Аддикция

Вино и сигареты — это всё, что нам осталось

Душить друг друга в ванной и снимать свою усталость

Мой сон — твои объятья, а мой космос — гематома

Впечатай меня в стену, чтобы я остался…

Манджиро Сано был зависимым. Ёбнутым на всю голову собственником с поломанной картиной мира, странной справедливостью и полнейшей кашей в голове и в душе. С навязчивой идеей следовать хоть на край света за невероятным тупицей и лучшим человеком в его жизни по совместительству. Он смотрел почти неотрывно на смешного пацана по имени Ханагаки Такемичи и не понимал, почему не может отвести взгляд. Словно змея, гипнотизируя свою жертву перед броском, Сано наблюдал за Ханагаки и ожидал удобного случая для любой мелочи: лёгкого касания, дружеского подзатыльника или пинка, совместной поездки на байке, когда пугливый Мичи прижимается к нему со всей силы, заставляя сердце Манджиро сделать сальто назад. Такемичи был невероятен. Солнечный луч, что обрёл человеческую форму; глоток свежего воздуха в смраде города, душившего его; морской бриз, что отрезвляет, словно ты только что очнулся от похмелья.

Лучший

Непрошибаемый

Желанный до дрожи в коленях и глупой улыбки на лице В какой момент Сано стало не хватать общества Такемичи наверняка сказать сложно. Просто однажды утром он проснулся в гараже с крепким стояком в штанах и ебучим чувством того, что стонущий во сне Ханагаки был до одури прекрасен. И минуты две шарил рукой по кровати, пытаясь ощутить остатки тепла чужого тела, не желая принимать тот факт, что всё произошедшее было только его сном. Слишком сладким сном. И тем смешнее становилось самому Манджиро, когда он понимал, что не способен в реальной жизни обладать предметом своей зависимости — ухватить Такемичи за руку и запереть где-нибудь было просто невыполнимо! Пока что. «Когда мы видим милые вещи, происходит странное: восторг сменяется желанием уничтожить что-то настолько прекрасное», — как-то зачитал учитель на уроке литературы цитату из сочинения одноклассника Сано. Полнейшая ерунда, показалось тогда всем. Чистейшая правда — со временем понял Майки, когда крыша его разума постепенно начала протекать, и он со всей силы вцепился в руку уходящего Такемичи. Сано боролся с непреодолимым желанием запереть свой персональный сорт героина где-нибудь в тихой комнате без окон и дверей, лишь бы единолично обладать этим солнцем в человеческом обличии. Истязать, целовать, кусать до крови и быть единственным, кому принадлежит его внимание. — Майки, ты что-то хотел? — спросил, криво улыбнувшись Ханагаки, даже бровью не поведя от болезненных ощущений в руке. Там точно останутся прекрасные фиолетовые синяки, что пёстрым букетом сирени расцветут на предплечье Такемичи. С отпечатками его, Майки, пальцев. И почему-то Манджиро чувствует от этого странное возбуждение, с удовольствием представляя бардовые засосы на загорелой коже, синие-фиолетовые пятна гематом, жёлтые вкрапления почти заживших синяков, что странной палитрой растекутся по телу Ханагаки, создавая невероятный узор из красок. Это будет просто блядь прекрасно. — Нет, ничего, — надавив чуть сильнее, улыбнулся глава «Тосва» и отпустил. Но не надолго.

Вино и сигареты — это всё, что нам осталось

Душить друг друга в ванной и снимать свою усталость

Мой сон — твои объятья, а мой космос — гематома

Впечатай меня в стену, чтобы я остался…

Взрослому Майки душить Такемичи оказалось приятно и невыносимо одновременно. Его хрипы были лучшей музыкой за всю жизнь Манджиро, а пульсирующая в сосудах шеи кровь приятными ударами отзывалась в ладонях. У Майки шумело в ушах от ужаса и возбуждения, что странной симфонией охватили его разум, срывая остатки самообладания. И как же это заводило его, чёрт возьми! Ни тени страха в глазах, ни грамма сожалений. Лишь невероятная тоска и отчаяние, словно Такемичи увидел вживую призрака, в смерти которого виноват. Удушающая палитра эмоция: такая живая, такая пугающая! Из-за этого Майки некстати припомнил слова Чифую перед смертью о том, какие у Мичи невероятно честные глаза... Он почти не сопротивлялся — Сано упивался своим превосходством, холодными пальцами ощупывая кожу человека, к которому за двенадцать лет так и не смог прикоснуться. Сжимал до боли горло Ханагаки, намереваясь если не убить, то точно покалечить, пытаясь запечатлеть каждый кусочек картины, прекраснее которой он не видел в жизни. Ханагаки лежит прямо под ним и, кажется, теряет сознание. Опухшие глаза, кровоточащий нос, разбитая губа, синеющие скулы. Ну разве он блядь не произведение искусства?! Голубые глаза Такемичи особенно ярко выделялись на фоне краснеющего от удушения лица. И как же Майки это нравилось. «Какой же ты блядь красивый», — так и не смог произнести Сано вслух, лишь смазано поцеловав сухими губами обветренные губы Такемичи, прежде чем Наото выстрелил на поражение. Первый и последний поцелуй получился со вкусом слёз, пота и гигиенички Такемичи.

