Запах моря

      Лежать вот так, закрыв глаза, и представлять, что этого погрязшего в ненависти и жестокости мира просто не существует, было здорово. Можно было в голове выстроить собственную утопическую вселенную, где не было пустых, поглощающих невинные души, как плевок в лицо, смерти, насмешка над мирозданием.       Ичиго закрыл рукой глаза, словно страшась, что не выдержит и откроет их, возвращаясь в такую ненавистную реальность.       Уже месяц прошел после возвращения с Уэко Мундо, но неизменно в каждом сне он видел того, кого мечтал убить с самой их первой встречи. И ведь получилось. В том мире, где всегда правит ночь, а деревья порой кажутся скрюченными, высохшими костями, торчащими из-под земли, кровь тягучими каплями стекала с тонкого клинка Тенсу Зангецу, падая на ненастоящий песок, впитываясь и навсегда оставаясь там.       И всё равно в самый последний момент что-то внутри дрогнуло, словно вибрирующая струна, противно взвыв на самой высокой оглушающей ноте, лопнула, больно полоснув по оголённым нервам.       Не выдержал взгляда потухших пронзительно-голубых глаз, видевших саму его душу. Схватил, не давая упасть изломанной куклой тому, о ком сейчас шептали мысли, раз за разом возвращая в тот момент.       Интересно, если бы столь очевидная насмешка судьбы не была так жестока и они оба были людьми, какая бы жизнь их ждала?       Сквозь открытое настежь окно порыв ветра донес слабый аромат моря, пропитывая им небольшую комнату, за последний месяц ставшую для него тюрьмой.       Чужую реацу Ичиго почувствовал сразу, но даже не шелохнулся, боясь спугнуть почти реальное видение. Слабая надежда, тлевшая до этого пеплом на самом дне души, взметнулась вверх, разгораясь неистовым огнем, не давая нормально дышать.       Прикосновение. Такое невесомое, едва заметное, на самой грани дозволенного. Но Куросаки не двигается, позволяя чужим пальцам касаться его щеки и вниз - к шее. Рука почти сжалась на ней, словно в раздумьях задушить ли его сейчас или пусть поживет ещё пару тягучих, словно патока, мгновений.       Радость, спокойная и всепоглощающая, растекалась по телу, следуя верным псом за чужими руками, поглаживающими чувствительную кожу. От такой радости не прыгают до потолка и не кричат на каждом углу. Ею молча наслаждаются, заперев глубоко внутри, чтобы никто не спугнул неосторожным словом.       Хотелось прикоснуться, подарить ответную ласку, открыться, но так страшно протянуть руку и нащупать только пустоту, окружавшую его. Страшно, что это лишь игры измученного разума, и стоит пошевелиться, как сон развеется, а он опять останется наедине с собой.       — Гриммджо, - тихо выдыхает он, с замиранием сердца ожидая, хоть какой-то реакции в ответ.       Тихий смешок раздается над самым ухом, обдавая холодным дыханием, пуская окрылённое сердце в полёт. Юноша, словно наяву, увидел усмешку на тонких губах и превосходство, намертво прикипевшее к идеальному лицу вместе с маской пустого. Но ему позволительно, он и вправду само совершенство.       Теперь можно не боятся спугнуть. И не теряя больше ни секунды, Ичиго подаётся вперёд, судорожно вцепляясь в белую одежду арранкара. Прижимает несопротивляющегося парня к себе слишком крепко, до боли, до подрагивающих от напряжения пальцев, но его не останавливают и не отталкивают. Лишь позволяют почувствовать холод чужого тела, слишком чуждого этому миру.       — Ты рад, что не добил меня тогда, Ичиго? — самый кончик языка двигается от челюсти вниз по шее, безошибочно находя сонную артерию и задерживаясь на ней губами.       — Я скажу тебе, если ты ответишь, почему не ударил в полную силу?       Голубые волосы пахнут солёным морем и ночной свежестью, и Ичиго зарывается в них носом, часто дыша, наслаждаясь и запоминая. Теперь этот запах станет его любимым.       — Разве, ты так и не понял? — слишком тихо, чтобы расслышать, но Куросаки слышит, понимает, и уголки губ дёргаются вверх.       Наверное, именно сейчас он впервые за свою недолгую, но такую жалкую жизнь счастлив.       Руки сами стягивают чужую, совершенно ненужную сейчас одежду. Хочется почувствовать его каждой клеточкой, прижаться и не отпускать, чтобы липкий страх больше не мучил его, заставляя сжиматься сердце. Пальцы проводят по груди, по гладкому шраму, оставленному им же, и сожаление раскаленной волной проносится внутри, краской стыда проступая на лице.       — Это напоминание о тебе, — Гриммджо сегодня удивительно немногословен, но кому нужны слова, когда у них дыхание одно на двоих.       Ичиго не выдерживает, наугад находя чужие губы и впивается в них поцелуем. Для него это как глоток воздуха, как вода в пустыне для умирающего от жажды человека.       Он целует, покусывая чужие губы, сплетая влажные языки в одном им известном танце. Ладони безостановочно шарят по телу, испещеренного мелкими шрамами, и раздражение на то, что кто-то посмел ранить Джаггерджака заставляет зарычать, с силой прикусывая губу. Не свою — боли он не чувствует, но рот наполняется солоноватой кровью, оставляя металлический привкус на языке. А ведь кровь пустых совсем не отличается от человеческой, какая ирония.       