Rewrite The Stars

Этот подарок мне на мой четырнадцатый день рождения сделала Гермиона… В том году мне наконец - то удалось вырваться из когтистых лап Дамблдора и Министерства Магии и поселиться в одиночку на площади Гриммаулт Плейс в том доме, где когда - то… А, в общем, не важно, что было там когда - то, потому что теперь это гиблое, напрочь запыленное неубранное место походило скорее на какой - то ветхий старый обшарпанный сарай, нежели на древнейшее благороднейшее поместье Блэков.  Но это не важно. Мне было хорошо и так, если, конечно, то печальное плачевное душевное состояние, которое возникло у меня еще несколько месяцев назад после смерти моего любимого тридцатичетырехлетнего крестного отца, можно было хотя бы в какой - то мере охарактеризовать, как хорошее… В тот вечер я, как обычно, понуро сонно валялся на диване у телевизора и скучающе безэмоционально отвечал в телефонных чатах на жизнерадостные радушные поздравления друзей и веселые, явно дышащие легкостью и беззаботностью сообщения, по типу: " С Днем Рождения, дружище! " или " Поздравляю с четырнадцатилетием, Гарри! " Но единственной, кто ничего не написал мне ни в " Вайбере ", ни в " Инстаграме ", ни в " Телеграме ", была, конечно же, моя школьная подруга Гермиона Грейнджер, которая в этот день решила на ночь глядя поздравить меня лично, вручив мне при этом довольно странный нестандартный неожиданный подарок - яркую переливающуюся разноцветную звезду в большой стеклянной прозрачной банке, крышка которой была осторожно красиво перевязана широкой красной шелковой лентой.  " Хорошая шутка " - скептически раздраженно подумал про себя я, а затем с наигранно - дружелюбной легкой улыбкой выпроводил свою незваную гостью за дверь, сказав напоследок тихое едва уловимое: - Да чтоб ты провалилась, гребаная кучерявая болонка!  Так больно мне никто не делал еще никогда… Я окинул глупый бесполезный подарок мутным болезненным взглядом и первая мысль, которая посетила мою голову, была о том, чтобы со всей силы швырнуть чертову банку в ближайшую стену и в который раз за эту неделю горько отчаянно надрывисто разрыдаться… Я прекрасно знал, ЧТО за звезда была внутри… - ТЫ ЧТО, ИЗДЕВАЕШЬСЯ НАДО МНОЙ, ПРОКЛЯТАЯ ГРЯЗНОКРОВКА?! ДУМАЕШЬ, ЭТО СМЕШНО?! - я громко неистово завопил куда - то в потолок, а затем вдруг схватил со стола злосчастную звезду и принялся со всей дури трясти ее так, что мне казалось, будто она сейчас рассыпется на множество маленьких разноцветных мигающих звездочек или же пробьет на вид такое тонкое хрупкое стекло, обжигая меня своим горячим ослепительным жгучим пламенем вечной боли, отчаяния и страданий. - ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ПОЧЕМУ?! ПОЧЕМУ?! ПОЧЕМУ?! ПОЧЕМУ ЭТО СЛУЧИЛОСЬ ИМЕННО СО МНОЙ?! НЕУЖЕЛИ Я НЕ ИМЕЮ ПРАВА НА НАСТОЯЩЕЕ СЧАСТЬЕ, МИР И СЕМЬЮ?! ПОЧЕМУ, СКАЖИ МНЕ, СИРИУС?! - я с грохотом поставил банку на подоконник, а сам обессиленно и совсем разбито плюхнулся на стул, принявшись уже более спокойно и тоскливо наблюдать за тем, как великолепно завораживающе переливается всеми цветами радуги подаренное Гермионой карманное небесное светило и как мягко и красиво оно отбрысывает свой теплый разномастный свет на пыльное обляпанное оконное стекло, которое, к слову говоря, уже давно пора бы вымыть или банально даже просто почистить и протереть.  Я сидел, нервно заламывал пальцы и до побеления костяшек сжимал руки в кулаки, что есть мочи борясь с постепенно подступающим к горлу тугим непробиваемым комком слез.  Это ведь всегда так больно. Вспоминать… У Сириуса невероятно синие яркие большие глаза, белоснежные ровные зубы, длинные черные шелковистые вьющиеся волосы, тонкие бледные губы, выпирающие ребра, очень худые костлявые руки и ноги, а также неописуемо прекрасный мелодичный голос, детский задорный звонкий смех и такая искреняя, всегда широкая теплая ослепительная улыбка… Сириус улыбается очень часто. Улыбается, когда готовит завтрак и крепко заботливо обнимает меня по утрам. Улыбается, когда поет очередную им же написанную современную песню, каждый раз со смехом хватая меня за руку и утягивая в энергичный веселый умопомрачительный танец. Улыбается, когда катается вместе со мной по парку на велосипеде. Улыбается, когда мы с ним купаемся в местном прохладном чистом озере, а еще улыбается, когда я играю по вечерам с ним в карты и зачастую кричу оглушительное победное: " Снова ты остался в дураках, Сириус! Тебе никогда не обыграть меня! " Господи, как бы я хотел сейчас снова услышать его очаровательный умиротворенный голос и негромкое трепетное: " Я люблю тебя, олененочек ", за которым непременно последовал бы легкий ласковый поцелуй в щеку или в макушку и мягкие бережные поглаживания по голове, сопровождающиеся бурным потоком каких - то бессвязных успокаивающих глупостей и трогательно - нежных чистосердечных слов неподдельной любви и обожания… Зачем же ты теперь делаешь мне так больно, Сириус?