Я каждый раз загадывал тебя не потерять

Дима понимает, что Игорь не справляется. Когда он видит, что Гром весь день в отделе за столом просто сидит, перекладывая бумаги, у него все схватывает за ребрами. И в субботу Дима решается все-таки. Он должен Игорю помочь. Все вокруг молчат и стараются не смотреть, но все вокруг чувствуют — Игорь Гром не вернулся. И траур словно так и тянется день за днем. Дима сидит неловко на продавленном диване, обивка грязная, все вокруг еще хуже, чем было тогда, когда он впервые увидел это жилище, еще несколько лет назад. За окном теперь даже очертаний города не разглядеть — мутное, треснувшее стекло пропускает только слабое сияние света и холод. Дима говорит долго — все предлагает, все, что может, предлагает, сбивается, чувствуя, что вот-вот глаза заслезятся от переполняющего — так плохо здесь, словно он к Игорю внутрь залез, и теперь видит сквозь призму этой боли, нестерпимо саднящей раны — что-то вырвали из груди. — Дим, — Игорь обрывает и смотрит так, что Дубину становится не по себе, он по-разному бывало на Диму смотрел — снисходительно, безразлично, зло, но не так. Игорь смотрит как раненый зверь, как побитый пес, сейчас бросится от отчаяния. — Иди домой. Гром чувствует, что слова еле даются. Он так устает, от всего устает, плохо спит, не ест, хочет бухать и никуда не вставать. Не сразу, но однажды Игорь чувствует, что от запаха из лавки с шавой тошнит. Он тогда вдруг понимает, что происходит — это же он умирает, получается. Вот она, приближающаяся смерть — у воды вкус тот же, что у яичницы, у мыла, попадающего в рот, у грязи и пыли, остающихся на губах после драки — у всего вкус единый. Сублимация в агрессию больше не работает — Игорь на предпоследнем задержании замирает, словно выпадая, когда видит, что эта гнида кровью блюет прямо ему на драные ботинки, хрипит, зуб раскрошенный выпадает розовым камушком, не звонко — глухо. Дима подбегает, хватая Грома за куртку: — Игорь! Ты рехнулся?! Это превышение! Игорь только дергается из чужой жесткой руки, бросает быстрый взгляд — глаза у Димы испуганные и злые. — Да что с тобой?! Гром проскальзывает мимо подъехавшей машины, Цветков выглядывает на мгновение, не пытаясь окликнуть. — Да что с тобой?! — Прокопенко швыряет ручку. Игорь жалеет, что нельзя этой ручкой себя вспороть прямо здесь. — Ты понимаешь вообще, что творишь?! Ты меня хочешь в могилу свести?! Все! — Федор Иванович бьет по столу, бумаги разлетаются. Молчит. Игорь тоже молчит, рассматривает знакомое с детства лицо — оно теперь такое чужое. Игорь умирает, и в себе это чувствует отчетливо — ушел вкус, запахи ушли, цвета, он скоро забудет всех, сотрутся лица и чувства, потом себя забудет самого — и умрет, наконец. — Игореш, — у Прокопенко голос дрожит. Да что же вы, Федор Иванович, поберегите себя. — Да что ж с тобой такое? Мне как тебе помочь? Нельзя так, Игорь. Год прошел. Если можно реветь без слез — это сейчас с Громом. В горле ком из боли, одиночества, ненависти. Игорю так больно. После похорон Игорь в квартире себя бьет как может, пока не чувствует, что сосуды полопались в глазу, все мутнеет, от вкуса слез во рту хочется блевать. Чашки на низком столике стоят третий день, как они их последний раз туда поставили. В открытом шкафу среди игоревского хлама виднеются две водолазки, сложенные аккуратно. Ночью чистит зубы петиной щеткой — давится пастой от того, как судорогами сводит легкие от непроходящих схватывающих рыданий. День, месяц или год он теперь не знает. Игорю похуй. Он выходит на работу без отгула, Прокопенко в телефоне — Игорь, дай себе времени немного.  Игорь ухмыляется, рассматривая пробитую собственной рукой дверцу шкафа, и уже знает — ему немного не надо, ему теперь нисколько не надо — нормально все — сбрасывает прежде, чем озлобленное рычание вырывается из груди. Дима ничего не спрашивает, ни о чем не говорит. Через неделю невзначай только — Игорь, если вдруг что… Гром обрывает на полуслове — случилось уже вдруг что. — Я тебя всегда поддержку, — все-таки заканчивает Дима. — Ты просто скажи, как. Никак. Игорь ночью на сорок дней смотрит долго на фото отца, вспоминая, — видит его и не верит уже, что его когда-то знал. Горячая рука на плече, голос, смех, первый велосипед — все уже давно не его, забылось, как текст песни на выпускном. Когда видит отца в гробу в двенадцать — не понимает, что происходит. Вот он был — ходил на работу, поправлял кепку, заваривал чай из дачных трав, обещал, что на следующее лето в Коктебель. А теперь — уродливый, незнакомый и неживой. Петя в гробу страшный — у него отняли что-то перед смертью, и он больше собой не был, осталась только маска. Она Игоря не обманет. Когда все подходят медленно целовать в лоб, завывая, он выходит, не оборачиваясь. Священник после бродит среди присутствующих, глядит на Игоря долго, а потом, улыбаясь так, — все там будем, Бог дал, Бог взял, не гневайся, поскорби, всему свое время. Да ты охуел что ли, гнида ты зажравшаяся? — И чему время было? — К Господу вернуться. Откуда пришли. — А он, может, не хотел. К Господу возвращаться. Ему, может, и здесь хорошо было. — Игорь чувствует, что от трех ночей без сна все пульсирует в висках, чуть кружится голова, слезы стоят в глазах пеленой, и он смотрит на суку эту, не моргая. — Пути Господни неисповедимы… — Так и нахуй они нужны тогда? Тот молчит. Пытается руку протянуть, но Игорь от прикосновения уходит. — Бог поможет тем, кто живет во тьме и в вечном страхе перед смертью. Помолись. Облегчи душу. — У него во взгляде на мгновение проскальзывает что-то, или это у Игоря в голове от воспаленного мозга. Такое что-то, чего у Игоря не будет никогда — смиренное, верящее. Такое, словно и правда есть бог. Дима смотрит теперь, поднявшись с дивана, глазами того священника — пусто как-то, веряще, пугающе даже, если бы Игорь бояться чего-то мог — у него уже все страхи отобрали. Уйди ты, Дима, куда ты лезешь, зачем ты здесь. — Иди, — Игорь кивает в сторону коридора.