однажды выставить в свет свои картины, написать первую. — Но он был не такой… Любовь слепа, поэтому пока не поймёшь и не примешь её до последних капель и крох в себе, ты не поймёшь, что чувствует другой. С долгими размышлениями и десять пачек сигарет, — о таком она никогда не упоминала, поэтому это стало каким-то неожиданным сюрпризом, неприятным. «А бра…», — это будет наша тайна, — она посмотрела глубоко и с просящим доверием. — Итачи не знает и не должен, потому что я завязала и никогда больше не вернусь к этому. Так вот… Я заварю ещё кружку, — портрет был наполовину закончен, поэтому я смотрел со стороны на него и он казался мне чуждым, потому что это не моё золото с голубыми глазами. Моё мужского пола и с длинными полосами, словно у кота усы, рубцами на лице. А она была Итачи.       Машинка оповестила Саске о том, что напиток готовится успешно, а поднявшееся над горизонтом солнце, которое добавило в безупречно лазурное небо тёмно-пурпурный розовый, вмешанный в одинокие плывущие облачка, что время ближе шести утра. Учиха оторвался от созерцания природы — пейзажи он обожал, они были его темой любимой — и погладил кота, засунув прежде кисточку в карман фартука. Питомец фыркнул и развалился ещё сильнее, буквально потягиваясь, отчего его пришлось Саске брать на ладошки и держать, лишь бы он никуда не упал. — О, боги, как мило, — девушка возникла неожиданно, отчего брюнет здраво дёрнулся от испуга, и волосы по бокам всколыхнулись. — Натуры у Учих всегда такие нежные, мягкие, только из-за каких-то личных аспектов вы не всякому их показываете. Всё же никогда не видела более чувственных людей, вы удивительны, — Саске внимательно следил за её движениями и тем, как она делает глотки. Всё же Яманака была особенной, под стать его брату, потому что сама была не одарена талантом видеть других. — Позволишь? — художник буквально от сердца оторвал пушистый сопящий комочек и бережно передал в маленькие бледные ладошки. «А у Наруто загорелые и мозолистые, большие». — Это от него? — Учиха кивнул.       Девушка, аккуратно держа у сердца животинку, скоро присела на стул, сделав глоток и поставив кружку на пол, уже обеими руками кладя котёнка на колени, погладила. Тот даже замурчал, от чего Саске отвернулся, достал кисть и заново обмазал её в краске. «Предатель, даже ты ушёл от меня». — Той мысли я достигла сама только спустя долгое время и опыт. В тот вечер мы столкнулись оба под проливным дождём посреди дороги. Были мокрые до нитки, смешные до боли, только тогда меня прострелила мысль: я его люблю. Это был контрольный в голову, больную мыслями всё то время, — она засмеялась и её высокий длинный хвост из волос зашатался из стороны в сторону. Окунаясь в воспоминания, девушка улыбалась, отчего Саске ярче обвёл её губы красным на рисунке, добавляя на него акцента. — И я сделала первый шаг! Я поцеловала его на пустынной улице под ливнем, как в настоящих фильмах. Моя девичья душа была просто в экстазе! — смех снова заполнил тишину, которая даже не казалась натянутой, наоборот — нужной. — И знаешь, — бледно-голубые глаза столкнулись с чёрными омутами Учихи, когда она сделала паузу. — Он ответил.       Саске не мог не восхищаться историей, которую ему поведали. Учиховские маски подавляют много эмоций, иначе бы даже клан не был таким особенным, поэтому парень лишь внутренне усмехнулся, что узнал что-то личное и такое важное о его родственнике, самом ближнем. Учиха хотел также. Может быть не так по-девчачьи, но также искренне и чувственно.       Квартиру наполнила уютная тишина, поэтому Саске отдался разрешению внутреннему конфликту-клубку, словно созданному из змей, которые его разум отравляли, заставляли открываться, быть иным. Это пугало Учиху, но тот должен был принять такие вещи, которые смогли разгореться из двух палок и трёх встреч в галерее. — Знаешь, — девушка удивлённо подняла голову, даже немного испугавшись, будто тоже пребывала где-то далеко за этой комнатой. — Сколько ты была влюблена в него? Любви все возрасты покорны, но дело даже не в этом. Не смотри на меня так, я не педофил, дослушай, — Ино похихикала, а Учиха раздражённо цыкнул. — Связь между людьми строится годами, хотя бы месяцами. Имеет ли быть вообще место быть таким чувствам, когда прошло не больше недели? Может это просто помешательство, — художник рьяно окрашивал задний фон, когда-то давно он над ним трудился очень долгое время, ему всё они не давались, не хотели строится. А сейчас были просто великолепными, даже приторно хорошими.       Черту как «идеальность» Саске перенял от брата, но только в искусстве. Хоть что-то такое в нём, таком неидеальном. — Что не говори, но такое сильное чувство не строится за несколько дней, как ни крути, — Ино тяжело выдохнула, не переставая поглаживать кошачью шёрстку. Саске же горько хмыкнул, и ухмыльнулся — а как же ещё, едва ли ему мог выпасть такой шанс. — Но послушай-ка, я редко ошибаюсь, хотя человек. И буду самоуверенна, но твою манеру поведения, взгляды, касания, голос, слова — не спутать. — Ты видишь меня едва ли больше часа, хочешь сказать, что всё это поняла по моему лицу? Тем более за такое время? Удивлён, — он скептично фыркнул, она может и приоткрывает двери в души Учих, но не за несколько же минут, тем более с его непроницаемым выражением. — Если ты помнишь, мой дорогой, — Яманака вздёрнула голову, смотря в другую от него сторону, — я заканчивала психфак, поэтому уж точно смогу разобраться в людях побольше твоего, — тут уже время самому парню цыкать и не смотреть в другую сторону, помимо своего рисунка. — Ты точно уверен, что не видел его раньше? Ты же с ним заговорил на последней выставке? — и тогда у Саске появились две мысли, и включились они словно лампочки, поэтому он вставил слово первый, прежде чем продолжила блондинка. — А почему вас с братом не было? Я давал вам пригласительные, — вот тут его кольнула обида, про него снова забыли, хотя он говорил, что для него это важно. Да и сам он хорош: позвал их, но забыл о них, сразу же переключившись на другого человека. — Мы тут говорим о тебе, а не о ком-то другом, давай продолжим обсуждать тебя, — и щёки заалели. «Всё ясно с вами». — Если захочешь, спроси сам у Итачи. Ну так что? — Я его видел на каждой выставке, кроме самой первой. Два года назад состоялась моя самая первая, и его там я не видел. А даже если и увидел, то не так сильно уделил внимания, потому что была большая огласка, все были восхищены. Я был поражён столь огромному наплыву посетителей, поэтому не припомню всех. Но вот в остальные… — Саске заложил за ухо кисть, марая волосы алой краской, Яманака удивлённо ответила на взгляд, которым её наградил Саске, переместившийся на балкон, и на несколько долгих секунд замолчал. — Был на каждой? — не выдержала, слишком долго томил. — Не просто на каждой, он словно находил ту самую картину, над которой я долго убивался — старался, извращался, применял некоторые приёмы или… долго обдумывал. Некоторые картины, не сказать, что большая часть, но идёт от сердца. Тогда вырисовывает тот образ, который идёт из глубин, а вдохновение — совсем другое, разное понятие. Оно может и идёт из сущности, но изменяется под настроение, атмосферу. Каждая история — это рисунок, и наоборот. — Саске убрал за ухо висящую прядь у лица, но та снова выпала, поэтому он взял другой рукой кисточку и окунул её снова в палитру.       Ино удивлялась тонким натурам художников, писателей и людей, которые положили самого себя на искусство. Живопись, музыка — не так уж и важно, но их объединяло одно — тяга к совершенно иным благам, чем материальные во всех смыслах. Люди духовные, будто пришли от совершенно иного, нереального и нечеловеческого. — Я сталкивался с ним взглядом, тонул, влюблялся в него и каждый раз забывал, так как шаг я не делал, а он же — всякий раз. Я был дураком всё время, отрицая возможное… всё то, что могло осуществиться между нами, раньше. — Саске смотрел в любые стороны, бешенно бегая глазами, будто что-то ища. Наверное, всегда такой вывод лежал на поверхности, просто он был слеп, а его лишь подтолкнули. — Не бойся показаться… живым. Хотя бы перед собой. До конца. Даже если тебе трудно открыться мне. — Отпуская кота на пол, Яманака принесла полуростовое зеркало из спальни. — Чувства показать и доказать самому себе всегда нелегко, этому нужно время. Тебя никто не ограничивает, я буду здесь, а потом покажу тебе интересное гадание, — Учиха скривился будто от кислоты, — не корчи такую рожу. Будет интересно и кое-что докажет и тебе, и мне. И, может быть, ему.

