Один век

Если спросить Кику, какое время он по-настоящему любил, то Кику никогда не ответит честно. И не потому вовсе, что он всем врёт, нет. Он просто никогда не считал себя полностью счастливым, ни в одну из эпох, времён и лет. Древность свою он не любил, потому что помнит отчётливо, как хорошо было иметь старшего брата. Юность свою он не любил, ведь тогда ему вечно приходилось воевать с человеком, которого до этого называл братом. Девятнадцатый и двадцатый века он не любил, потому что брат его стал прямым образцом того, что будет за ослушание всему тому европейскому, что приезжало из-за моря. Тогда у Кику на родине было неприлично много американцев. Местные на них прямо-таки обогащались — особенно женщины. Что же, все любят что-то новое, экзотическое, в том числе и жёлтых женщин. Тогда Кику стал меньше выходить на улицу и сидеть на веранде. Он не смел бросить работу, и даже не думал об этом, наоборот, мог засидеться у императора на весь день и вечер, лишь бы меньше выходить и видеть родные его сердцу улицы. Весь город неприятно покосился, будто его сдувало этим новым веянием из-за океана, дерево зданий тлело и ждало, когда на нём возведётся что-то новое, а оно всё не возводилось, тормозило, запиналось, как перебравший белый военный, и валилось с ног. Кику ненавидел тогда, если Альфред решал провести пару денёчков в его городе, но не мог никак отказаться, отнекаться. У тебя большая квартира? Прекрасно! Почти в центре? Замечательно! Ты же пустишь меня к себе? Да? Да?! Кику обычно вечером читал или рисовал, присутствие Альфреда разве только смещало его в угол большой комнаты. Американец часто возвращался в дом подвыпившим, неестественно счастливым и разговорчивым. Он по обыкновению падал куда-нибудь, где можно или нельзя было сидеть, сажал рядом с собой японца, которому, в общем-то, было уже всё равно, и начинал рассказывать что-то такое, что Кику не понимал по незнанию языка. Альфред уходил всегда спать первым, когда завершал свой монолог. Кику, казалось, спал только в выходные, а в остальное время всё рисовал, читал или писал, вплоть до утра, когда надо было выезжать на работу. Этим самым Хонда хотел снизить взаимодействие с назойливым приживалой почти до нуля. Но в последнее время что-то постоянно шло не так. Кику стали раньше отпускать с работы, и ничего не хотели слышать про то, что он может сделать что-то ещё на благо своего государства. Альфред будто бы не уходил из дома. Встречал. Но еды по-прежнему не готовил, и всё так же молол чушь, которую Кику не понимал. Однако, кажется, пару раз Альфред был даже совсем трезв. Но что было всего отвратительнее, всего ужаснее — это постоянный общий тон, которым обсуждали их отношения на работе. С чего вдруг у всех в голове завелась эта глупая мысль, что Кику с Альфредом стали друзьями? Япония в какой-то степени брал на себя ответственность за такое заблуждение. Но проблема была в том, что сам Америка теперь считал Японию своим другом и открыто говорил об этом кому ни попадя. А это значило только одно. Пора было научиться говорить ему «нет». Кику думал об этом всю дорогу с работы, и это отвлекало его мысли от изменившегося города. Красные фонари на улицах всё больше заменялись цветастыми вывесками магазинов и забегаловок. Людей становилось только больше — именно людей, обычных, не белых, не бедных. Город вырос, город окреп, возвысился, страна постепенно становилась на путь индустриализации и тех нововведений, которыми так гордился Новый свет. Альфред набросился на Кику с порога, обхватив длинными руками совсем уж исчезнувшую талию японца, и чуть не сбив его с ног. Хонда ужаснулся, вцепившись в чужие руки, и вовсе забыл все те громкие слова, которые хотел бы сказать американцу. А Альфреду было всё равно на сопротивление: он легко поднял Кику над землёй и понёс вглубь дома, напевая себе под нос какую-то детскую английскую песенку, засевшую в памяти с давних времён. Кику беспомощно дрыгал