в самом сердце твоих картин

***

«Крах В этих родинках и губах В этих мыслях и волосах По плечи Знаешь, они Тебе так идут теперь Я просто дикий зверь В глубине этих домов Я буду искать себе дом» Стопкран — Снова ©

***Тогда***

Август подкрадывается незаметно, как вор. Свежеокрашенные поребрики воняют на весь микрорайон, а застиранная футболка липнет к телу, но вокруг лето: никакой учебы, никаких контрольных по алгебре — словом, Олегу есть, чему радоваться. Олег смотрит на Серёжу, пока тот собирает цветные камушки на берегу, щурится от солнца. Момент красивый, а Серёжа — еще красивее: здесь, наедине с Волковым, он распускает свои лучисто-рыжие волосы — их треплет ветер с залива. Олег невольно вспоминает миф об Афродите, вышедшей из пены морской, и о любимой картине Разумовского, изображающей Венеру. — Серый! — зовет он. — А? — А Венера и Афродита — это одна и та же женщина? — Это богиня, — поправляет Серёжа, увлеченно рассматривая что-то на раскрытой ладони. — Но да, это одна и та же богиня — греки и римляне не договорились, как ее назвать. — Что там у тебя? — Хотелось бы сказать — хризолит, но что-то мне подсказывает, что это обычная галька, — подумав, отвечает Серёжа. — Оставь свои хренолиты, пойдем поплаваем? — Вода холодная, — жалуется Разумовский. — И ты опять брызгаться будешь и щекотаться. — Не буду! Честное слово! Ну Серый, я сейчас сварюсь тут, как тебе не жарко? Разумовский пожимает плечами. Терморегуляция у них всегда строго противоположная — Серёжа мерзнет, Олег перегревается. А, к черту, — решает Волков и стягивает футболку через голову, избавляется от спортивок и, уже чуть менее уверенно, подходит к воде. — Вот ты сиди парься, а я плавать пойду, — сообщает он. Собственное тело кажется неуклюжим и нескладным, хотя Олег знает, что, на фоне остальных пацанов из приюта, у него не все так плохо. Даже вполне сносно, но когда тебе шестнадцать, и ты стоишь как дурак в одних трусах перед мальчишкой, который тебе нравится, ощущение так себе. Сережа отводит глаза, рассматривает свой хренолит на раскрытой ладошке. Олегу приходится напомнить себе, что он обещал не щекотаться. Сережа же не виноват, что его постоянно хочется потискать — пусть и в шутку, пусть по-дружески, как угодно. Хочется, и все тут — хоть волком вой. Вода и правда холодная. Олег уже думает, как по-быстрому слинять обратно на берег без потери репутации, когда слышит за спиной плеск. Сережа, набрав в сложенные лодочкой руки холодной воды, делает выпад и обрызгивает Волкова подлейшим образом из возможных. — Ты, хулиганье! — Олег оборачивается, улыбаясь так, что вот-вот треснет лицо. Теперь-то врунишку можно защекотать, и вполне справедливо. Сережа с писком кидается к берегу, но спорт — не его. Олег догоняет рыжего и хватает сзади, лезет холодными от воды пальцами под свитер к нагретому боку — тот кричит и смеется. Падает в горячий песок, утягивая Олега за собой, хохочет так, что сердце Олега подскакивает к горлу и бьется там. Он теплый — теплый, теплый, теплый — убрать руку с нежной кожи кажется святотатством. Смех затихает, но никто из них не перестает улыбаться. Пальцы Олега замирают под свитером Разумовского, он не убирает их, но и не щекочется больше. Это странно — лежать вот так, почти обнявшись, но все-таки не до конца. Олег цепляется взглядом за Серёжины веснушки: решает для себя, что не слезет с Разумовского первым, пока не пересчитает их все. Три, пять, семь, девять. Тринадцать. — У меня теперь свитер мокрый! — жалуется Серёжа, толкает его в плечо, но руку не убирает. Ладонь у него теплая, хотя обычно он мерзнет. Щеки тоже горячие — Олег не задумывается, тянется проверить, касается порозовевших скул, убирает рыжие волосы с лица. Сердце бьётся в горле и вот-вот выпрыгнет и сбежит — Олег и сам бы сбежал, но ладонь на плече заземляет его, удерживает в орбите Серёжи Разумовского, как планету в орбите солнца. «К черту, — думает Олег второй раз за день. — К черту.» Он не может ни сбежать, ни остаться вот так — нос к носу, где смешивается их дыхание и соприкасаются тела. Волков наклоняется чуть ниже, губами — к приоткрытому Сережиному рту. Мокро, солоно. Поцелуй короткий. Разумовский больше не улыбается. — Прости, — тараторит Олег, отстранившись, — не знаю, я перегрелся наверное. Солнечный удар. Прости, Серёж. Он садится, трет ладони, с трудом отрывает взгляд от песка. Разумовский не улыбается — да, но и не злится. Смотрит своими магнетическими синими глазами, не моргает. Тонкие брови трогательно изломаны в немом вопросе. — Прости, — повторяет Олег. — Давай не будем об этом? Херню какую-то сморозил, такое больше не повторится. — Правда? — спрашивает Серёжа, и его голос от волнения ломается. — Жаль. Я все ждал, когда ты решишься, а оказывается — солнечный удар. — Что? — Олег трясет головой, стараясь вникнуть в суть вопроса. — Чего ждал? Теперь ему и правда жарко — голова чувствуется тяжелой и раздутой, как воздушный шар. — Ждал, пока ты меня поцелуешь, — почти спокойно отвечает Серёжа и отводит глаза. — Ждал, — эхом отзывается Волков. — А ты? — А я бы никогда не решился, — Разумовский пожимает плечами, — Я же трус, а ты смелый. Смелый Волчик, — добавляет он быстро, и в детском прозвище звучит что-то новое, что-то жаркое и удушливое — а может, день такой, и во всем солнечный удар виноват. — Поцелуй меня еще раз, — вдогонку просит Серёжа, зная, что Олег не сможет ему отказать, — пожалуйста.