Острое колено раздвигает ноги и Ичиго пытается инстинктивно их свести, чтобы не выглядеть слишком нелепо перед Гриммджо, но тот лишь разводит их шире, удобно устраиваясь между ними.       — Ичиго, — влажные касания губ проходятся по груди и ниже, по животу, обведя аккуратную впадину пупка. Мышцы напрягаются и чужие пальцы проводят по выступившим кубикам пресса на тренированном теле.       Куросаки дёргается, когда язык скользит ещё ниже, между тощих половинок, заканчивая свое исследование на сжавшемся входе. Неудобная поза, слишком откровенная по мнению неопытного в таких делах Ичиго, и ему стыдно перед мужчиной за это, но видеть на его месте кого-то другого было бы слишком тяжело. И не позволил бы он другим рукам прикасаться к своему телу, почти выворачивая душу.       Язык ласкал и будоражил кровь в предвкушении чего-то большего. Дразнил. И за это следовало бы врезать, но сил не было. Они все разом испарились, покинув уставшее тело, расслабляя его.       На тумбочке противно запищал брелок временного шинигами, оповещая о пустом, проникшем в мир людей, но Ичиго было всё равно. Не существует сейчас других пустых, кроме того, что пальцами пытается растянуть, пока ещё неподготовленный проход. Рука нащупала раздражитель, и Ичиго с силой швырнул его в открытое окно. Есть и другие, которые способны справится с появившейся угрозой, а сегодня он наконец-то побудет собой. С ним.       — Вот так просто отказываешься от шинигами ради меня? — не прекращая ласкать, арранкар целовал бедра, прикусывая нежную кожу и тут же зализывая оставленные следы.       — Ради тебя — да, — Ичиго выгнулся, когда вместо пальцев в него толкнулось нечто намного большее, но промолчал, только шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы.       Отросшие за месяц ногти впивались в плечи нависающего над ним мужчины, наверняка причиняя неудобства, но оба молчали, принимая обоюдную боль. Длинные ноги легли на поясницу, скрещиваясь за спиной и не давай возможности отстраниться. Пусть лучше такая боль, но рядом с ним, чем вымораживающая сердце пустота без него.       Тягучие, плавные толчки внутри и чужие губы, приносящие наслаждение заставляли дрожать всем телом. Но сейчас хотелось не этого. Он не чувствовал себя живым с их последнего боя, в котором утратил частицу собственной души, поэтому в этот момент отчаянно хотелось не нежности, которую пытался дать ему Джагерджак, а страсти, способной воскресить его.       — Медлишь, Гриммджо, — выдохнул Куросаки куда-то в плечо, тут же прикусив его от разрывающей на части боли, приносимой неистовыми толчками.       Арранкар вбивался в его тело, вдавливая в кровать, выходя почти полностью и тут же возвращаясь внутрь до самого конца. Но именно это позволило кокону, окружавшему временного шинигами пойти трещинами, в конечном итоге ломаясь и рассыпаясь прахом.       Ичиго застонал, больше не сдерживаемый оковами приличия, надеясь лишь на то, что его семья проявит благоразумие и не зайдет сейчас в его комнату проверить источник подозрительных звуков.       Странное чувство под названием "Любовь" была чужда для них обоих, но кто бы мог подумать, как остро, словно всё время находясь на лезвии бритвы, они начнут чувствовать друг друга.       Гриммджо не выдержал первый, изливаясь в жаркое нутро парня и не выходя из него, сплел пальцы на жаждущем разрядки, зажатом между их животами члене Ичиго. Уверенные движения позволили Куросаки кончить в мазолистую ладонь, всё ещё сжимающую подергивающийся в оргазме член.       Сбившееся дыхание толчками вырывалось из лёгких, нарушая тишину, к которой оба привыкли за годы одиночества.       Они лежали, переплетая свои пальцы с чужими и думая каждый о своем, боясь, что эта встреча окажется для них последней.       И только, когда звёзды начали гаснуть, уступая место восходящему солнцу, Гриммджо встал с нагретой постели, надевая ненавистную, чересчур безликую одежду арранкара, так отличающуюся от всегда яркого рыжего парня, что смог пробудить чувства в его давно умершей душе.       — Почему ты ни разу не открыл глаза и не взглянул на меня? — хриплый голос с трудом достигал кричащего в агонии предстоящей разлуки разума. Ичиго хотел. Он мечтал вновь заглянуть в глаза, что были ярче неба в безоблачный солнечный день. Увидеть в них своё отражение и возможно что-то ещё. Что-то такое, что помогло бы ему жить дальше без оглядки на прошлое и скорей всего без арранкара, что так неосторожно вырвал его сердце, оставив на том месте сквозную дыру.       — Потому что, ты ненавидишь мои глаза...       И только, когда чужая риацу исчезла, Ичиго решился открыть слезящиеся от долгой темноты глаза, всматриваясь в занимающийся за окном рассвет.       Был ли он на самом деле или это вновь слишком реалистичный сон?       Сквозь открытое настежь окно порыв ветра донес слабый аромат моря и тихие слова, улыбкой осевшие на припухших от поцелуев губах.       — В следующий раз смотри на меня, Ичиго...