Ванька

Кругом летали копья и стрелы, свистели невидимые глазу пули, слышались воинственные крики и вопли страданий. Женщины прятали детей, некоторые из которых отважно рвались в бой вместе с остальными. Под палящим солнцем отчаянно хотелось пить, но было нельзя. Ванька ждал. Нет, не Ванька. Ив Храброе Сердце — вот его настоящее, индейское имя. И дали ему его не просто так. Ив затаился за одним из самых крупных валунов в деревне и ждал. Внутренне содрогался, слыша крики соплеменников, переживал, как там его жена и сын — к сожалению, еще слишком маленький, чтобы героически со всеми защищать деревню, — но внешне оставался спокойным. Им не отстоять независимость племени отбиваясь от простых солдат. Нет, действовать нужно совершенно иначе. Нужно убить их главаря, напасть на самого вооруженного и охраняемого человека в отряде. Но кто решится на такое безумство? Для Ива Храброго Сердца ответ был очевиден. Он дождался, пока главарь — командир Жестокий Джо, сгубивший уже несколько соседних племен — отвлечется на раздачу новых команд, выбрался из своего укрытия и стал тихо, незаметно, словно змея, подбираться ближе. Копье — самое тяжелое и острое, какое только было в племени — приятно оттягивало руку, будто сообщая о своей готовности. Ив вздохнул поглубже. Поднял его. И с победным кличем кинул точно в цель, попадая Жестокому Джо в самое сердце. Остальные солдаты, пораженные потерей командира, конечно же, сразу кинулись прочь, спасая свои жалкие, никчемные жизни. Ив возликовал, принимая благодарности и радость соплеменников. Оглянулся, тут же теряя и улыбку, и ликование. На земле лежал Сер Зоркий Глаз — лучший лучник племени и самый преданный его друг. Бывший лучший лучник. Но навеки — друг. Ив склонился над бездыханным телом, хотел было коснуться его, закрыть распахнутые недвижимые глаза, поднять и унести тело к старейшинам, чтобы подготовили Сера к отходу. Сбоку от него что-то оглушительно хлопнуло, заставляя Ива вздрогнуть — теперь и внешне, впервые за сегодня, — а весь его мир с деревней, соплеменниками, подвигами и погибшим другом — исчезнуть. — Повтори, что я только что рассказывала классу, — потребовала Клавдия Викторовна, поднимая с его парты свою длиннющую указку. Так вот, что это за хлопок. А он-то думал, новые выстрелы. Ив косо поглядел по сторонам, убеждаясь, что исчезло совсем всё — даже палящее солнце сменилось дождливыми тучами, — и стал Ванькой. Опять. — Я жду, — сварливо вставила Клавдия Викторовна. Ваньке говорить было нечего. — Так я и думала. Может, тогда расскажешь, что такого важного случилось, что не позволило тебе слушать новую тему? Неужели в окне настолько интересно? Может,. Она говорила что-то еще, но Ванька не слушал, задыхаясь от обиды. Он же только что спас целое племя от порабощения, разве она может не понимать?! Он глянул на Клавдию Викторовну повнимательнее и вздохнул. А разве она может понимать? — Дай-ка мне дневник, — плюясь ядом, словно кобра, закончила свой монолог она. Ванька вздохнул снова, вытащил из-под пенала дневник, лежащий на краю стола, и передал его Клавдии Викторовне. Пусть пишет, что захочет. Она учитель, ей положено. И одноклассники пусть смеются, им тоже положено, наверное. Это его не заденет. Он потерял друга. Бедный Сер… К концу уроков боль утраты немного притупилась, родное племя забылось, любовь к жене и сыну совершенно исчезли из сердца, и Ваньке стало немного легче. Если Ив Храброе Сердце им понадобится, он вернется. А пока можно побыть кем-то еще. Едва придя домой, он сразу же стал Джованни — пока неизвестным, но очень талантливым итальянским шеф-поваром, которому предстояло накормить величайшего критика — синьора Мурзика. Ну и самому что-нибудь съесть, конечно. Как только Мурзик, сыто урча, удалился из ресторана, пообещав написать на него самый хвалебный отзыв, а тарелка из-под пасты-де-с-сыром перед Джованни опустела, он прибрал всё за собой, точно зная, что настоящий шеф чистоту собственной кухни никому не доверит, и тут же стал Иваном Дмитриевичем — самым известным молодым ученым современности. Разумеется, для такого умника, как Иван Дмитриевич, выполнение домашнего задания обычного третьеклассника было делом элементарным. И даже пропущенная мимо ушей новая тема по математике трудностей не вызвала. Подумаешь, остатки. Иван Дмитриевич остался до самого вечера, не уходил, даже когда все уроки уже были сделаны — сидел и с интересом изучал энциклопедии, найденный в шкафу учебник истории — предмета чарующего, но Ваньке еще не постижимого, рассматривал