Рысьи тропы

На Западное побережье Америки из Японии прибыла высокая стройная красавица. Персиковое кимоно, подвязанное сзади вишнёвым поясом-оби, белоснежные таби, гэта далеко не девичьих размеров и загадочный взгляд цветущей сакуры, едва прикрытый дымкой веера цвета лунной ночи в изящных руках с длинными тонкими пальцами. — Госпожа Ойяманеко, — приветствуют в лучшем отеле Сиэттла прекрасную гостью, — для вас уже готов номер, который вы бронировали. Не будете продлевать? — Моя благодарность. Нет, мне достаточно одной ночи тут, — необычная японка прикрывает небесного цвета глаза и чуть наклоняет голову. Украшения в высокой замысловатой причёске переливаются в свете люстры, кажется, даже слышны колокольчики. — Как же хорошо оказаться на твёрдой земле! Доставьте мой багаж в номер. — Тонкие пальцы кладут на стойку купюру. — И мне бы хотелось поскорее принять ванну. — Разумеется, мадемуазель! Вскоре в номере, где останавливаются лишь кинозвёзды и мафиози, слышны трёхэтажные маты, сдобренные рычанием большой кошки. — Госпожа Ойяманеко, у вас всё в порядке? — стучит в номер горничная. На миг выражения, достойные портовых грузчиков, затихают, из-за двери раздаётся приятный голос японки: — Всё хорошо, не беспокойтесь. И будьте добры, доставьте в номер бутылку лучшего виски. Просьба вгоняет горничную в ступор. Не потому, что светлоокая тян зачем-то заказала алкоголь. Сотрудница лучшего в городе отеля не знает, как сообщить постоялице, что в стране сухой закон. Шёл 1920-й год. Закон Волстеда действовал всего полгода, но уже наделал много шума, породил массу недовольных и стал предпосылкой для контрабанды спиртного из Канады. — Госпожа Ойяманеко, видите ли… — горничная с трудом подбирает слова, чтобы объяснить ситуацию. Когда всё-таки справляется с поставленной задачей, из-за двери уже слышно недовольное кошачье рычание, которое вскоре обещает перерасти в ещё более неистовую матерщину. — Странная дама, — пожимает плечами девушка, соображая, откуда в номере японки могла взяться большая кошка и кто так грязно ругается. Ещё больше проблем обещает появление на пороге отеля молодого поджарого смуглого итальянца в дорогом костюме. — Синьор Троттодоро, — служащий на ресепшене бледнеет, как луна, затем краснеет, как варёный рак, снова бледнеет. И, кажется, теряет голос. Лишь выучка спасает и открывает второе дыхание. — Очень рады вас видеть! — парень судорожно соображает, как сообщить младшему сыну главы местной мафии, что его любимый номер на ближайшие сутки занят. Но сообщить приходится. Ожидаемо, парень взвивается, как проснувшийся Везувий, грозя превратить отель в Помпеи. — Да я пущу эту мадаму на спагетти! Выжму из неё все соки! — заводится итальянец. — Ma che cazzo? В кои веки появляюсь тут, а la mia camera d'albergo preferita заняты не пойми кем! — Эмоции брызжут через край. Такие страсти да на сцену Ла-Скала! — Госпожа Ойяманеко остановилась всего лишь на одну ночь, — пытается оправдаться администратор и ищет решения возникшей накладки. — К тому же она бронировала заранее. Ах, если бы я знал, что вы… Но молодой Троттодоро уже на пути к решению проблем, по-своему. Он едва дожидается, когда лифт доползёт до верхнего этажа. Парень от нетерпения приплясывает тарантеллу, вырывается из кабины, с прискоками, оставляя далеко позади охранника, летит к заветной двери и нагло вламывается внутрь. — Фыр! — встречает парня недовольный голос. — Какого?.. — молодой итальянец будто на стену налетает и стоит как вкопанный. Вместо ожидаемой японки с извинениями и смущением Троттодоро обнаруживает в номере молодого светловолосого парня, который, развалившись на широкой постели в одних брюках, недоумённо вскидывает светлые брови. А хорош, как спелый фрукт под солнцем Сицилии. Так бы и вонзил свои клыки в