***

      Саске не раз встречал себя в зеркале. Но раньше это было что?.. «Тень самого себя» — так сказал он однажды, даже посмеялся над таким умозаключением, а теперь даже и не было таких мыслей, потому что это не тот Саске Учиха, что был прежде. Тот был гадким отморозком, погрязшим в какой-то тьме, аж страшно думать о прошлом, будто боишься, что оно засосёт. Но то будто открещивалось от него и не возвращалось обратно, только иногда преподнося какие-то старые воспоминания и чувства. Не сказать, что плохие, но и не сказать, что хорошие: никакие, серые, но они тоже не доставляли удовольствия. А сейчас что-то поменялось. «Всё».       Теперь в зеркальной глади не было той пустоты чёрных глаз, словно пустых глазниц. Вместо этого появилось что-то кардинально новое, непохожее ни на что прежде. «Любовь». Так просто это не хотелось признавать. Понимать, что да, он влюбился, безоговорочно. Погряз в этом сладком киселе давно, просто никак не хотел всплывать и принимать его, глотать.       Но страшнее было сжать в кулак руку и поднести к сердцу, про себя громко и чётко сказать «Да, влюблён, — раз стук о грудь. — И ни в кого-то, а в самого Узумаки Наруто, — второй. — Настоящую гиперактивную занозу в заднем месте, которая ценит и уважает искусство чуть ли не сильнее, чем я, — третий. — В настоящего парня, — четвёртый, закрепляющий». И хмык в никуда, а взгляд в отражение себя самого, ни нового парня, ни старого, а в того самого Учиху Саске. С чёрными агатовыми глазами, светлой, нетронутой загаром кожей и ужасом на голове, который он привык называть «причёской». Тёмные волосы.       Возможно, это оказалось легче, чем он удумал, а никакого чудесного эффекта или видоизменений не произошло, но стало легче дышать? Такое не принимается так быстро и легко, поэтому он уверен, что получил в себе лишь первую галочку из миллиона следующих принятий себя, своей ориентации и любви.       Шаг сделан, а дорога проложена. Главное — идти по ней.