Мой страх — поцелуй, а в груди 12 пуль:

Пустит корни сквозь меня вишня.

Избегать Сано у Такемичи получалось неуклюже, неловко и даже как-то глупо, словно он делал это неспециально. Касался губ, отводил взгляд, краснел пятнами и в целом вёл, вроде, себя как всегда. Но было в этом что-то такое, что… Изрядно нервировало Манджиро. — Эй, Мичи, ты какой-то затраханный, — бросил невзначай Доракен, когда они втроём сидели под закатными лучами на траве около реки. Дораяки, что они купили, были отвратительны на вкус, но лучше еды сейчас было не достать. — Серьёзно? — рассмеялся Такемичи, почесав подбородок. Сано знает, он делает так постоянно, когда не хочет говорить о том, что его беспокоит. И видит Бог, как же иногда ему хочется набить Ханагаки лицо за такое недоверие им! — Ага, прям как ебучий живой мертвец. Мы тут, конечно, не клуб психологической помощи, но ты можешь рассказать, что стряслось. — А? Нет, всё в порядке, правда. Просто пустые переживания. Я скоро со всем разберусь. — Ты не звучишь достаточно уверенно, чтобы я поверил в это дерьмо, — ответил чуть зло Кен, отвесив командиру первого отряда подзатыльник. Довольно болезненный, судя по ойкнувшему Такемичи. — Не отбей ему последние мозги, — попросил Манджиро, сжав землю под рукой. И только усилием воли не перешёл с обычной добродушной улыбки на оскал. Если Рюгуджи что-то и замечает, то предпочитает молчать. — Было бы что отбивать, — хмыкнул друг. — Обидно, знаете ли! — возмутился закономерно Такемичи, но после рассмеялся чуть свободнее, вызывая новый приступ волнения в животе Сано. Эта дурацкая фраза про бабочек не шла ни в какое сравнение с теми эмоциями, которые испытывал Манджиро. Каждое мгновение для Сано было словно пуля, выпущенная опытным снайпером прямо в сердце. От счастья: он может любоваться своим Такемичи. От отчаяния: предмет обожания сидит так близко, но Манджиро не в состоянии дотянутся до него! И дерево удушливой любви горькими плодами цвело в его душе, постепенно мешая логически мыслить, буквально питаясь противоречивыми мыслями подростка. Который так отчаянно борется со своей злой половиной души. Но был ли Манджиро в ужасе от подобных изменений?

Да хуй там

— Мой дедушка говорил, что избавиться от плохих мыслей помогает хорошая драка, — вставая с насиженного места, сказал Сано, похрустывая спиной. — Уверен, твой дедушка этого не говорил, — закатил глаза Кен, но всё же принял стойку. Попавший в неожиданную ситуацию Такемичи ушёл домой с новым букетом сирени по всему телу.

Мой магнитофон я поставлю на балкон,

Пусть другие люди нас слышат, видят, ненавидят…

— Спаси меня, пожалуйста, — расплакался Сано, обнимая труп Такемичи. И с силой прижимая окровавленное тело к чистой белой рубашке, что небрежно была накинута на плечи, прильнул губами к мокрому от холодного пота лбу любимого. Второй их поцелуй вышел со вкусом слёз, пота и смерти. Остекленевшие голубые глаза смотрели с непониманием и даже некой жалостью. У Сано не хватило сил их закрыть. — Спаси… — шептал горячо Манджиро, в крепкой хватке с Такемичи прыгая с крыши. Он знал, его любовь уже не слышит ничего, кроме удручающей тишины, но в душе теплилась надежда, что Герой Такемичи сможет вернуться с того света, чтобы помочь Сано выкарабкаться на правильный путь… …до самого конца, в моменте агонии от удара об землю, Манджиро всё ещё думал, что Ханагаки сможет услышать его последнее желание.

Вино и сигареты — это всё, что нам осталось.

Душить друг друга в ванной и снимать свою усталость,

Мой сон — твои объятия, а мой космос — гематома.

Впечатай меня в стену, чтобы я остался дома,

Я остался дома…

— Майки, ты ебанулся?! — закричал Доракен, смотря на безэмоционального друга, что гордо восседал на Такемичи, без жалости избивая того, кем так дорожил. И кого любил. Такемичи не сопротивлялся. Даже не пытался. Он не жалел, что полез защищать Доракена от гнева главы. Это было необходимо. Очередной виток сранного будущего, очередная цепочка смертей, длиною в 12 лет.