***Сейчас***

— За взрослую жизнь? — Олег поднимает пластиковый стаканчик на уровень заходящего солнца, щурится. Серёжа делает то же самое. — За взрослую жизнь! Они на крыше. В октябре там далеко не так комфортно, как летом, зато все так же романтично. Что такое холодный ветер с залива, когда у вас есть вино? Правильно, ничего серьезного. Волков отметил свое совершеннолетие еще весной, а сейчас очередь Сережи. — Теперь и ты можешь легально покупать алкоголь, — продолжает Олег, привычным жестом кладя ладонь ему на коленку. — И другие разные штуки, тоже. — Ладно, алкоголь, — Разумовский не выглядит впечатленным, — я теперь голосовать могу — вот это событие! Волков улыбается и отпивает вино — кисловатое, из пакета, но достаточно вкусное. — «И с этого момента история современной ****** пошла по совершенно другому пути», — гнусавым голосом из документалок декламирует Олег. — Не занудствуй, — Серёжа пихает его в бок локтем. Ставит стаканчик подальше от себя и лезет целоваться — не в первый и явно не в последний раз за сегодняшний день. Он — взрослый, ему — можно. Серёже и до этого, конечно, разрешение не требовалось, но общие спальни в детдоме как-то не способствовали уединению. В общаге тоже стены тонкие, картонные, зато воспиталок нет. — Забирай меня скорей, увози за сто морей, — напевает Серёжа, оторвавшись от губ Волкова, и оба смеются над попсовой песней, гремящей повсюду на радио. — Хочешь еще посидеть тут? — Олег тянется к носу Серёжи проверить температуру. — Замерз? — Нет. Немного, — машет рукой Сережа. — Поцелуй меня еще, и согреюсь. Олег целует. Разумовский допивает вино и подлазит под руку Олегу — обниматься. Алкоголь действует на него быстро, делает сонным и ласковым. — Давай заката дождемся и тогда пойдем? Когда он смотрит на Олега такими глазами — отказать невозможно. Ангелок-манипулятор. Волков наклоняет голову и целует его в макушку, застывает там, в золотых солнечных искрах на рыжих прядках. Пахнет от волос Серого шампунем с ромашкой — тем же, которым он пользовался в детдоме. Шампунь с ромашкой — это для обычного человека, а для Олега этот запах навсегда связан с особенными, дорогими сердцу воспоминаниями. — Ты помнишь прошлый новый год? — вдруг спрашивает Олег. Из них двоих обычно Разумовский отвечает за памятные даты и прочие эмоциональные аспекты отношений, но сегодня все наоборот. Олег смотрит на закат, вдыхает родной запах шампуня с ромашкой, пьянеет от вина и Серёжи, полулежащего на нем с видом кота, который где-то нассал, но лужу пока не нашли. — Помню, — Разумовский щурит глаза, и сходство становится еще большим. — Чуть не спалили нас, но это того стоило. Это было в душевой. Пустой душевой, поздно ночью, под новый год. Касаться друг друга без одежды было странно, но эта странность не помешала обоим кончить позорно быстро. Чего еще ждать от юношеского организма? Неловкая подростковая дрочка и зажимания в душевой — со стороны, да, но в тот момент Олегу казалось, что он как минимум разгадывал загадки древних пирамид — таким важным это ощущалось. Сережа прятал пылающее лицо у Олега на плече, скользя по его члену рукой, Олег отвечал тем же, и этот запах — мокрые после душа волосы Сережи, его рваные вздохи, его доверчиво прильнувшее тело, горячее от воды, его шампунь с запахом ромашки — вот, что толкнуло его за край. — А выпускной? Я чуть не сдох тогда, Серый, честное слово, думал, что от такого просто кровь носом пойдет и вся вытечет. Ты бы себя видел…! — Ты преувеличиваешь, — смущается Серёжа. — Мы уже кучу раз это делали, и ты жив-здоров. Выпускной запомнился вспышками, бликами: вот вылетает пробка из дешевого шампанского, вот диджей включает «Ласковый май», и Олег, хоть и воспитанный на старом русском роке, признается, что это тоже ничего. Они танцуют рядом, но не вместе. Никогда не вместе. Вспышка. Серёжа хватает его за руку и тянет за собой в пустой класс географии. Целует, прижав спиной к доске с ублюдочно-каллиграфичной надписью «Дорогие Выпускники! Удачи по дороге в новую жизнь!» Целует жадно и требовательно — с ним такое нечасто бывает. Надпись смазывается, пиджак Волкова пачкается, а затем и вовсе снимается — не до него сейчас, вот честное, нахер, слово. Не до него. — Хочу взять у тебя в рот, — сообщает Сережа, бухаясь на колени. Мел со школьной доски у него на ладони, часть осыпалась на брюки. — Ты пьяный, Сереж? — говорят губы Олега, но член, заинтересованный такой постановкой вопроса, стучится в мозг бешеным сердцебиением. — Не пьянее, чем ты, — Разумовский отряхивает руки от мела, убирает упавшие на лицо волосы назад, улыбается одним уголком рта — его нижняя губа покраснела от поцелуев, блестит от их смешанной слюны — и Олег понимает, что пропал. Волков жмурится, отгоняя неуместные сейчас «понятия» — о том, кто «дает за щеку» и что это означает. — Это же, ну… противно. «Стыдно. Позорно. Так не делают, а если делают, то молчат и никогда никому не признаются.» — Нет, — просто отвечает Сережа. — Это — ты. И я очень хочу. Подумав еще несколько мучительных секунд, Олег кивает. Вжикает молния его брюк. Картинка того, как Разумовский стоит там — с откинутыми назад волосами, колдовскими глазами, способными вызвать грозу и чуму, и веснушками, едва различимыми в полумраке кабинета — эта картинка бьет в мозг и в пах одновременно, искрит электричеством по венам. Олег зажимает себе рот рукой, чтобы не стонать слишком громко; через стену вибрацией расходится музыкальная волна, выбивая все посторонние мысли из головы. Вот Серёжа. Он его любит, он делает ему хорошо. Слишком хорошо.