***

      Когда зеркало возвращается на законное место, то по помещению витает сильный запах благовоний. Саске иногда их жёг, находя в этом какой-то приятный процесс, доставляющий удовольствие. Ноздри затрепетали, улавливая знакомые нотки сладкой ванили, около холста горела палочка, а на кухне шебуршала Ино. «Жаль, что не Наруто». Когда в комнату завалился парень, то уже звучало радио и играл знакомый мотивчик джазовой композиции, а девушка под неё пританцовывала, ища что-то в шкафчиках. — Ино? — выныривая из недр шкафа, блондинка чуть не ударилась головой, а когда вывернула, то нахмурила брови и показала кулак. Саске опирался на косяк двери и наблюдал, как та убавила на минимум, что-то мурча напоследок под нос, а потом и совсем выключила радио. Учиха поджал губы — «Ну чего там молчать. Что она придумала». — Этот называет гадание по кофейной гуще, — тогда брюнет мог поклясться, что в жизни ничего страннее не слышал, поэтому тут же закатил глаза, и даже был уверен, что видел другую сторону, насколько глубок был его скепсис в возможной будущей процедуре. — Вообще-то, это тоже своеобразное искусство, поэтому не стоит так неуважительно реагировать, — Яманака не злилась, но всё равно продолжила объяснять. — Это мастерство подсознания, оно рисует нам ответы, рассказывает о том, что нас ждёт в будущем, отвечая на наш вопрос. Это на самом деле волшебство, даже можно сравнивать с сеансом у психолога! Но не хочу тебя сильно грузить, поэтому давай объясню как с этим работать, — на столе расположилась турка, ложка, белая чашка с блюдцем, кофе в зёрнах и кофемолка.       Саске был настроен достаточно скептично на всё это, поэтому не мог отказать себе хотя бы покривить душой, потому что магические предзнаменования, гороскопы и всё волшебная атрибутика — не больше, чем просто игра с человеческим разумом — это самовнушение всего лишь. Он не верил, объясняя себе таким образом всё.       Но мог появится также интересный опыт, если ему хотя бы расскажут что и как правильно использовать. Если это такое же творчество, как и остальное, что ему знакомо и любимо, то почему бы не попробовать тоже к этому примкнуть? Попробовать стоит, поэтому Яманака дождалась уверенного кивка и продолжила объяснять. — Ты будешь гадать не на события, а на чувства и собственные ощущения, ну и свой вопрос. Пока ты разбирался сам в себе, ты уже нашёл нужную волну, чтобы дёрнуть за струну души, поэтому сможешь и сейчас найти тот момент и важный вопрос, который хочешь узнать у самого себя. Дай себе несколько минут, пойми, что ты хочешь поднять из глубин своей сущности, — Ино незаметно села на стул в углу около стены и дальше не стала проявлять никакой активности, лишь тоже над чем-то задумалась. Учиха решил последовать совету.       В какой-то момент жизни, сам Саске был закрытой книгой даже для самого себя. Ему даже было чуждо собственное отражение, он боялся разбираться в собственных острых дебрях, которые сам взрастил в себе. После смерти матери был тяжёлый период, когда он пошёл наперекор всем и всему: и собственной семье, её остаткам, и даже на какой-то миг и себе. Поэтому в тот момент он решил взять год отгула перед тем как поступить в Академию, чтобы вступить в ряды первокурсников с настоящими и чистыми помыслами, не навязанными никем. И в тот момент он уже начал лгать себе, когда не мог честно посмотреть себе в глаза в отражении, оно было нечестным, как не гляди.       Спустя нескольких лет, когда поменялись взгляды, мировоззрение и лица рядом с собой, и он стал набирающим популярность художником, разобравшимся когда-то со своими кустарниками в душе. Вырвал их с корнями, жёстко, навсегда, без остатка, с опустошающей истерикой. Тогда он пообещал, что будет честен всегда перед собой. И так ли есть это сейчас? Когда рядом с ним находится человек, в которого он влюблён, это правда? Не лжёт ли он себе? — Вижу, ты знаешь вопрос, — Ино делала минимум движением, сидела за столом и лишь наблюдала за Учихой со спокойным интересом. Даже было относительно некомфортно, будто он маленький мальчик или лабораторная крыса, а не её друг, которому она помогает. — Твоя задача максимально проста, но только с одним отличием. Готовишь кофе себе и крутишь в голове только свой вопрос, никаких лишних мыслей. Молешь — думаешь, варишь — думаешь. Специй и ничего более я тебе не положила, потому что нельзя. А теперь в путь.       Зёрна пересыпались в кофемолку небольшой кучкой, меньше в несколько раз, чем он обычно накладывает, но ему и много не надо. Лишь на так называемый ритуал.       «Честен ли я с собой?».              Лезвия быстро превратили всё в труху, а запах после открытой крышки наполнял потихоньку кухню. Смешанная сладость ванили и горечь дорогого кофе выглядели как что-то невероятно приятное, поэтому язык ощутимо покалывало, чтобы уже попробовать на языке любимый напиток, не такой как из кофемашины — ручной работы, ритуальный в некотором роде.       «Честен ли я с собой?».       Три чайных ложки — Ино кивнула, подтверждая. В кофемолке даже не осталось порошка, глаз-алмаз настоящий. В турку вылилось примерно двести миллилитров, Учиха зажёг огонь на конфорке.       «Честен ли я с собой?». «Честен ли я с собой?».       Во время варение вопрос даже набил оскомину, хотя Учихе было важно узнать какой всё-таки ответ выдаст ему подсознание. Когда поднялась пенка, Саске выключил газ и снял с плиты, хватаясь за деревянную резную ручку.       «Честен ли я с собой?».       Переложил на подставку и решил подождать — настояться. Так готовил брат и в прошлом мать с отцом, а их движениям он доверял, поэтому и сам решил так сделать, прикрыв глаза на несколько минут. Сон овладевал потихоньку, но Учиха его настойчиво отгонял, тем более в организм сейчас выльется ещё доля кофеина — поднимет его на ноги ещё на несколько часов, пока будет продолжение головомойки.       «Честен ли я с собой?».       Очнулся Учиха от размышления из-за тычка в предплечья, Ино с лёгкой полуулыбкой глядела на него, и кивнула. Саске понял, что делать. Глаза покраснели из-за нескольких невесомых минут дрёмы, но ритуал нельзя оставлять на половине пути, он решил продолжать.       «Честен ли я с собой?».       Из турки медленно вылилась чёрная жидкость, белая керамика сразу же заплыла чёрной тьмой, сильно контрастируя. Турка была опущена в раковину, а Саске сидел после перед девушкой и кружкой кофе. Ответственный момент? Хотелось добавить как обычно сливок и сахара, но придётся морщиться и глотать.       «Честен ли я с собой?».       Кружка тяготила руку и пальцы, но Учиха смог охватить её другой ладонью и обернуть, согревая. Язык обожгло горьким вкусом, таким сильным, что Саске даже передёрнуло от такой черноты и резкости, но решил давиться и пить, лишь бы понять, что скрывает от него его глубины внутреннего мира. Всё ради себя.       «Честен ли я с собой?».       Удивительно быстро окончилась пытка, никогда ему не был противен процесс кофепития. Обычно он даже не задумывался о таком, потребляя лишь из-за удовольствия и вкуса, а тут же и не шло речи ни о первом, ни о втором.       «Честен ли я с собой?».       Наверное, таковы правила, поэтому последний глоток стал завершающим, самым противным. В этот момент проснулась, казалось, спящая девушка. По крайней мере она ровно дышала и не подавала больше никаких признаков активности до этого. А сейчас внимательно смотрела Саске, будто пыталась что-то разглядеть, но, удостоверившись в чём-то, начала говорить. — Сейчас переноси кружку в левую руку, — Учиха точно повторил движение. — Держи сейчас ложку и мешай справа налево — по часовой, — не пришлось дважды и повторять, как парень несколько раз помешал чёрную гущу. — А теперь накрывай тарелкой и резко переворачивай, — вмиг и чашка оказалась стоять с донышка на горлышке. — А сейчас ждём, буквально несколько минут. Сейчас раскроется правда, Саске, твоя, личная.       Лишь бы занять себя какими-то делами, Учиха решил вымыть посуду — монотонно, но полезно. Заодно и успокоит вдруг активизировавшееся сердце, которое вдруг приняло нервную и ожидающую обстановку, заставляя громко и быстро стучать. В ушах шумело. — Сто двадцать секунд и столько же ударов сердца. Пора узнавать, что же там выходит, — Саске нетерпеливо вытер руки о спортивные штаны и подошёл к столу, глядя на подругу — ожидая, тут же она поняла, что требуется. — Сейчас мы можем понять, что ожидает тебя в будущем — хорошее или плохое — по количеству остаткам гущи. Дальше первый символ: цифра, буква, всё, что сможешь разглядеть — говоришь, я попробую тебе трактовать значение, если ты захочешь услышать. Можете тебе понравится твоя правда, а не чужие объяснения. А потом уже, если ты не найдёшь ответ на свой вопрос в символах, то я помогу найти другие способы ответить на него, — Ино улыбнулась и встала рядом с Учихой, тот глубоко вдохнул и медленно выдохнул, поднимая тару. — Гущи почти нет, такой светлый рисунок, кремовый даже, — Ино улыбнулась, когда Саске предостерегающе обернулся и посмотрел. — По толкованию обещает беззаботность и радость, так как всё плохое осталось позади, — девушка ткнула пальцем на блюдце, парень кивнул и решил действовать как пойдёт. Первым, что увидит. — Буква «Н» и цифра один?.. И на дне чашки посредине отдельная точная линия, — Саске находился в замешательстве, но пытался покрутить немного шестерёнками в голове, чтобы до чего-то дойти. «Ну конечно! Если это не так, я чертовски облажаюсь». — Я примерно знаю, что тут написано, могу объяснить, а потом хочу выслушать тебя, — в ответ одобрительно кивнули. — Н… это Наруто, имя, — улыбка озарила лицо белокурой. — Число можно объяснить как единственный, а вот линия может подчёркивать то, что он является очень важным… для меня. — Слова вышли тяжело, поэтому он сразу же отвернулся от Ино и сел на стул, лишь бы не встречаться с ней взглядом, хотя прекрасно знает, что она стоит напротив и всё равно видит его пылающие уши. «Любовь слишком сильно обличает». — Ты прав. Если рядом с буквой стоит какой-то ещё символ, то чаще всего это является имя. И именно тот человек, кто придёт первым на ум. Это должно о чём-то говорить. Тебе же, думаю, о многом, — смеётся, благо, беззлобно подтрунивается, но Саске с должным терпением выслушивает ответ. — А вот цифра один, как я помню, означает… — я не сдерживаясь поднял голову, чтобы посмотреть на неё снизу вверх. Её лицо озарило удивление, даже настоящее потрясение, а потом тёплая улыбка. — Означает что кто-то очень сильно любит. Предшествует важной встрече. — Ино смотрит в ответ с отсветами в голубых глазах и не может не воодушевится происходящим. — А линия? — рывок. — Если ты правильно её описал, — Саске кивает с замедлением, — то она говорит о хорошем будущем путешествии. Ты куда-то собираешься? — Саске мотнул головой непонятно, вроде и кивая, но и отрицательно помахивая. Если он решится на отчаянный шаг, а он не оправдается, то уедет из страны, как и говорил Итачи. С ним или без него. — Но это не ответ на мой вопрос. На мой скорее можно ответь или отрицательно, или положительно, — Ино поджала губы и подтянула резинку на хвосте, на это она точно не рассчитывала. Саске слишком неоднозначный, но надо было полагать. — Если так, то посмотри ещё раз на края символа, рисунка, скажи какие они, — вот тут дыхание и приостановилось на доли секунд, отчего выдох вышел рваным. — Всё различимо, но по краям только плывёт, а это… — Да, но с проблемами по пути.       «Честен ли я с собой?».       Такой ответ о многом говорит. Его можно понимать, что в прошлом он был лжив, то сейчас он настоящ и открыт перед самим собой, оголён и знает ответ. А будет ли всё как надо? Он сделает этот серьёзный шаг, раз чист перед совестью и открыт перед другим, сможет его принять.

