Передышка

      Июньские ночи в Париже всегда душны. Он морщится: в жару вонь дольше не выветривается из комнаты, но что поделаешь.       Лампа в ванной мигает - следует поторопиться, пока она окончательно не погасла. Он смотрит в треснувшее зеркало, пропускает между пальцами длинную челку – по-прежнему не хватает времени подстричь волосы. На табурете разложены инструменты. Он пристраивает руку на раковине (которую пришлось предварительно вычистить – в этих недорогих отелях всегда грязновато), стараясь найти удобное положение. Сегодня ему не хочется возиться и оставлять аккуратный срез - чем быстрее он закончит процедуру, тем лучше. Не будем забывать о том, что еще предстоит оттирать кровь, а если не быть осторожным и слишком увлечься, брызги будут повсюду.       Обычно, когда некуда спешить, он предпочитает хирургическую пилу - этим он словно оказывает самому себе уважение, но сегодня обойдется и мясницким тесаком. Главное - точность, и дело не в том, чтобы избежать лишней боли и сэкономить полчаса на перепиливании кости: если вложить слишком много силы в удар, лезвие может повредить керамику, а ему не нужны разбирательства с управляющим. Впрочем, он проделывал эту операцию уже столько раз, что может даже закрыть глаза. В минувшем веке он бы такое непременно попробовал, но время бравад и фокусничества прошло. Самоуверенность и кичливость собственной идеальностью довольно дорого ему стоили в прошлом, так что теперь он старается вести себя как можно проще.       Он сжимает пальцы левой руки в кулак, вторую заносит для удара. Это не страшно и боль вполне выносима. У него даже есть игра, которой он развлекается, что-то вроде традиции - в момент, когда металл рассекает запястье, успеть сказать: нет, мой лорд! На этот раз он чуть-чуть запоздал произнести последний слог, зато какой на загляденье ровный срез и кровь почти не пролилась мимо раковины. Великолепная работа, жаль, некому ее оценить.       Так, теперь следует подождать, пока рана не начнет затягиваться - у темных созданий, даже вынужденных томиться в человеческой форме, это происходит быстро, за несколько минут. Легкий дымок поднимается от раковины - это прямо на глазах начинает разлагаться отделенная кисть. Пожалуй, его самый любимый момент - смотреть, как исчезает красная печать, а вместе с ней перестает чувствоваться в виске затупленная игла, не дающая ни мгновения покоя ноющей болью, и умолкает настойчивый шепот. Его шепот.       Когда кровь из обрубка перестает идти, дело остается за малым: обмыть и перебинтовать культю, убрать останки собственной левой руки в целлофан, начисто вытереть кафель. За столько лет он привык заниматься всем этим, не особенно задумываясь над порядком действий. В сущности, это самокалечение бессмысленно - он уже чувствует под повязкой зуд и покалывание. Поначалу симптомы едва заметны, но на третий день они станут явственными, в конце первой недели к ним присоединится жжение, а в середине второй - горячечная пульсация. На четырнадцатый день опухоль, которая будет постепенно расти и набухать в течение всего срока, лопнет, и у него снова будет точно такая же рука, как и прежде. И печать контракта, оттиснутая на коже, никуда не денется - все предусмотрено для того, чтобы господин и слуга были крепко связаны. Единственная возможность от нее избавиться - это его способ. Метод имеет свои недостатки, но ничего более остроумного попросту не существует. Если оставить левую руку на месте, ненавистный голос начнет шептать в ухо приказы, будет требовать вернуться. Конечно, чего же проще игнорировать распоряжения? Он тоже так считал поначалу, но это труднее, чем кажется. И потом, по печати его можно найти. Хозяин идет за ним след в след, и только регулярные ампутации и переезды позволяют держать его на расстоянии.       Ему давно опротивел этот бесконечный бег из города в город, из года в год. Однако оставаться на службе ему было бы несравнимо более тошно. В конце концов, он приучил себя расценивать побег как сопротивление. Что вы говорите: начать восстание благороднее? Да, совершить покушение ему тоже приходило в голову, вот только подобную тварь почти невозможно истребить, даже если знать как. Пригодилась бы коса Жнеца или один из проклятых клинков, но попробуй одолжи то или другое. Все это пустые мечтания, которые он не может себе позволить. Пока не может.       Он собирает мусор, неизбежно остающийся после процедуры, плотно затягивает пакет. Пожалуй, он не имел бы ничего против рубки собственной плоти, если бы его кровь не пахла так отвратительно - окна в комнате открыты настежь, но нет ни малейшего сквозняка, так что смрадный запах не исчезнет еще несколько часов.       Но кто заставляет его оставаться в обшарпанном номере? Пора выйти в город, расправить плечи, съесть кого-нибудь, ненадолго отвлечься от мыслей о затупленной игле, пронзающей висок...       Разве не на это дана ему короткая передышка?