Надвое

Изо дня в день обстановка накаляется, стычки между наёмниками происходят всё чаще. Однажды кто-то из них разбил стол на кухне. Ли не хочет навлекать на себя и своих людей гнев Онара. Его задача — сохранить хрупкий, но мир. Парням бесполезно запрещать драки, да и ни к чему это — они выплёскивают накопленную ярость, заодно — и разминаются. Стол они сами сколотили новый, никуда не делись. Куда больше волнует отсутствие новостей из города. Однажды Ли не выдержал и спросил у Корда, не передавал ли Ларес что-нибудь важное, на что получил ответ: — Он на последние собрания Кольца не приходит. Но не помер. Я бы знал. Слабое утешение. Не удивит, если выяснится, что Ларес гниёт за решёткой. Хорошо, если его отправят в Рудниковую долину — этот пройдоха выкрутится. Но вряд ли: паладины не могут не понимать, что живым Ларес создаст проблемы, в отличие от мёртвого. Середина лета — самая жаркая пора. Уже неделю, как с небес не падает ни единой капельки. Крестьяне боятся не только засухи: в жару из нор выползают полевые хищники, а наёмники во главе с Фестером, подчинённым Сильвио, не торопятся расправиться с тварями. — Я за что плачу́ твоему сброду?! — отчитывает Онар, конечно же, Ли. Несколькими днями раньше пастух по имени Пепе пожаловался, что наёмник по имени Булко вместо того, чтобы охранять его и овец от волков, просиживает задницу в таверне. Булко, уже не раз набедокуривший, за что и получивший такой приказ, срать хотел на Ли и подчинялся непосредственно Сильвио, а тому проблемы играли на руку. По счастью Онар не выжил окончательно из ума, хотя, узнав, что волки утащили несколько овец, ударил Ли прямо в незащищённое, саднившее по сей день место: — Кажется, я начинаю понимать, почему тебя король упёк за Барьер. Ты начал сдавать. Он проговорил это на удивление спокойно, но Ли пришёл в ярость — настолько сильную, что был готов собрать ребят и покинуть ферму, но привычка не действовать сгоряча никуда не делась, и он остался. Дни идут, а вестей из города по-прежнему нет. Воображение рисует картины одну красочнее и кровавее другой, как правило, перед сном, потому что днём Ли отвлечён на дела. Он собирает подчинённых, проходится между ними, отчитывает провинившихся и ставит им в пример прилежных. Ночью духота не позволяет уснуть. Ларес бы дал о себе знать. Раз нет вестей, он в беде. Вряд ли он в тюрьме. Никакой пользы от его содержания за решёткой нет… …и не в Рудниковой долине — Ларес ни за что не возьмётся за кайло, а вот проблемы создаст. В бытность генералом Ли бы проследил, чтобы Лареса казнили. Колония вынудила их заглянуть под личины друг друга — генерала и вора. Ли никогда бы раньше не подумал, что его взволнует, не болтается ли преступное отребье в петле. А уж чтобы не спать от беспокойства — и помыслить не мог. Он слышит, как зачитывают приговор зычным голосом; видит, как содрогается тело… и просыпается. Проклятый кошмар… Торлоф, как обычно, бурчит, когда Ли, поднимаясь, скрипит кроватью, после возится с сапогами — не босиком же покидать дом! Срать на него, его не мучают кошмары. Храпит, во всяком случае, он ромко, а просыпается от любого шума. «Не впервой мне терять шпионов», — размышляет Ли. Возможность узнать, что творится в городе, он найдёт. …однако жаждет, чтобы вести приносил именно Ларес. Пусть бы тот пришёл — просто так, лишь бы дал знать, что жив! В висках стучит, волосы к ним липнут. Жарко, очень жарко, ещё и голова раскалывается. Значит, скоро начнётся гроза и польёт долгожданный дождь. Ли влюблялся в ранней юности — так ему казалось. И разочаровывался в ней же. Повзрослев, решил, что слишком разумен для чувств. Много, очень много времени прошло, чтобы тягу к Ларесу принимать за обычную похоть. Если бы это было так, Ли не жаждал бы увидеть того — избитым, изувеченным, со сломанными мстительным обворованным горожанином пальцами, но живым. «Влюбился», — наконец признаётся он себе в чувстве, которое гнал прочь не один год.