… А еще мы очень любили ходить уже за полночь в поле и подолгу лежать на влажной зеленой густой траве, смотря на темное усеянное яркой многомиллионной жемчужной чередой звезд небо, которых ни за что не было бы видно ни с одной, даже самой высокой башни или многоэтажки Лондона… " Почему Сириус мерцает и светится всеми цветами радуги? " - однажды устало расслабленно спросил я у своего крестного, и он начал с упоением рассказывать мне что - то о преломлении звездных лучей и их прохождении через верхнюю оболочку нашей атмосферы, но дослушать столь сложный научный рассказ мне, к сожалению, не удалось, так как совсем скоро я крепко сладко уснул, и Сириус прямо на руках перенес меня домой, уложив на мягкую бархатную постель и укрыв по шею теплым пуховым лоскутным одеялом… Мне было тогда так хорошо и уютно… А еще мы вместе с ним запекали в духовке картошку с травами, готовили наше коронное блюдо - пельмени из ближайшего продуктового магазина, а также в четыре руки месили тесто для пирогов и были по уши в муке и оливковом масле, зато нам с ним было настолько весело и хорошо, что мы готовы были весь день заниматься чем - то подобным и глупым, лишь бы только не переставать дурачиться, кричать и хохотать, как два маленьких бестолковых несмышленых ребенка… А теперь на кухне нашего дома была только лишь темень и пустота… Говорят, в грозу и дождь довольно неплохо спиться, но этой ночью был настолько сильный масштабный ливень и гром, что мне казалось, будто стены Блэковского особняка вот - вот разойдутся по швам и рухнут, а очередная серебристая ослепительная молния нещадно пробьет красную черепичную крышу и на всей скорости ударит прямиком в мою широкую просторную двуспальную кровать, на которой в былое время мы с Сириусом достаточно часто спали в обнимку вдвоем.  А я всю свою жизнь просто до дрожи во всем теле боялся грома и молний… Еще один оглушительный устрашающий грохот откуда - то со двора, и по моим щекам начинают течь горячие тоненькие струйки слез, и в этот момент кто - то внезапно резко подхватывает меня на руки и начинает тихо бессвязно ласково шептать, мягко осторожно поглаживая меня по голове и баюкая едва ощутимыми нежными бережными покачиваниями: - Тише, тише, тише, маленький, тише, тшш…Я здесь, я с тобой, ничего не бойся…Это просто гроза, совсем скоро она закончится…Успокойся, успокойся, миленький мой, я рядом… И в эту самую секунду я замер, побоявшись от немого шока и изумления открыть глаза и посмотреть на того, кого я все три месяца считал мертвым.  Но я все же открыл их… Открыл и моментально увидел поистине завораживающую удивительную картину.  С улыбкой державший меня на руках Сириус был абсолютно таким же молодым, веселым и красивым, как и прежде, однако теперь все его тело с ног до головы мерцало пестрым переливающимся светом, а в ярко - синих глубоких глазах горел такой жизнерадостный счастливый огонь, что я невольно широко ошарашенно улыбнулся и пролепетал негромкое трепетное: - Сириус… А затем на несколько мгновений зажмурился, и, убедившись, что мне все это не чудится и не снится, мгновенно перевел взгляд на стоящую на тумбочке возле кровати принесенную Гермионой банку со звездой.  Она была совершенно пуста… - Этого не может быть, Сириус! Это невозможно! Это…Это… - Тише, мышонок мой, все возможно…По крайней мере до тех пор, пока ты искренне по - настоящему в это веришь… Я медленно счастливо сомкнул веки и чуть ли не засмеялся от спонтанно накрывшего меня детского восторга и ликования. А потом меня совсем закачали, и я наконец - то крепко сладко уснул, перед этим успев подумать только лишь об одном: " Надо будет непременно сказать Гермионе " спасибо ""…