***

             За несколько дней до назначенной встречи Учиха успевает истрепать себе все нервы. И это не только из-за блондинистого недоразумения, которое должно появиться у него дома, но и ещё отдельного существо, словно перерождение блондина, но помещённого в кошачью тушу. Котёнок, как пронюхав, что эта огромная квартира — его хоромы, начинает гадить, как на зло, везде, где только можно. Даже на балкон не побоялся зайти и там насрать, а Учиха, морщась от вони, едва не задыхаясь, убирает всё это, а потом долго и нравоучительно покрывает через слово Некоме матом, а потом длительно и нудно читает кучу статей на тему того, как приучить кота к лотку.       Тот не приучается. Срёт всё ещё где попало — даже со специальным спреем — не признаёт — и после уходит довольный. Запрыгивает с грязной жопой к нему на любимые шмотки, трётся, а потом уходит ещё куда-то и там помечает свою территорию. Учиха воюет, не сдаётся. Раз уж принял эту войну, до идёт до победного.       За день до назначенной встречи Учиха надеется, что его шмотки так уж сильно не провоняли кошачьим дерьмом, потому что его квартира превратилась в какой-то ад, где невозможно вдохнуть сначала от вони из-за кота, а потом от запаха благовоний. Счёт ведётся в пользу котёнка, но Саске не сдаётся, и мирится с тем, что проводит большую часть времени на балконе — там свежо и окна постоянно открыты. В комнатах, особенно в зале, где осталась стоять готовая картина Ино, он находится не может, газовая атака накрывает сразу, и его мутит. Никогда он так не разочаровывался в домашнем любимце, особенно таком наглом.       За день до назначенной встречи Учиха получает себе ещё одну победу, так как Некоме начинает в итоге ходить в лоток. Шуршит, разбрасывает рядом опилки, но с гордо выпяченной бело-серой грудкой и поднятой высоко головушкой бежит вперёд — к приключениям. И поэтому Саске прячет максимум предметов, который у него находился на видных местах, в шкафы, которые раньше не использовал.       Теперь там лежит его барахло и он не сразу привыкает к такой перестановке, поэтому его квартира становится ещё голее и холоднее, пустынее. Кроме шкафов в зале и спальне остаётся только диван, дверь входная, в ванную, на кухню — хотя там тоже пустота, лишь проём — и на балкон. Ну и в центре гостиной мольберт с художественными принадлежностями и парочкой свечей, а рядом с ними пустые холсты, да и лежащая на полу лампа — он так и не убрал.       Комната буквально за несколько часов проветривается и становится уже больше похожа на ту, которая была когда-то до появления одного человека, лишь картиной с его набросанными чертами и пролитыми над ней слезами кажется далёкой, хотя прошло несколько дней — активных, насыщенных, особенно позавчерашний, когда Ино парочкой фраз и длинной историй рассказала то, что он скрывал даже от самого себя, не думал об этом.       Он тогда настолько сильно выпал в прострацию, что даже не заметил её ухода, она ушла также внезапно, как и пришла. Только картина осталась, красивая, яркая, с девушкой в фиолетовом платье и серым комочком в руках — такой он её запечатлел и запомнит. Жаль, что осталось, может придумает, что с ней можно придумать. Хотелось бы, чтобы Наруто не видел какую-то незнакомую девушку у него в квартире, даже если нарисованную.       В помещениях стоит тишина, только иногда разрезающие голосовые сообщения от солнечного Наруто будто освещают бледные комнаты — словно за голосом, который за несколько километров от него звучит в динамик, лампочка начинает светить ярче и стены озаряются узорами и в квартире уже тепло, не одиноко. Он может даже чувствовать поцелуй не в щёку, случившийся несколько дней назад, а на макушке и тепло переслушивает каждое, чтобы получше расслышать то шёпот, потому что ведает о чём-то секретном, идя по людной улице, то весёлый анекдот и громогласный смех. От того у Учихе по спине и плечам ползут мурашки — приятные, от наслаждения.       Учиха будто купается в каком-то волнительном восторге, потому что Узумаки сам того не замечая дёргает умело за ниточки внутри Саске. Не боится, раскрывает за собой и его, а он поддаётся — готовый на многое, если не на всё, он отправляет даже несмелое ответное голосовое, а потом к нему прилетают ещё штучек пять с криками и орами о том, что тот наконец-то раскрепостился для него и смог это сделать. Потом в следующей говорит, что на него все пялятся и он красный как рак. А сам парень не меньше, поэтому зажимает подушкой себе лицо и алеет в мягкую преграду — такой вот гарант защиты от того, что даже кто-то высший не увидит этого позора из-за любви.       И Саске потом пронзает важная мысль, потому что из-за неё он даже отключает телефон ненадолго. Он при встрече сможет понять, что спрятано за улыбкой и этими касаниями. Вроде понятно, но с другой стороны это всё ещё более запутанно становится, отчего непонятно — он так со всеми или только с ним.       Вопрос задать некому, поэтому Саске подходит к стульчику, смотрит на готовый портрет и сверху в левом углу ставит подпись «С благодарностью, У. С.», а потом заворачивает в транспортную обёртку и накидывает сверху на себя худи — понесёт до ближайшего пункта отправления и накалякает знакомый адрес брата. Пускай это будет как самое мелкое, что он мог оставить после себя им. Если уедет в итоге, то будет подарок. Он попросит отправить позже, пускай лучше лежит у них, а не у Саске дома. Это хорошее решение, поэтому он радуется, когда отдаёт деньги и идёт домой.       Дома холодно и Саске может представить как блондину может быть неуютно у него дома, поэтому спешно закрывает все окна, чтобы квартира не была похожа на морозильную камеру, а потом сидит на диване, с откинутой на спинку головой, и боится признаваться — мотает головой, отчего волосы путаются и лежат в беспорядке — в страхе перед завтрашним днём. Он боится облажаться, боится быть непонятым и непринятым. В голове каша, так как он не может залезть в голову другому или спросить напрямую. Это раздражает. Но завтра всё решится…       Саске медленно утопал в дрёме, забывая о разных, но всё равно единых одним человеком думах. Глаза скрылись под веками, а дыхание выровнялось. Котёнок взобрался двумя маленькими прыжками на своего хозяина и устроился на грудной клетке, залечивая душевные раны. Спокойный сон поглотил обоих.