***Сейчас***

Темнеет быстро. После заката проходит не больше получаса, а до общаги они добираются уже в темноте. Пока поднимаются в комнату, Олег задумывается, как лучше начать разговор — а может вообще не начинать? Они обсуждали планы на Серёжин день рождения, да, но вдруг он забыл, замотался на учебе — у них там с первого же семестра какой-то проект. Может, Серёжа вообще передумал, и если так — тоже нормально, секса Олегу хватает, с горочкой, тогда какая разница — какого? Дилемма пропадает сама собой — стоит Волкову закрыть за ними дверь в комнату, Сережина куртка оказывается на полу, а сам Разумовский принимается за кожанку Олега. — Она тебе так идет, Волч. Я чуть на тебя не запрыгнул на этой крыше, — опаляя щеку Олега дыханием, сообщает он. — Снимай ее нахрен. Серёжа — натура увлекающаяся, взбалмошная даже. Чтобы поспорить с ним, нужны веские аргументы, а таковых у Олега нет — ему и самому хочется до мурашек. Кожанка слетает с плеч, за ней обувь и носки. Чтобы стащить с Серёжи свитер, приходится оторваться от его губ. Справедливый обмен. Его губы еще немного сладкие от вина, щеки замерзшие на ветру. Олег накрывает их ладонями, и Серёжа кладет свои поверх. Бешеная энергия, которую рыжий излучал по дороге домой, переплавляется во что-то более вдумчивое и нежное. — Волч, Волч, Волчок, — зовет Разумовский. Он не говорит ничего следом, только повторяет его прозвище так, словно нашел любимое слово в новом языке. Олег не знает, чей пульс он чувствует под ладонью — свой или Серёжин. Они соприкасаются только руками, но эта точка контакта ощущается сплетением общих сосудов. Отпусти руку — и потечет кровь. — У меня от тебя голова кружится, — признается Олег. — Ты такой… не знаю, как красиво сказать — это больше по твоей части. Он правда не может описать — картины бледнеют, когда их сравниваешь с Разумовским. Его волосы, веснушки, каждая мелкая родинка на исцелованных вдоль и поперек плечах и лопатках — вовсе не то, что могли создать какие-нибудь Боттичелли, Микеланджело и прочие черепашки ниндзя. Серёжа сбрасывает джинсы и белье, забирается на постель, в руках у него оказываются шуршащие квадратики презервативов и лубрикант. — Не говори, — предлагает ему Разумовский. — Лучше покажи, что не можешь сказать. — Точно? В ответ Серёжа закатывает глаза. — Если ты меня в день рождения продинамишь, я скину твои вещи с балкона, и я сейчас только немного преувеличиваю. — Ладно-ладно, не шипи, лис. Иду. Раздевшись, Олег присоединяется к нему и устраивается рядом, не без удовольствия замечая, как сведенные до этого коленки рыжего сами собой раскрываются ему навстречу. Значит, доверяет. Значит, действительно хочет. Они целуются, меняя движения губ от легких и ласковых до грубых и обратно. Олег надевает презерватив, а потом понимает, что погорячился. Выдавливает смазку на пальцы. — А я уже, — сияя во все тридцать два, Серёжа тянет его на себя, — добавь еще, если хочешь, и поехали. Волков скользит пальцами между