худыми ногами, пытался на лету снять с себя второй ботинок, царапался как кот и почему-то молчал, обиженно поджав губы. Раньше, в первые несколько раз, он вопил, как резаный, и вырывался с утроенной силой, грозился, обижался, но всё это только смешило мучителя: выкриков азиата Альфред не понимал, по-детски поджатые губы Кику его смешили, сил японцу просто не хватало, а поэтому все попытки Японии вырваться казались каким-то ребячеством и несерьёзностью. Америка поставил-таки Японию на освещённый солнечным уголком пол. Кику остановился на секунду, восхищаясь теплотой этого уголка света, переминаясь с ноги на ногу и привычно чего-то ожидая. Кажется, Альфред спросил что-то про кофе. Кику, не разобрав и половины слов, рассеяно кивнул, оглядываясь так, будто попал сюда в первый раз. С этим домом происходило что-то странное. Это, конечно, по-прежнему был его дом, дом Кику Хонды, но что-то в нём поменялось. Он стал больше напоминать кукольный: всё было такое опрятное, широкое, с обилием пустого места и отсутствием мелких деталей и предметов. Вот аккуратная квадратная тумбочка. На ней — большая фарфоровая ваза, которая выглядит невероятно тяжёлой. Вот длинная ширма со странным рисунком на ней — она снова стоит прямо посередине, как бы разделяя пространство комнаты на два, чтобы было легче смотреть со стороны. И всё относительно этой ширмы стояло симметрично: лежали подушки с одеялами, как наскоро сваленные комья ваты, валялись кипы каких-то бумаг и карандашей, нелепо слепленных в одну недвижимую и неаккуратно выполненную из дерева фигуру. А сам Кику был куклой. Худые длинные конечности, аккуратная круглая голова и общая какая-то заторможенность в мыслях и движениях. И ведь долгое время без кукловода жилось прекрасно, тихо, размеренно, незаметно, неосознанно. А как он пришёл, всё расставил на места в кукольном доме, так кукла сразу стала замечать, что она кукла, что убежище её убого и скудно, что она должна была бы давно поесть или даже умереть, но кукле, увы, еда и могильник ни к чему. Зачем он появился? Зачем нарушил покой, прервал сон? Как плохо сейчас. Как ужасно быть куклой. Почему-то закат сегодня происходил быстрее, чем всегда. Уголок света уже сполз по стене, когда Альфред снова появился, без кофе, какой-то весь взъерошенный и на удивление быстрый, слишком живой, не вписывающийся в атмосферу дома. Обхватив Кику, он поцеловал его в скривившиеся то ли от удивления, то ли от бессильной злобы губы и не отпустил, даже когда азиат забился в его руках, как пойманный воробей. Это и есть то, что белый человек называет словом «дружба»? Оказывать такие явные, откровенно неприемлемые знаки внимания, вечно поддерживать физический контакт, быть буквально в руках другого человека? Но и здесь Кику привык, смирился. И уже через пару месяцев он спокойно стоит на уголке света, ждёт; Альфреду уже не нужно его держать, только лишь наклониться слегка, довольно улыбнуться и поцеловать, едва прикасаясь губами. Что за маленький человек! К чему ещё он может привыкнуть, смириться и ждать, когда накопленная злость недовольства дойдет до критической точки и вырвется наружу? А найдётся ли там, внутри, эта точка? Не стёрло ли её смирение и страх собственной слабости?  — В общем… Я завтра уезжаю, — постояв какое-то время, вырвал из себя Альфред, — там у меня проблемы начались из-за денег… Ты, наверное, уже знаешь. Кику поднял глаза. Он смотрел как-то без особой радости, готовый не верить чужим словам и своим ушам.  — Не расстраивайся! — выстроил решительное лицо американец и похлопал японца по плечу. — Вот они все говорят, что дальше война будет, а я им не верю. Уладим кое-какие дела, поговорим по душам, а потом я снова к тебе на пару лет — идёт? Кику не расстраивался, признаков отрицания или соглашения с Альфредом не проявлял. Он, кажется, снова потерялся у себя в голове или во времени. Однако, в этот раз совсем ненадолго.  — Мне стоит собрать ваши вещи. И, боясь, что услышанное может оказаться просто сном, Хонда делает непривычно-уверенный шаг в сторону «чужой» половины дома. Альфред его не останавливает, но идёт следом, падает на застеленную постель. Кику, который уже собирался нагнуться за вещами, был схвачен за запястье и усажен рядом с ним без сопротивления, в прочем, как обычно.  — Да погоди ты… У меня ещё для тебя две новости есть. Японец послушно сел, сложив руки на коленях, и измученно ждал. Он ни о чём не думал больше, кроме как об отъезде Альфреда. Мысли напрочь забили его голову, вызывая всепоглощающую радость и спокойствие. Джонс же наоборот волновался, бегал глазами по вещам, истерично улыбаясь, и даже когда наконец пришло время говорить, голос почему-то приобрёл несвойственные ему нотки неуверенности.  — Слушай, а как ты относишься к… Ну, знаешь, к геям. Повисло молчание. Кику думал, что вопрос, как обычно, риторический, поэтому молчал и особо не думал. Альфред подождал немного ответа, и, не услышав, почувствовал, что теряется.  — Я когда ходил по городу, — заговорил он, чтобы хоть что-то сказать, — искал людей, грубо говоря, единомышленников… «Вот почему он возвращался поздно, — понял Кику, — хоть бы прямо сказал, что ходил по кварталам красных фонарей, для его цвета кожи здесь это не такая уж и новость».  — Я вот что тогда понял! Вот хожу, ищу, а потом осознаю, что всех их с тобой сравниваю! И ты лучше! И поэтому я тебя люблю. Нет, серьёзно. Кику, я тебя люблю. Кику сидел и молчал. Хорошо, он его, допустим, любит. То есть, как друга. Да, конечно. Но он до этого упоминал квартал красных фонарей, и этих геев. То есть, он его любит, как женщину?.. Чёрт знает что происходит. Не стоит возвращаться к средним векам. Нельзя так больше. Но уже всё равно, хорошо, что он уедет завтра. И снова тишина. Такая спокойная, сопровождающая покрывающую дом ночную темноту. Почему завтра? Почему не сегодня? Кику на секунду кинул взгляд на Альфреда. Альфред рассматривал японца, так что они быстро встретились глазами. Японии показалось, будто бы в глубине этих чужих ему мыслей сверкнула страшно яркая молния, предвестница шторма. А через секунду Кику, выставляя вперёд руки в защитном жесте, уже понимал, что это каким-то невероятным образом вошло в план нападающего: Альфред подался вперёд, но не чтобы дотянуться до лица, как думал Кику, а чтобы схватить выставленные на защиту руки. Это было так странно, отвратительно и больно осознавать, что кто-то такой, как Альфред, может так вот просто прижимать к стене и целовать шею и грудь такого, как Кику, что не вызывало никаких чувств, кроме злости и обиды за свою слабость. Но почему Кику думает, что не сможет отбиться? Не за горами Вторая Мировая война. Япония сейчас сильна, как сильна не была никогда. Что за глупость придумал себе Кику, будто бы он слаб? Разве так его учили думать? И в тот момент, когда жалость к самому себе была отброшена далеко в подсознание, когда на первый план выступила отчаянная злость, Кику вспомнил, что он Япония, и всё то, что он знает и слышал про свою страну — всё это относится и к нему самому. Он не чья-то кукла — правительства или Альфреда — он сам в праве своими руками и ногами двигать, и отбивать право на управление своим собственным телом. И сейчас владелец сознания некого Кику Хонды совершенно не хочет, отказывается и не желает быть изнасилованным в собственном доме отвратительным ему белым человеком.

***

Альфред рассказывал потом, будто бы на секунду у Кику покраснели зрачки и побелели роговицы, и это был определённо демон, ёкай, вселившийся в его тело, и именно поэтому американец внезапно ослабел, уступил и дал уйти японцу. «Это точно была очень злая магия, которая ослабила меня!» — вот что красной нитью следовало из рассказа Альфреда. Конечно, сама причина драки указана не была, как и обстоятельства, ей предшествующие. А что до Японии… Он не любит и двадцатый век, ведь этот век сейчас перевирают сильнее всего.