***

      Саске упустил тот момент, когда Наруто стал танцевать в его квартире. Крутится около него, заводяще двигать руками, топать ногами и хитро улыбаться. Музыка кричит громче обычного заводящим мотивом, но блондин сразу подстраивается под темп, начиная плавно двигать всеми частями тела. Учиха не может пропустить направленного на него лисьего взгляда, кокетливо двигающихся бёдер и улыбки.       Глупая душа Учихи кричит о том, что он влюблённый дурак, и что он должен поддаться Узумаки и побыть с ним ближе. По венам плывёт счастливый поток гормонов, который делает круг по всему организму и с каждым разом увеличивает скорость, буквально подрывая тело на импульсы — ответные движения. Кисть остаётся лежать на полу, когда Саске принимает протянутые руки и хватается за них крепко, боясь отпустить от себя.       Кисти, где касаются чужие горячие пальцы, прожигают будто насквозь, до костей. Каждое прикосновение — поцелуй в разгорячённое сердце. Синее море напротив — крышесносное, как на его картине, которую зайдя с порога увидал блондин и начал рассматривать, бурно охваливая, рассматривая со всяких разных ракурсов.       Когда время перевалило за шесть часов утра, то Учиха отписался парню, что ждёт его у себя в то время, когда он будет свободен, раздражённо разминая затёкшую от неудобной позы шею. Некоме тогда почихал умилительно тихо, поднимая окончательно с дивана Саске, чтобы тот его наконец-то покормил. Парень делает себе пометку сводить котёнка к ветеринару, пока он находится в стране, чтобы и проверить, и сделать ему паспорт. Насыпает сухих подушечек в миску, а потом идёт в ванную, подготавливая себя к важному дню.       Наруто же спал до победного, до конца. Проснувшись так поздно, что Учиха успел себя извести до предела, думая о том, что это была дурацкая идея изначально, но потом снова думал о том, что вообще-то он так нашёл связь и общение с Узумаки, а потом снова думал о том, проверяя непрочитанное сообщение, что он слишком навязчив. И так по кругу, пока ему не ответили и он не сел за картину.       Пока Саске нервно размышлял, его руки будто сами выражали всё гнетущее, что творилось в душе на холст, будто освобождая его душу — сосуд, чтобы оставить его пустым, а потом наполнить чем-то более приятным, радостным, счастливым.       Под неприятными и словно тяжёлыми мыслями на картину накладывались холодные цвета, которые вызывали озноб по коже. Сам рисунок сквозил глубокими размышлениями, подперчёнными щепоткой печали и взволнованности. На холст было больно даже смотреть — неуютно, потому что густое беспокойство накладывает отпечаток, поэтому у Саске вышло штормовое глубокое море.       Но ему хотелось не этого. Не было желания показывать рваное сердце от столько долгих и мучительных переживаний. Лишь имеет место быть стремление показаться в лучшем свете перед человеком, который жжёт сердце на куски. Хочется быть идеальным и хорошим. Боишься не оправдать его ожидания от себя. И Саске тоже боялся, поэтому слонялся из угла в угол, пока никто не видел его таким оголённым, открытым. Со сведёнными к переносице ломкими линиями бровей, закушенной губой и блестящими глазами.       Если бы кто-то тронул его в тот момент за грудь, то услышал бы быстро бьющееся сердце, далёкое от показателей нормы. То ли от передоза кофеина, то ли от чувств — Учиха не знал, но старался успокоиться. Потому что Наруто такой же человек как и он, зачем ему волноваться. Он обязательно примет те слова, потопленные в глазах у другого, если те посмотрят на него с отвержением. Смирится, уедет, как только поймёт.       Первое, что заметил Наруто, когда спустя несколько часов появился на пороге дома Учихи, так это картину. Та подсыхала, стоя на мольберте, так как Саске не стал её никуда девать. Да и вообще все мысли, когда время подходило к встрече, были вообще не в той колее, поэтому та стояла в центре зала и рассказывала о горячей боли внутри хозяина.       Но та была позабыта, когда он начал двигался вместе с Узумаки словно в вальсе под какую-то грустную, но ритмичную мелодию из радио. Наруто смеялся громко, рассказывая пустым стенам о том, что их хозяин не одинок, говорил шёпотом какие-то отрывки фраз, а в другой момент был тих, наблюдателен, чего-то ждал, пытался выискать в нём, в Учихе. Но тот сам себе доказывал, что это игра его воображения. И слова Ино как-то уплыли далеко, исчезли, как только он его увидел. Возможно там было то, что хотел узреть Саске, но он боялся ошибиться, наградить себя заранее возможно не существующими в ответ эмоциями. — Хэй, — они остановились в опасной близости друг от друга, отчего в глазах будто начало темнеть, а в ушах зашумело, будто он приложил морскую раковину. Непонятное колющее ощущение засело под кожей. — Ты в порядке? Ты выглядишь бледным. Саске?       