в атласе разные растения и всевозможных жуков. Всё это, конечно же, во имя науки и будущих экспериментов. И встречать вернувшегося с работы отца пошел тоже Иван Дмитриевич. Поздоровался, позволил себя обнять, и исчез, стоило отцу спросить: — Как в школе дела? Ванька закусил губу и моментально стал мятежником Ивано, представшим перед судом. Ивано честно рассказал судье сначала о своих достижениях — четверке за диктант и всех выполненных уроках, — а уж потом сознался и в остальном. — Неси, посмотрим, — хмуро сказал судья. И Ивано поплелся из суда к себе домой, даже не думая сбегать и скрываться. Взял неопровержимое доказательство — свиток с точным описанием его вины — и поплелся обратно, уже зная, что будет дальше. А разве мятежники ведут себя именно так? Мир Ивано вдруг пошатнулся, едва не вернув Ваньку, и тот испугался. Да нет, всё в порядке. Мало ли было в мире мятежников? Наверняка хоть один из них помогал суду себя судить. А если нет? Ивано отмахнулся от этих мыслей, смиренно протянул судье свиток, зажмурился, чтобы не видеть, как тот свирепеет, и услышал: — Сам всё знаешь. Ложись. Ивано кивнул и пошагал к эшафоту, жалея, что судья не сказал вслух, к чему именно его приговорил. Да, мятеж — это плохо, но не может же быть смертная казнь? Ивано трусливо растворился, не желая знать о своей же участи, и Ванька снова стал Ванькой. Только другим Ванькой. Деревенским мальчишкой из Руси, прогневавшим отца. Ванька смиренно распустил тесемки на штанах, улегся на лавку — неоправданно, почти мешающе мягкую для деревянной — и зажмурился. Первый же удар обжег до самых костей, но Ванька промолчал. Детей на Руси принято розгами сечь, и других мальчишек их отцы именно так и наказывали — Ванька знал. Ему повезло, что батька добрый — ремнем охаживает. Ох и больно охаживает! Ничего, зато уму-разуму его научит. И пусть больно. Ванька посильнее вжался в лавку, стараясь не кричать, и стал считать удары. Зачем-то же его в школе обучали цифрам. Вот первая десятка — ее проще всего было сосчитать, пальцев хватило. А вот и вторая — уже сложнее. Нужно было не только загибать пальцы, но и помнить, что первые десять уже были. Отец всё лупил и лупил, а Ванька вдруг понял, что не знает — а за что получает? Нет, знает. Он же дом им чуть не спалил, пока родители в поле были, вот и расплачивается. И долго еще будет помнить, что так нельзя. Отец ведь только начал. Когда Ваньке начало казаться, что больше терпеть он не сможет — крики и слезы уже давно вырывались из его глупой головы, а разуму никак не прибавлялось, — отец наконец-то стал двигаться к завершению. Удары посыпались по ногам, заставляя этими самыми ногами дрыгать еще активнее, чем до того. Ремень из-за этого бил криво, кажется, сдирая ноги до самого мяса, но Ванька знал, что кроме синяков там ничего не будет. Наконец хлопки прекратились — отец прошагал по комнате, звякнул ремнем, убирая его в шкаф — нет, вешая на гвоздь, шкафов же не было! Или были? А гвозди были? Ванька снова споткнулся об эти неточности, вздрогнул, в очередной раз становясь самим собой, и чуть не разрыдался по новой. Зад и ноги пекло, будто он только что сидел на сковородке, о том, чтобы натянуть обратно штаны, не хотелось и думать, а отец уже шел обратно. Только, в отличие от доброго батьки того Ваньки, этот таким добрым не казался. Других мальчишек в классе не пороли — Ванька это знал. А его — да. Отец взял его за локоть, не слишком бережно поднимая с дивана, подвел к углу, так и не дав натянуть штаны — и хорошо, наверное, — и ткнул лицом к стене. — Уроки все сделал, говоришь? — спросил он. Ванька кивнул. Иван Дмитриевич всё сделал, точно. — Значит, стой, пока мать не вернется. И думай, за что получил. Ванька думал. Думал, как несправедливо наказывать того, кто спас племя индейцев, накормил великого синьора Мурзика, выполнил и изучил всё, что нужно, да еще и честно помог вынести себе приговор. А потом Ванька стал капитаном Одинцовым — самым главным человеком на космическом корабле, который должен был изучать планеты за Солнечной системой, но едва не угодил в черную дыру. И шум дождя, который собирался с самого утра и всё-таки вылился в настоящую грозу — это не шум дождя вовсе, а метеоритный дождь, бьющий по корпусу корабля. И смотрит он не в стык стен и привычный узор обоев, а иллюминатор, думая, куда бы проложить курс для спасения всей миссии. А боль — это не от ремня. Это ожоги после взрыва отсека. Потому что настоящие герои — а капитан Одинцов именно такой — никогда не оборачиваются на взрыв.