ягодиц — и правда, он уже растянут. Удивление мешает ощутить этот момент в полной мере — как в нем шелково-горячо, как его рот приоткрывается буквой «о» в момент проникновения, как сбивается дыхание. — Ты что, весь вечер так ходил? — Ну, да, — Разумовский, чуть смутившись, пожимает плечами. — Чтобы сейчас время не тратить. — И я тоже — уже, — сдерживая смех, отвечает Олег. — Что — уже? — Подрочил перед свиданкой, вот что, — приходит время Олегу смущаться. — Как раз затем, чтобы выпустить пар, и с тобой уже не торопиться, и нормально тебя подготовить. Серёжа фыркает — ну, как есть, лисица. — Чего ты ржешь, Серый, я же как лучше хотел! — И я — как лучше. Два идиота мы с тобой, Волч, зато заботливые идиоты. Ты как, не весь пар еще выпустил? Ты же старше меня, уже старость не за горами, беречь себя надо. — Я тебе сейчас покажу «старость», — Олег опрокидывает его обратно на постель, добирается до нежной шеи. Лижет-кусает-посасывает тонкую кожу, расцвечивая ее лиловым. Голова идет кругом от странной смеси нежности с возбуждением. На волне этого чувства все и происходит: Олегу кажется, что ему открылся новый цвет, невидимый ранее. Что расширился горизонт до 360 градусов сразу. Серёжа обвивает ногами его талию, держится за плечи, словно утопающий. Олег проглатывает взволнованное «Точно все в порядке?», вместо этого ориентируясь на телесные реакции Разумовского. Когда ему хорошо, он не стесняется это показывать. — Я люблю тебя, знаешь? — Олегу приходится остановиться, чтобы выговорить это, не прерываясь. Сердце снова скачет в горле. — Догадываюсь, — улыбается покрасневший и растрепанный Разумовский, давит пятками ему на поясницу, приказывает двигаться. И Волков приказ выполняет.

***

После Олег идет курить на балкон. Холод отрезвляет, забирается под майку. От ночной свежести и горького дыма перехватывает горло. Серёжа выходит к нему, завернутый в одеяло. Забирает сигарету — Олег ожидает, что тот снова будет ворчать из-за запаха, но Разумовский тянет ее в рот и неумело затягивается. — Ты же не куришь? — Момент подходящий, — Серёжа, шагнув к окну, опирается на подоконник, сбрасывает одеяло к ногам и тут же ежится от холода. В многоэтажке напротив горят пара десятков окошек, ровными рядами светятся лестничные клетки. Олег прижимается к Разумовскому сзади, щекочет ему затылок и шею дыханием. От его волос пахнет просто… хорошо. Самим Сережей и немного шампунем с ромашкой, а еще сигаретным дымом, потом и сексом. Расслабленный Серёжа в его руках не шевелится, только мурашки бегут вниз по спине за ворот футболки. Они даже не делают ничего особенного, просто стоят обнявшись, и Олег скользит ладонями по его животу через тонкую ткань, но это кажется чем-то бóльшим. Момент хороший, чистый. Застывший. Его хочется засушенным листочком сохранить между страницами любимой книги. «Снова здесь и снова сейчас Я снова поворачиваю не туда Закрываю глаза и смотрю на нас Мы такие маленькие в этих домах» Стопкран — Снова ©