Быть нужным

      Олег не может понять, насколько сильно его раздражает смех Вадика.       Такой, всё понимающий, снисходительный, такой, невысказанно покровительственно терпимый.       Волков ему только что руку прокусил, а он смеётся. Продолжает размашисто, но показательно плавно, входить в него, крепко удерживая задницу одной рукой, а большим пальцем другой размазывать кровь по лицу Олега.       — Знаешь, что хуже бешенной псины, Поварёшкин? Это бешенная псина, которую бросил хозяин.       Волков пытается укусить снова, но Вадим ни за что не попадётся на что-то, если сам этого не хочет. Олег не понимает, почему тот дал себя укусить, понимает, почему сейчас чужие пальцы давят на щеку и легко прихватывают язык. Сомкнёт зубы, цапнет самого себя. Он может. Они оба знают, что может. Обязательно сделал бы, на зло, гордо, задрав подбородок, сверкнув глазами.       Олег мог бы.       Если бы сейчас ощущал хоть одну крупицу боли.       Вад двигается всё так же плавно. Тепло расплывается по всему телу. Они давным-давно в какой-то лесной глуши, где чертов Дракон очень добротно выполняет обещание, что за несколько часов, Олег не то что, своего имени не вспомнил, и «Серёжа» произнести не будет в состоянии.       Уговор был прост.       Олег соглашается на всё, чего бы не предложил Вад, взамен Разумовскому ничего не грозит. Подробности и детали Волкова волновать не должны, время на раздумья ограничено. Не то, чтобы Олег вообще был в состоянии здраво соображать, после того как висел больше суток на вытянутых руках. Без воды, еды, возможности отлить, терпя практически ласковые побои и чужой язык без костей.       Он знает.       Они знают, что нужно бить не так. Чтобы заставить Олега потерять сознание от боли, много мозгов иметь не нужно, достаточно просто бить по точкам. Их пять. Все любезно помечены. Все невыносимо больные. Все делают его живым мертвецом.       — Псина становится озлобленной. Дикой. Даже жрать и пить из чужих рук отказывается. Только пастью щелкает и слюной брызжет.       Вад почти ласково тянет черные волосы назад, заставляя повернуть голову Олега к себе. Так проще найти нужный угол. Глазки закатились, хриплый стон. Блондин перекатывает зубочистку из одного уголка губ в другой, возобновляя толчки. Он выходит почти полностью, так же плавно заходя, глубоко, но умеренно. Без пошлых, но таких приятных шлепков. Потом. Сейчас романтик. Философия. Практически диалог о возвышенном.       — Наивно и дебилистически верит, что обожаемый хозяин вернётся и все будет хорошо. Только, вот, знаешь в чём проблема, Волчик? Ты не псина, у тебя просто фамилия такая.       Олег вздрагивает, ощущая губы на своей спине.       Вадик её обработал, а потом зубами отдирал всю корочку, что успела скрыть за собой порез пересекавший татуировку. И снова обработал.       И Олегу плохо от этого. От нежности. От ласки. От заботы. Олегу плохо. Он не привык к такому.       Было проще, когда Вадим орал, унижал, обзывался и кричал на каком болту он вертел, его с его ебанной преданностью к Разумовскому.       — Хотя знаешь, есть херни и дебильней твоих.       Олег прикрывает глаза, переводя дух. Его перестали трахать.       Нет, не так.       Его прекратили, приторно ласково иметь на чертовом кафеле по-собачьи, после того, как они разнесли эту чертову ванну в пух и прах. Что может быть воинственней, кидания одного первоклассного наемника в другого, перекисью? Только, как тот пытается хуякнуть тебя вантузом в ответ.       Волков хрипло дышит, уже не пытаясь прокусить чужие пальцы, что не переставали водить по губам и скулам. Из-за крови неприятно стянуло кожу, сейчас это ощутилось в полной мере.       — Ну же, Поварёшкин, драматическая пауза затянулась, спрашивай уже, — голос Вадика звучит переиграно весело, но Олег даже находит силы, чтобы открыть глаза, после того, как его похлопали по щеке, — Тебе же нравится быть послушным мальчиком.       Он может молчать. Они знают. Олег прекрасно умеет молчать. Вадик даже уверен, что на этом их беседа подошла к своему концу и можно уже просто быстро и грубо доебать Волкова, чтобы тот, наконец, вырубился и проспался. Но вместо этого блондин с интересом мычит, чуть выглядывая из-за чужой спины, заслышав хрипы.       — Какая хрень дебильней моей?       А может лучше бы и не спрашивал.       — Ждать, эту преданную не тебе псину, а потом узнать, что его пристрелили.       Тишина давит. Её рушит только хриплое дыхание Олега.       Волкову даже неловко.       — Вад…       Он роняет хриплый всхлип. Вадик сжимает больное плечо, всего секунда, чтобы быстро перевернуть Олега на спину.       Один мелко дрожит. Другой смотрит слишком тяжело.       Один не понимает, зачем нужен другому.       Другой не понимает, как может разжевать простую истину.       Что можно быть просто нужным, просто, потому что нужен только ты.