молочно-белый бочок. — Неужели обслуживающий персонал в лучшем отеле Сиэттла не обучен стучаться в дверь? — тянет светловолосый. — Но только если мне доставили виски, — то ли улыбается, то ли скалится, — я не буду жаловаться вашему управляющему. — Какое виски? Какой персонал? — теперь уже недоумевает итальянец. — И где эта японка, porca puttana? — Перед тобой, — мило улыбается светловолосый. Уже оценил, сколь красив и горяч оппонент. На глоток медовухи в морозный день похож. Хочется же приложиться к нему! Да только голову снесёт, как медовуха. — Да ты знаешь, кто я, ragazzo insolente?! — кипит Троттодоро. — Тот же вопрос могу задать тебе, fräck pojke, — фыркает тот, встаёт с кровати и обходит вокруг уже приплясывающего итальянца. — Да я! Да я! — средиземноморский темперамент не даёт сказать молодому мужчине ничего вразумительного. Наконец, где-то между чувственным вдохом и страстным выдохом, парень выдаёт: — Я — Лео Троттодоро, сын самого… — О! Хулиган и бунтарь Гатто, — улыбается светловолосый. — А я — Хайден Рёненхьорт, — и с насмешливым оскалом добавляет: — фон Троттен. — Линкси? — встаёт в стойку Лео. — Не меньший хулиган и бунтарь? — Он самый, — кивает Хайден. И сам принимает оборонительную позу, недовольно порыкивает. Всё тело сводит от боли. Неужели обращение? Кости ломит до крика в горле, но воздух словно испарился из лёгких. Руки покрываются шерстью, пальцы втягиваются, лишь коготки остаются. Череп с дикой болью трансформируется в кошачий. Спина выгибается с болями от того, как кости меняются. Появляется маленький хвостик. Брюки трещат по швам, разлетаются по всей комнате. Ноги через судороги и спазмы принимают форму кошачьих, покрываются серебром шерсти. От нестерпимой боли Хайден кусает губы в кровь. Его хриплый крик превращается в грозный рык. Наконец на макушке, на серых ушах, появляются кисточки. Смотрит Рысь на оппонента. А тот сам рысью стал, только немного другого вида — поджарый, гибкий, с огненно-рыжей шубкой. А глаза янтарные так и готовы цапануть, не слабее когтей. С недовольным шипением и пронзительным мяуканьем оба кошака набрасываются друг на друга. Грызутся, как за последнюю тушку тощего зайца в округе. Орут, как коты мартовские. Когти и зубы не жалеют. Клоки серой и рыжей шерсти летят по всему номеру-люкс. Ни один не собирается сдаваться. Оба — молодые дурни, только ветер в голове гуляет, да амбиции юношеские изнутри разрывают. В какой-то миг на зверей снисходит усталостью абсолютно равной битвы, что они так и будут клубком шерсти мотыляться по всей комнате, пока не придёт время госпоже Ойяманеко выселяться. Вот персонал-то охренеет, когда вместо невозмутимой японки обнаружит в апартаментах двух дерущихся рысей! Обращение обратно происходит у обоих одновременно, с болями и спазмами жалобного мяуканья, переходящего в отборный мат. — Твою мать! — Хайден встаёт первым с пола. Поводит прокусанным плечом. — Ну ты и животное, — стирает в плеча кровь, подходит к зеркалу посмотреть на масштабы ранения. — А ты — наглый, дерзкий мальчишка, — шипя от боли в разодранной спине, сообщает Лео. — На себя посмотри, Гатто! — огрызается Хайден, заприметив у себя ещё царапины и укусы. Лео подходит к зеркалу, становится позади Хайдена. — А я что? — деланно любуется своим отражением. — Я красив, богат, неотразим, — клыкасто улыбается. — Ты — самовлюблённый, наглый и… и перестань мою шею вылизывать, — фыркает Хайден, но сам довольно жмурится от шершавого языка на ране, только что нанесённой этим котярой. — Можешь ты меня вылизать, — насмешливо скалится итальянец, поворачивается спиной, показывает следы от когтей. — Фыр! — Хайден окидывает взглядом ярко-кровавые царапины, скользит взглядом ниже, по упругой заднице Лео. — А если соглашусь? — и выгибает светлую бровь. А сам