На миг брюнет будто выпал из реальности, на доли секунд. А когда заметил, что обстановка поменялась, то он оказался лежащим на полу, а сверху на нём сидел Наруто, с подложенной под его головой рукой. У обоих был шок.       Саске еле выдохнул, в полной растерянности смотря в тёмное море с глубинным чернильным зрачком. Взгляд был направлен прямо на него, взволнованный, испуганный. Пухлые губы шевелились что-то говоря, но он будто потерял слух. Может это сон, и он болен, а к нему в кому пришёл ангел, забрать наверх? А он бы пошёл, если бы блондин не доказал обратное, шлёпнув ладонью по щеке, возвращая резко в реальность со всеми звуками. — Саске?.. С тобой всё в порядке? Ты меня так напугал! Ни с того, ни с сего свалился на пол, я еле успел тебя поймать! — напротив Марианская впадина с засасывающим напором, тёмная, пугающая, но зовущая к себе. Учиха боится ошибиться, но кажется не в себе, поэтому позволяет себе неловкое движение в сторону сидящего на нём блондина.       Щёки как у ребёнка, мягкие и нежные, но с отличием глубоких длинных борозд шрамов, будто их высекали раскалённым камнем. Карамельная кожа будто мягкая и податливая под ладонями, дёргается при первом касании холодных пальцев Учихи, отчего шрамы изламываются.       В голове пустыня Сахара. Даже без перекати поля или единичным сухим и иссохшимся кактусом — ничего. Пустынная гладь, где жарко и солнце палит, ему даже кажется как под бровями и синяками под глазами начинает жечь, но Саске игнорирует этот жар, лаская холодным большим пальцем чужую кожу. — У тебя кровь носом идёт, Саске, — Наруто шокирован. С поднявшимися белесыми бровями, сверкающими отблеском света люстры глазами и приоткрывшимся ртом выглядит слишком напуганным, с каплей какого-то непонятного чувства и расстройства на лице.       Учиха никогда не поступал опрометчиво, мог предположить, что будет следующим ходом оппонента и сразу ставил его на колени, с шахом и матом на доске. Никогда не поступал так, чтобы он впоследствии жалел, сожалел, и сейчас также, когда на губах он ощутил металлический неприятный вкус, а голову Наруто подтянул к себе.       Ему многое сказали движение тела… Его ведь не считали чем-то большим. За руки держатся и целуют в щёку и друзья, но… но прежде чем Узумаки убежит в попыхах из его квартиры, никогда больше не придёт на последующие выставки и заблокирует его во всех соцсетях, он урвёт себя прощальный поцелуй, даже если его не примут.       Под напором светлой руки голова не противится, а даже наоборот, будто долго ждала этого, подалась вперёд, и губы соприкоснулись.       Тогда что-то в Учихе взорвалось. Наверное, родилась новая вселенная или галактика в его теле, а сердце остановилось. Тишина наполнилась сладкими звуками близости губ, а дыхание потерялось и обменялось где-то между их ртами и лёгкими. Металлический привкус разделился на двоих, а зарывшееся где-то глубоко возбуждение начало наполнять организмы. Они не могли насладиться друг другом, буквально вкушая, слизывая и засасывая каждый миллиметр губ друг друга. Учиха почти задохнулся.       Когда губы разъединились, и воздух наполнил грудные клетки, они задышали так часто, словно проплыли километры под водой, будто никогда ранее не могли дышать полной грудью. И Саске хотел было уже сказать, что тот может уходить, как Наруто ещё раз прикоснулся к податливым губам Учихи и оставил на них мимолётное касание, пославшее по телу сотни разрядов электрических разрядов и мурашек. Как будто просил замолчать, не рушить тишину момента, наполненную лишь успокаивающимся дыханием. Лоб прижался к другому и Узумаки буквально заговорил другому в рот, касаясь губами носа. — Я так долго этого ждал, — Саске не мог вымолвить и слова, онемев на этот момент. — Хотел так долго тебе написать и признаться, но был до дрожи напуган, боялся твоей реакции. Боялся никогда не получить ответные чувства, — и Саске зажмурился, обхватывая спину блондина руками, как будто утопающий за спасательный круг. — Я тебя люблю.

