про любовь и совсем неглупого ромео.

— Феликс, что случилось? Спрашивает Ромео так, будто его это никак не волнует. Словно из вежливости. Даже ближе не подходит, втыкает куда-то в сторону и, наверное, как обычно думает только об одном: о прекрасных женщинах и его не менее замечательном королевстве, догадывается Феликс. Каждый из них — правитель с не такой уж и давней поры. И, конечно, никто бы не стал оставаться тут и маяться дурью. Даже Вару творит всякую ерунду в своем королевстве чаще, чем раздражает кого-то на собрании, что, к слову, удивительно и неожиданно. Скорее все бы поверили в то, что Пик подобрел и стал более разговорчив (что и представить довольно-таки сложно), чем в то, что Вару прекратит вести себя как клоун и будет серьезнее. И опасения сбылись: он, видимо, повзрослел. — Мне кажется странным, что ты все еще тут, — вяло и еле слышно проговаривает Феликс, не поднимая головы. — М? — Говорю, что ты должен идти в свое королевство. Прекрасные дамы не могут дождаться своего принца, уверяю тебя. — Знаешь, ты интереснее любой дамы. Ну, в плане собеседника, — поворачивается к нему Ромео, смеясь, и Феликсу становится так невыносимо тяжко, что он чуть ли не взвывает. А от чего — не понимает. Хочется, чтобы Ромео исчез, как, например, Габриэль и Данте, которые даже на собраниях не появляются и о них никто ничего не слышал, помимо Куромаку; или, на крайняк, как его сахарные столбы, которые каждый раз приходится заменять из-за маленьких неприятностей — гонцов сероволосого. Мерзкие типы. Ему кажется, что он не просто устал, а морально умер: каждые дни бесконечного командования и решения ниоткуда пойми взявшихся проблем не дают покоя даже ночью, когда спать сильно хочется, а эта рутина ежедневно; не спасает даже созданное им солнышко, которое должно дарить счастье и улыбки каждому. Его лучи, по-видимому, обошли Феликса стороной. Практически ничего радости не приносило: каждый новый день он терпел как только мог, планировал даже заменить себя, так скажем, на время, чтобы отоспаться и набраться новых сил, но, почему-то, не решился. Он опускал руки так же быстро, как и падала экономика его страны. Даже у Зонтика — самого плаксивого из всех клонов, — все шло более гладко, чем у него и удивлялся каждый: ни у кого не было мысли, что из него выйдет неплохой правитель. Ну, отдать должное всё-таки пришлось: Зонтик пахал и искренне старался сделать свой народ счастливым, действовал аккуратно и внимательно относился к проблемам граждан. Но Феликс же тоже старается! — Никогда не видел тебя таким, — Ромео присаживается напротив и замолкает, оставляя светловолосого в догадках. Феликс поднимает голову, вглядываясь в Ромео, пытаясь уловить ответ в его глазах, но тот остаётся непроницаемым и словно игнорирует его, рисуя какой-то незамысловатый узор на столе. — Каким «таким»? — наконец не выдерживает Феликс. — Грустным. — незамедлительно следует ответ. — В смысле? И Феликс серьёзно не понимает: это снова его глупая шутка или правда, но ощущение не создается ложным. Ожидать душевные разговоры с самим Ромео всегда казалось бессмысленным, ведь клон оставляет впечатление не лучшей личности: эгоист, иногда глуповат и к тому же без ума от себя, но эта фраза полностью выбивает из колеи. Поэтому и становится интересно: в каком именно плане Феликс кажется другим. Ромео не спешит с ответом, но светловолосый не клянчит ничего, терпеливо — рутинно — ждет, хоть и сгорает от любопытства. — Ты всегда или веселый, или злой. Как две стороны медали. А вот грустным, честно говоря, я тебя никогда не видел. Поэтому и спрашиваю, что у тебя случилось. Вдруг я могу чем-то помочь. И Феликс печально улыбается и больше не думает, что это сарказм, потому что Ромео выглядел абсолютно серьёзным и говорил четко, не давая и повода усомниться в его словах. И если бы он мог ему рассказать, почему он такой, но знает, что червовый король его не поймет, хотя, стоит признаться, на мгновение ему показалось, что Ромео сможет его понять, но эту идею он сразу же постарался выкинуть из головы, зная, что не выйдет. Может, сейчас Ромео и кажется тем, кто попытается выслушать и оказать необходимую поддержку, но на самом деле он не такой, и каждый это прекрасно осознает и не пытается как-то давить или упрекать его за это, потому что это бессмысленно. Но с другой стороны он мог бы и не сидеть тут и вести этот диалог с ним, а развлекаться со своими подданными, не задумываясь о каких-то тревожащих проблемах товарища, потому и Феликс сомневается. В себе. Он не хочет носить эту тяжесть страха и упрёка один, но и рассказывать собственно то и нечего. Эти три слова вертятся на языке и осознавая всю абсурдность ситуации, он чуть ли не выдает это гнусное — ты мне нравишься — признание, но молчит. Решается. Пересаживается ближе к Ромео, внимательно смотрит, пытаясь предугадать его реакцию (и мысленно избивая себя) и целует. Поцелуй быстрый и невинный — всё, что и требовалось Феликсу, без какой-либо пошлятины. Большего и не хотелось, да и на признание, вроде, смахивает. Однако опять опускает голову и чуть ли не растекается по столу. Сердце бьется слишком быстро, ему стыдно, но он и слова не произносит. Ждет. — Я понял, — неожиданно спокойно выдаёт Ромео. Без всяких криков и ругательств, как думалось. — Извини. — За что ты извиняешься? — искренне не понимает Феликс, но голову не поднимает. Говорить, не видя того, чьей реакции боялся очень сильно, проще, чем с глазу на глаз, да и эта перспектива его устраивает намного больше любой другой. — За то, что не понял раньше. Извини. Если это то, о чем я думаю, то не беспокойся. Это, скорее всего, взаимно. Но я не обещаю, — и смеётся так обычно, будто ничего не произошло пару мгновений назад. Теперь молчат оба. И это молчание не кажется неловким, наоборот, в нем сейчас они нуждались больше всего. Феликс все еще не поднимает голову, но теперь ему кажется, что сейчас он умрет. Сердце бьётся так быстро, как только возможно. Внутри него бушует буря: Ромео произнес то, чего он не ожидал ни при каком раскладе, и эта неизвестность его пугала. Чувствует осторожное движение по волосам. Хочет спросить, что это значит, но вскоре до него доходит: его гладят. Движения нежные и мягкие, почти что легкие, Ромео будто спрашивает разрешение и когда Феликс ничего не говорит, продолжает гладить. Расходятся они через пару часов, перед этим обсудив пару моментов. Каждый из них уходит счастливым и Феликсу кажется, что он будто отдохнул и скинул груз, который долго тащил на спине. Кажется, будто он сделал все так. И руки больше опускать не хочется, и его сердце ликует. Кажется, что ему хочется целовать Ромео так всегда: просто, без каких-то намёков. И признаваться тоже всегда. И любить, конечно же, тоже всегда.