Онигири с тунцом

      В Пекине пол девятого вечера, а ещё сыро и мокро. Последние пятнадцать минут не переставая льет. Ван Ибо поднимает голову вверх, пытаясь посмотреть на затянутое серой дымкой небо, и тут же бьется затылком о мягкий поролон костюма.       — Ух, как зарядил! — пыхтит женщина, влезая под козырек автобусной остановки. Неловко расталкивает плечами жмущихся друг к другу людей, шумно стряхивает капли с зонта.       Под козырьком становится ещё теснее. Кто-то наступает Ибо на ногу, и он делает небольшой шаг в сторону, сдвигаясь совсем чуть-чуть. По левому плечу теперь бьют косые капли, белый поролон стремительно намокает. Ибо щупает его рукой, пытаясь понять, насколько все плохо и удивленно хмурится.       Дождь все ещё льет, но на него не попадает ни одной капли.       Ван Ибо пытается повернуться, чтобы посмотреть в чем дело. Костюм онигири — душный, тяжёлый и очень большой. Надев его впервые в маленькой раменной за углом, он умудрился снести своими рисовыми боками несколько тарелок, стул и перевернул переносной кондиционер. Сейчас получается тоже с трудом. Ван Ибо разворачивается медленно, но все равно задевает кого-то рядом. Сам он этого не чувствует, только слышит недовольное покашливание сзади.       Через маленькие прорези для глаз он видит только острую скулу, улыбчивый уголок губ и черную точку родинки и руку, которая держит над ним зонт. Лукаво прищуренные глаза, лёгкую улыбку.       «Сяо Чжань» читает Ван Ибо на бейдже, болтающимся на желтом шнурке.       Автобусы, мягко чавкая дверями, приезжают и уезжают, а толпа под прозрачным козырьком редеет.       На часах ровно девять, когда дождь внезапно заканчивается: словно кто-то легкой рукой крутанул какие-то вентили, перекрыв небесные шлюзы.       Сяо Чжань закрывает зонт, шлепает по лужам и у самой двери оглядывается на прощанье. Его левое плечо, рукав и бок полностью мокрые, влажная ткань белой рубашки липнет к коже и пузырится.       Его улыбка последнее, что видит Ибо, прежде чем хлопают автобусные двери. Он растерянно смотрит на номер и удивленно вскидывает голову, по привычке ударяясь затылком о мягкий поролон костюма. Пятьсот двадцатый автобус самый частый на этом маршруте, он приезжает каждые четыре минуты.       На следующий день, все пять часов, пока Ван Ибо потеет в костюме рисового онигири, он почему-то думает о вчерашнем парне с зонтом и зачем-то приходит на автобусную остановку ровно в пол девятого вечера.       Сяо Чжань громко шуршит цветной упаковкой и Ван Ибо не отрываясь смотрит, как он слишком поспешно и неуклюже запихивает себе в рот шоколадный батончик, с наслаждением жмурится и довольно вздыхает.       — У меня есть ещё один, — говорит он с набитым ртом, неожиданно поднимая глаза и смущенно смеется, вытирая ладонью шоколадные губы.       Прежде чем Ибо успевает хоть что-то сказать, его пальцы сжимают шуршащую упаковку.       Дождя сегодня нет, на небе болтается яркий месяц, тонкий и острый, и через три минуты Сяо Чжань садится в автобус. И машет рукой на прощанье.       — Какая у вас начинка, господин онигири? — спрашивает Сяо Чжань следующим вечером.       Его глаза лукаво и смешливо прищурены, а на губах мягкая улыбка.       — Тунец, — бурчит Ибо глухо через поролон костюма и тычет пальцем в розовое пятно на своем животе.       Он зачем-то снова пришел на автобусную остановку в пол девятого вечера.       — Дадите мне ваш флаер, господин онигири с тунцом? — просит Сяо Чжань, весело подмигивая.       Ван Ибо протягивает флаер и тут же отдергивает руку, прежде чем Сяо Чжань успевает сжать пальцы на глянцевом крае, напечатанной только вчера, бумаги.       Это глупо, совсем по-детски, но Сяо Чжань сначала удивленно смотрит, а потом фыркает и тихо смеется, слегка наклоняя голову на бок. У него белые зубы, передние два выступают чуть больше, и Ибо думает, что это мило и улыбается тоже, только его улыбку, спрятанную за поролоном в виде белого риса, не видно.       — Мм, я понял. Иероглифы в названии должны быть ненавязчивыми, но бодренькие, чтоб с искрой, — мычит Сяо Чжань в телефон.       Он сидит на автобусной остановке, вытянув ноги. Глаза его закрыты, голова откинута, затылок в черном берете упирается в стеклянную стенку.       — Мм, да, хорошо. Я подумаю и пришлю вам эскизы. Хорошего вечера.       Сяо Чжань выдыхает и растерянно хлопает себя по карманам.       «Ищет шоколадные батончики», — думает Ибо и протягивает ему онигири, которыми его снабжают каждый день, когда он приходит напяливать свой жаркий костюм.       — Ненавязчивые, но бодренькие? Это как? — спрашивает он с ухмылкой.       Сяо Чжань тихо хихикает, вгрызаясь в рисовый бок. И тут же восторженно объявляет: — С тунцом! Я хотел именно его, спасибо господин Онигири!       Много-много раз приезжает и уезжает пятьсот двадцатый автобус, пока Сяо Чжань рассказывает самые нелепые случаи из своей практики. Он графический дизайнер, начинает ровно в семь, ходит на обеденный перерыв с двенадцати до часу, и в пол девятого едет домой.       Ван Ибо совершенно по-дурацки смеется и думает, что смеющийся большой онигири, наверное, донельзя тупое зрелище, но Сяо Чжань только лукаво щурит глаза и говорит:       — Постой-постой, я ведь даже не дошел до самого интересного!       Спустя ещё час, протискиваясь в узкую дверь раменной за углом, Ван Ибо решает, что все совсем не так плохо. Он проиграл Чжоу Исюаню тот дурацкий спор и вынужден два месяца по четыре часа в день после занятий напяливать этот душный костюм. Родители Исюаня держат маленькую раменную за углом, его мама японка, онигири — их новый товар. Да, все не так плохо: в конце концов его кормят, даже платят, а в пол девятого вечера каждый день, кроме субботы, на остановке его ждет Сяо Чжань.       В середине сентября днем все еще очень жарко, но к вечеру холодает.       Ван Ибо задумчиво топчется на автобусной остановке и недовольно вздыхает: сегодня третий день, когда Сяо Чжаня нет.       Но в пол девятого вечера он видит знакомый силуэт, сердце замирает, а в груди что-то сладко и ноюще тянет.       — Умудрился подхватить простуду, — виновато улыбается Сяо Чжань и Ван Ибо толкает его своим пухлым рисовым боком: потому что расстроен и потому что рад.       Сяо Чжань весело смеется, поправляет очки, разглаживает складки своей огромной вязаной кофты, и неожиданно толкает в ответ.       Прохожие недовольно косятся и ворчат.       — Мама, смотри! Это схватка человека и рисовой булочки! — кричит какой-то мальчик и восторженно замирает.       — Господин Онигири, господин Онигири, мне очень жаль! Я больше никогда не буду болеть! — задыхаясь, сопит Сяо Чжань, пытаясь оттолкнуть Ван Ибо. — Все, все, сдаюсь! Побежден! — выдыхает он ещё спустя пять минут и откидывает со лба растрепанные пряди.       Ван Ибо отчего-то очень доволен. Он ещё раз — совсем легко — толкает Сяо Чжаня поролоновым боком и говорит:       — Меня зовут Ван Ибо.       — Так, значит, ты танцор? — удивленно спрашивает Сяо Чжань ещё спустя неделю. Он шумно отхлебывает зеленый чай, а затем добавляет: — Вау! Хотел бы я увидеть, как лао Ван танцует!       Ван Ибо облизывает губы, отходит назад, кланяется неуклюже, а потом большой мягкий онигири танцует: дрыгает руками и ногами, покачивает треугольными боками, и выглядит при этом очень смешно и нелепо. Вокруг них тут же собирается толпа, все смеются, но, главное, смеется Сяо Чжань и Ван Ибо делает крутой разворот, а потом высоко подпрыгивает, ударяя друг о друга ногами. Толпа одобрительно гудит, а Сяо Чжань прикусывает губу и шумно вздыхает.       Ван Ибо двадцать два и в этом году он заканчивает пекинскую академию танца. Он очень хорош, правда. Даже когда танцует глупый танец на шумной улице в костюме рисового онигири.       — Ван Ибо, — вздыхает Сяо Чжань, приоткрыв один глаз, а потом тянет капюшон толстовки ниже и устало вздыхает.       — Гэ, здесь нельзя спать, — говорит Ибо и обеспокоенно дергает его за рукав.       На часах пол первого ночи, раменная за углом давно закрыта и Ван Ибо профукал свой шанс снять костюм, все это время взволнованно нарезая круги вокруг автобусной остановки.       — Я проторчал на работе с четырех часов утра. Если сяду сейчас в автобус, то проснусь на другом конце Пекина, — стонет Сяо Чжань. Он лежит спиной на скамейке, свесив вниз длинные ноги. — Может пойти пешком? Здесь всего три остановки.       Он ещё ворчит себе что-то под нос, неохотно слезает и, спотыкаясь, тащится вперед, а Ван Ибо шагает следом.       — Гэ, дай сюда руку, ты сейчас упадешь, — бурчит он спустя четверть часа и почти на себе, прижимая к поролоновому боку, тащит Сяо Чжаня домой.       На пороге он неуверенно мнется, смотрит как Сяо Чжань с третьей попытки открывает дверь и едва успевает подхватить, когда он заваливается вперед, спотыкаясь о свои же кроссовки.       — Спасибо, — сонно шепчет Сяо Чжань, падая в не заправленную постель. Он хочет сказать что-то, но засыпает раньше, чем успевает вздохнуть.       Ибо захлопывает дверь и вызывает такси. Таксист — пожилой мужчина в шлепках на босу ногу — помогает расстегнуть вечно заедающую молнию, запихивает в багажник костюм онигири и везёт взволнованного Ван Ибо домой.       За окном подрагивает ночными огнями Пекин, отсветы фонарей широкими мазками ложатся на щеки Ибо, но он не видит ничего, только расслабленное лицо Сяо Чжаня, который закрывает глаза и тихо шепчет «спасибо».       Ван Ибо не очень хорош в подкатах и просто отвратительно флиртует, но он бы что-нибудь придумал, в конце концов попросил бы совет у Чжоу Исюаня, вот только есть одна проблема — Сяо Чжань видел его в костюме толстого милого онигири, с розовым пятном тунца на животе.       — Ай! — пыхтит Ван Ибо и рвано дергает молнию. — Опять заело! Мне что-то попало в глаз, помоги расстегнуть, — просит он у Сяо Чжаня и тычет пальцем на узкую молнию возле шеи.       Сяо Чжань хмурится, прикусив губу, пока сражается с бракованной молнией, а потом победно улыбается и сам откидывает верхний треугольный угол.       Ван Ибо все ещё в костюме онигири, только торчат голова, ноги и руки и, наверное, это выглядит донельзя смешно и глупо. Он думает об этом с раздражением все время, пока трет покрасневший глаз и пока моргает, а потом вскидывает голову и пристально смотрит на Сяо Чжаня. Он немного вспотел, в костюме все ещё жарко, влажные пряди липнут ко лбу, по вискам стекают капли пота. Сяо Чжань смотрит в ответ молча, а потом растерянно трет лоб и смущённо отводит глаза.       — Вот вы какой, лао Ван, — тихо говорит он, внимательно разглядывая носки своих ботинок.       В животе у Ибо предательски урчит и мочки его ушей вспыхивают алым багрянцем.       — Не успел сегодня поесть, — зачем-то бурчит он и Сяо Чжань тут же заговорщицки щурит глаза:       — У меня есть жареный рис и Мапо тофу.       В узком коридоре квартиры Сяо Чжаня слишком тесно для них двоих, особенно если ты большой поролоновый онигири.       Сяо Чжань весело смеется, снова дергает заедающие молнии и Ибо, со вздохом облегчения, стягивает с себя жаркий костюм. Его прикид под этим разрисованным поролоном, конечно, не сильно лучше: облегающие узкие черные лосины и черный бадлон с длинными рукавами. Он бы надел шорты и футболку, но онигири в шортах и с голыми руками зрелище так себе, поэтому приходится терпеть.       Они глупо хихикают и толкаются локтями, но, стоит костюму бухнуться на пол, раскрасневшиеся и смущенные, неожиданно замирают друг напротив друга. А потом кто-то из них, а, может, одновременно, они делают шаг вперед, сталкиваясь лбами. Ван Ибо поднимает голову, притягивает Сяо Чжаня ближе и целует в мягкие губы, которые с тихим вздохом раскрываются навстречу.