На двоих.

_______________________________

Спустя несколько месяцев.

Кладбище Риверсайд.

— Здравствуй, мам, — Саске поглаживает мемориальную плиту и целует изображение матери в щёку. — Навещаю тебя в который раз, не забываю, не подумай, — ставит новые цветы в вазу, а старый букет убирает к себе на скамейку, куда и садится. — Я здоров, как бык. И счастлив. Наконец-то. — Глубоко выдыхает и впутывает светлые пальцы в волосы, смотрит вдаль. — Я через несколько дней улетаю в Орландо. С, не поверишь, любовью всей моей жизни. Не скажу, что глупо, ты бы меня пожурила за это, — Учиха грустно улыбается, оглаживая взглядом надгробие. — Итачи и отец ещё не знают, но первый узнает через несколько часов, как я буду уже на половине пути, а отец… тот сказал, что ему нужно время, даже обнял. Начал принимать. Ты была бы рада, жаль, что тебя сейчас с ним нет, он в тебе нуждается. Но держится, Итачи останется с ним, кстати он женился, его девушка прекрасна. Но не прекраснее моего парня. — Жмурится, расплывается в глупой влюблённой улыбке. — Его зовут Наруто и я никогда не думал, что в меня поместится столько любви к одному человеку. А ещё у меня появился кот, подарок его. Некоме, шебутной ужасно, но не менее любимый. — Легко вдыхает морозный воздух, а потом с паром выдыхает. Холодно. — Я не смогу навещать тебя до того времени, пока не вернусь, но знай, что я тебя люблю и не забыл. Спасибо тебе за всё. Спасибо за жизнь.       Саске ещё раз целует мраморное надгробие и уходит, забирая охапку старых цветов. Идёт по дороге и верит в то, что она к лучшему. И жизнь его — к лучшему. Теперь он не одинок.

Спасибо, мам.

Спасибо, Наруто.