замирает. Чувствует, что в горле пересохло, между ног разгораются искры. Колени сводит. Вместо ответа Лео лишь гладит Линкси по щеке, цепляет пальцами светлые волосы, смещает на затылок. А Хайден только поводит плечами, подставляется под ласки. Гатто не выдерживает, швыряет того на постель и прижимается губами к губам, своей горячей смуглой кожей — к молочно-белой. Рыси сплетаются языками, поскуливают, чувствуют друг друга: жгучее желание, жар, покалывание на ранах от пота. Хайден выгибается под ладонями Лео, позволяет себя прижать к простыням, словно желает отдаться. А то сам прихватывает, гнёт своё, подставляется, будто и по-другому готов. Мысли у обоих плывут, как в тумане, хочется обоим и так, и так. Не терпится прижать до стонов сорванным голосом, до хрипов и прерывистого дыхания. Но и отдаться не меньше хочется: почувствовать другого рыся в себе, его кошачьи ласковые укусы и рваное урчание. В метаниях выбора Хайден проводит ладонью от крепкой смуглой шеи до гибкой поясницы Лео, ведёт по его упругой заднице и задыхается стоном от того, как горячо у того между половинок. Линкси рычит, утаскивая в поцелуй, укладывает Гатто на лопатки, как в только что завершившейся драке, нависает над ним. Лео только хватает влажными губами воздух, дразнит, распаляет больше. Хайден снова касается губ итальянца, пробегает по шее, ключицам. Оглаживает языком живот и спускается ниже. Растягивает, ласкает, смазывает и забрасывает крепкие ноги себе на белые плечи. А затем придавливает телом, смазывает себя и, качнув стройными бёдрами, прижимается к нутру Лео. Гатто не зажимается, задерживает дыхание, позволяет Хайдену войти в себя одним мягким движением до конца. Обоих от удовольствия потряхивает, выгибает. Хайден лишь мажет щекой по смуглой груди, рычит. Оба чувствуют, что скоро финиш. А так хочется растянуть удовольствие, насмотреться на другого рыся! На полыхающие глаза со зрачком-веретёнцем, на подрагивающие ресницы, на раскрасневшиеся щёки. Огладить крепкие ноги, полюбоваться на блестящий от смазки член Гатто, на каменеющий живот Линкси. Насладиться рычанием, стонами. С поцелуем, похожим на укус, Хайден склоняется к любовнику, толкается в него. Лео отвечает, подаётся навстречу, сжимает пальцами молочно-белые бёдра. Обоим крышу и сносит. Линкси отводит руку Гатто от его члена, чуть рыкнув, сам обхватывает длинными пальцами и двигает в том же ритме, что вбивается в него. Глубоко, с жаром, резко. Надолго обоих не хватает. Хайден прогибается от волны жара, что прошивает всё тело насквозь, скулит от взрыва в паху. И лишь смотрит, как Гатто бьётся под ним, как изливается тёплым на пальцы. — А ты и правда котяра, Гатто, — Хайден падает рядом с клыкасто улыбающимся Лео, ловит губами ответные улыбки. Тот лишь пьяно скалится, хаотично сжимает Линкси внутри себя, будто продляя общее наслаждение. — Сам такой же, — отвечает итальянец, хрипло смеётся, щекочет белую кожу своими смоляными волосами и утягивает в новый поцелуй. Недолго происходит обмен поцелуями. Хайден устраивается на смуглом плече, невесомо целует ключицу, зализывая след от своего когтя. Прижимается щекой. — Встретились два котяры. — Ага, — утробно урчит довольный Лео. Сам потирается щекой о светловолосую макушку. — Хорошо же было, — и снова припадает к нему с поцелуями. Ластится, прижимается к боку, ладонями разгоняет по телу новый жар. Губами помогает. То соски понежит, то к члену спустится. Такой пылкий, что Линкси разгорается снова. Редко, когда так быстро на второй заход был готов. А вот с Гатто, как спичка, вспыхивает. Тепло уже гуляет по всему телу, усиливается под умелыми пальцами. Подрагивает на груди, на боках, на животе, стройных бёдрах. А Лео, осмелев, уже и к заднице скользнул — совсем горячо становится. Хайден и раскрывается, урчит, мурлычет. Гатто