Надвое

Ли не был образцовым верующим и не притворялся таковым — никогда и ни при каких условиях, и за отсутствие этой поганой черты его ценил Робар II. Куда легче льстить и изворачиваться, чем высказывать мнение, далеко не всегда приятное, в лицо. Ли направляется к часовне отнюдь не для того, чтобы кого-то одурачить ненужной набожностью. Может, кто-нибудь из людей Сильвио полюбопытствует, куда он ходит, и даже решит, что остался незамеченным. Ли — не ссыкун, чтобы прятаться. Преподавать уроки ему приходилось не раз — и не раз ещё придётся. Дойдя до часовни, он ненадолго останавливается, после сворачивает, расслышав в стрёкоте птиц едва различимое «Пс-с», в сторону и двигается вдоль низкого забора из металлических прутьев следом за тенью… — Может, ты объяснишь мне, какого хрена я скучаю именно по тебе? — ёрничает Ларес после того, как уводит Ли достаточно далеко от часовни. Манжеты рубашки из грубой ткани далеко не свежие, на них осела грязь. — Почему не по тому, кто не топает как тролль? Вот где он устроился. На земле расстелены овечьи шкуры. Ли не любопытствует и даже не уточняет, у кого из крестьян они «позаимствованы». Может, до него дойдут слухи, кто кого подозревает в краже, может, и нет… Это не столь важно. Гораздо важнее выведать, что творится в городе. Ли не спрашивает разрешения, усаживается на шкуры и кладёт рядом топор. В лесу царит прохлада, особенно чётко ощутимая после дневного зноя. Блаженство да и только, но для беспечных. Бдительный Ли настороже: чего доброго, нагрянет мракорис. С этой тварью-то он справится, если нападёт не ошалевший от гона самец. Впрочем, у Лареса было время разведать местность и узнать, что здесь безопасно, иначе бы он не обустроился здесь. — Раньше тебе нравилось, — проговорил Ли, разглядывая насечку на стволе сосны, — что ты мог различить именно мои шаги. Ларес сел рядом. — Так то было в колонии. Но теперь-то Барьер пал, а ты как жил, так и живёшь пережитками прошлого. Ох, лукавит! Ведь прислушивался, прячась за часовней, к шагам. Теперь вертится, будто уж в руках, чтобы найти повод упрекнуть. Ли сжимает губы и складывает ладони лодочкой — всё делает, только бы не тратить время на ненужные убеждения в собственной правоте. О, он уж что, а это умеет, иначе не дослужился бы в своё время до генерала. Лучше уж потратить драгоценные мгновения на другое… Ли соскучился. Это он чувствует кожей, когда ощущает исходящее от Лареса тепло, и носом — тот курнул-таки болотной травы. Ли берёт себя в руки — ради вышеупомянутых «пережитков прошлого», чтобы приблизиться к ним хоть на шаг. — Хаген… — Ларес предусмотрительно не называет титул, — приказал набирать в ополчение всех, кто умеет — и даже тех, кто не умеет — держать оружие. Лорд Хаген пытается усложнить Ли жизнь. Странно было бы, если бы он ничего не предпринял. Ли не год и не два проторчал за Барьером, а гораздо больше. Время, проведённое на воле, — мелочи по сравнению с колонией. На один огромный шаг он уже приблизился к Робару… …к тому, кем время от времени попрекает Ларес — да так, что в голосе отчётливо различимы нотки ревности. Тот не признаётся — и не признается — в боязни остаться за бортом. Юлит, придумывает причины, дескать, жить прошлым, когда следует двигаться вперёд, неразумно. И настолько эта ревность велика, что однажды Ларес поделился прошлым, болезненно-неприятным. Прежде чем стать хорошим вором, ему пришлось учиться на ошибках, далеко не всегда на чужих. Пришлось терпеть побои и шарить по карманам левой рукой, когда правая, сломанная, болталась на перевязи. Ларесу пришлось отрастить язык и научиться убалтывать стражей отпустить, когда попадался на краже. «Да если бы я таил на ссыкливых, зовущих при первом же бздёхе стражу доносчиков обиду, не стал бы тем, кем стал. Смекаешь? Не думай: я отнюдь не благодарен им. Правда, с удовольствием повторял попытку вытащить что-нибудь из карманов, когда они встречались на моём пути, и за редким исключением успешно! — Ларес посмеивался, когда рассказывал это. — Они думали, что сломали меня. Согнуть — даже нагнуть — меня можно. Сломать — хрен им в жопу, а не сломать меня. Но гоняться за ними, чтобы отомстить? Не-ет, я тратить жизнь на это дерьмо не намерен». Хоть что-то общее у Ли и Лареса: обоих сломать невозможно. Прихвостни Робара II думают, что раздавили королевского генерала, и это их ошибка. — То есть Хаген рвёт и мечет! — Ли усмехается. Осталось подгадать время, когда ярость Хагена схлынет и тот созреет для мирных переговоров. Сейчас, под горячую руку, в город соваться не стоит, чтобы не угодить в тюрьму. — Я его рожу не видел, чтобы узнать наверняка, — увиливает Ларес, — но корабль усиленно охраняется. Хаген явно боится, что кто-нибудь захватит судно и уплывёт на материк. — Например, я, — отшучивается Ли. — Например, ты, — повторяет Ларес без нотки веселья. Ли приобнимает его за плечи и притягивает к себе. Ларес — не юная девица, которой можно вдуть в уши ложь про большую любовь. В отличие от наивной девственницы, он с его навыками пригодился бы, чтобы помочь претворить планы мести в жизнь. Да не раз давал понять, что не станет в этом участвовать в «шашнях Ли с королём», как любил выражаться. Лареса ломали, но не спихивали с вершины, а, напротив, унижениями и наказаниями подталкивали к ней. У Ли иной случай: тот на собственной шкуре испытал, как тяжко взбираться наверх и как легко, но очень больно падать. Взгляд снова притягивает насечка с застывающей на ней живицей. Рана на стволе сосны затянется, однако останется след. Дерево неспособно мстить за причинённую ему боль, в отличие от людей. Но оно помнит обиду, как утверждают друиды. И если уж деревья не забывают тех, кто причинил им боль, что говорить о людях? Ли глядит в лицо Лареса. Тот отворачивается, когда он пристально таращится на шрам. «На острове военное положение. Хаген рвёт и мечет…» — выцеживает Ли самое важное из полученных сведений. Пока этого достаточно. Времени слишком мало, чтобы тратить его на болтовню. Пусть даже очень важную.