только клыкасто скалится, обжигает тёмным взглядом. А затем растягивает долго, со вкусом, словно мучает. Сначала пальцами, а потом губами, языком. Наигравшись, вздёргивает поскуливающего Линкси задом вверх, расталкивает коленкой ноги и давит на поясницу. А уж дерёт так, что Хайден от криков чуть голос не срывает, едва успевает поймать глоток воздуха между жадными толчками в нутро и жаркими поцелуями в загривок. Так всю ночь и мурлычат. Под утро лишь, довольные и удовлетворённые, лежат рядышком и осоловело смотрят друг на друга. — Сейчас бы глоток виски, — мечтательно говорит Хайден, облизавшись. — Согласен, — так же отвечает Лео. — Но только для этого придётся нести наши рысьи задницы через границу, в Канаду. — А ближе никак? — недоумевает Линкси. Лео мотает головой. — Ближе ничего крепче кофе нет. — Ну так надо притащить себе из Канады! — Хайден даёт, кажется, единственно возможный вариант, как добыть выпивку. — Думаешь, один такой умный? — фыркает Лео, чуть прикусив плечо любовника. На молчаливый вопрос объясняет, что на протяжении всей границы посты, где такие же отчаянные головы на свой страх и риск пытаются пересечь её, увешанные алкоголем. — На себе, значит, таскают, — выдыхает Хайден. — Но ведь можно… — смотрит в самые рысьи глаза собрата. Переводит взгляд на свой парик японской дамы, где в пышной причёске посреди изысканных, пусть и обычных, украшений воткнуты несколько поистине антикварных вещиц. Гатто всё понимает, кивает с довольной ухмылкой. — Правильно! Никто и не подумает, что лучше всего спрятано то, что у всех на виду! Обоим проходит в дурные головы не менее дурная идея. Обратившись рысями, пара позволяет своему человеку в канадской Британской Колумбии повесить себе на пушистые бока перекидную сумку с контрабандой, а свой человек уже на севере штата Вашингтон принимает доставку в охотничьем домике. — Ну с первой доставкой! — довольно скалится Лео, обратившись в человека и обняв Хайдена. — С первой доставкой! — отвечает тот, тоже клыкасто улыбаясь. — И ведь прошли два патруля. — Ну кто подумает, что зверьё будет таким промышлять? — веселится Гатто. — Если бы люди больше верили, что такие, как мы, живут среди них, — подмигивает партнёру Линкси. Тринадцать лет два рыся занимаются контрабандой. Тринадцать лет рискуют своими рысьими задницами. Тринадцать лет риск, азарт и постель… Всё заканчивается с отменой закона о запрете алкоголя. — Ну вот и пришло время начинать новый бизнес, — вздыхает Хайден, получив половину прибыли за свои старания. — Пора, — соглашается Лео, прикидывая, куда потратить свою половину. — Думаю открыть бар, раз научился разбираться в выпивке. Что ты думаешь? Линкси фыркает. — Так думаю, что уже пора вернуться госпоже Ойяманеко домой и открыть чайный домик где-нибудь в тихом пригороде Токио. — Ну, удачи! — без всякого сожаления прощается Лео с партнёром. — Может, где и пересекутся наши рысьи тропы. — Может, и пересекутся. Тебе удачи! — также без сожаления улыбается в ответ Хайден. Небольшая бутылка из-под виски с той самой первой рисковой аферы с алкоголем вскоре украшает убранство небольшого тясицу в Стране восходящего солнца. Госпожа Ойяманеко, что приобрела чайный домик и очень быстро отошла в мир теней, завещала его странному парнишке с голубыми глазами и светлыми волосами. Работники тясицу долго недоумевают, как этот европеец сможет управляться с таким бизнесом. — Ничего, — улыбается мальчишка, пряча за солнечными очками глаза с зрачком-веретёнцем. — Примерно представляю, как это работает. У приятеля в баре трудился, — весело фыркает он. А про себя думает: «Надеюсь, буду процветать так же, как скромный владелец «Золотой Рыси» в Сиэттле, — вздыхает, словно на старика накатили воспоминания бурной молодости. — Да… Весёлые были времена!»