Предательство

Кровь

Отчаяние Майки И знали бы все они в прошлом, как он устал орать до хрипоты в будущем от безвыходности ситуации. Как ломается каждый раз, пожимая руку Наото, разгребая в будущем причины того, почему он потерпел неудачу. Очередную неудачу. Ками! Как же Такемичи от этого устал, кто бы знал!.. ...но он всё ещё находил в себе силы бороться за жизни дорогих ему людей до конца. — Он пошёл против приказа. И сам вызвался вместо тебя, — холодно заметил Майки с такими страшными нотами в голосе, что все остальные главы отрядов невольно поёжились. — То, что ты собирался сделать, почти предательство. — Но, Майки!.. — Предательство, — отчеканил Майки, отпуская воротник формы Такемичи. — И за подобные решения, вас ждёт тоже, что и Такемичи. А теперь — вон. Я хочу поговорить с ним один на один. Командиры переглянулись, колеблясь в своём решение. Но пустые глаза Майки, что дулами пистолетов смотрели на них, словно ожидая удобного случая застрелить всех присутствующих, помогли принять верное решение и покинуть заброшку. Даже Доракен, который привык к страшным рожам своего друга, решил не усугублять. И только когда все ушли, Майки взял осторожно руку Такемичи — разбитые костяшки уже заживали скорее шрамами, — и поцеловал, почти невесомо коснувшись губами тыльной стороны ладони Ханагаки. Жест, от чего-то, вышел настолько интимным, что Такемичи покраснел, во все глаза уставившись на Майки. Его лицо не выражало совершенно ничего, но лёгкий отблеск раскаяния и даже некой злобы на самого себя плескался на дне карей радужки глаз Манджиро. — Почему ты заставляешь меня это делать с тобой? — Потому что иначе у нас не получается, — горько усмехается Такемичи, а после заходиться хрипом, сплёвывая кровь. Всего того времени, что прошло с поцелуя с Сано в будущем, хватило Ханагаки для осознания столь внезапного и глупого влечения к Майки. Любил ли он Хинату? Более чем. Любил ли он Майки? Любил, даже сейчас — любит. И противоречивые чувства одолевали Такемичи в борьбе за ясность рассудка, от чего каждый раз тот сравнивал Хинату и Майки, стоя на перепутье. Чьего счастья он желает больше? Это сводило его с ума, чёрной жижей въедаясь под кожу, душило, угнетало, заставляло ненавидеть самого себя при прогулках длинными вечерами вдоль реки. Со стойким желанием прыгнуть с моста и прекратить разыгрывать перед судьбой спасителя. Глушил усталость в алкоголе и сигаретах, опускал руки и запирался наедине с сам с собой. Но после, всё равно, на злобу всем, поднимался. И возвращался. К ним. К друзьям. Но вот наконец-то принять странные чувства Сано?.. — Но я могу сделать это иначе, — упрямо отвечает Майки, а после обдаёт горячим дыханием кожу на шее, оставляя засос алого цвета, сливающегося со спёкшейся кровью, стёкшей с лица и затылка. Такемичи кажется, что у него едет крыша. Крыша разума Сано, кажется, уехала уже давно.

Снег вдруг в комнате, босиком на потолке

Ненаглядная моя прелесть — бей мне по лицу,

Я уж точно заслужу: кровь вкуснее красных вин -

Веришь? Знаешь, любишь…

— Не обязательно каждый раз кусать мою губу до крови, когда тебе не нравится, что рядом со мной Чифую или Мицуя! Или Улыбашка со Злюкой! Или Доракен! И, вообще, кто-либо! — недовольно ворчит Такемичи, обрабатывая место укуса. — Не гигиенично, знаешь ли! — Не моя проблема, что они не видят моих отметок, — ухмыляется от собственной шалости Майки, с удовольствием отмечая, что поцелуй с Такемичи с привкусом крови пьянит сильнее, чем бутылка хорошего вина, которое тащит у своих знакомых из борделя Доракен. — Ты заслуживаешь того, чтобы мои метки стояли на каждом миллиметре твоего тела. И все понимали, что ты мой. Только мой. — Знаешь, кого помечают засосами? Блядей, — кривится Такемичи, убирая аптечку. — Не припомню, чтобы находил тебя в борделе, — говорит Майки, прежде чем оставить невообразимой красоты бардовый засос рядом с букетом сине-фиолетовых гематом, что космическим полотном заполнили всю спину Ханагаки после недавней стычки с «Поднебесными».

Вино и сигареты — это все, что нам осталось.

Душить друг друга в ванной и снимать свою усталость,

Мой сон — твои объятия, а мой космос — гематома

Впечатай меня в стену, чтобы я остался дома,

Я остался дома…

— Никогда не уходи от меня, — целуя руку прикованного к кровати наручниками Такемичи, нервно говорит Сано. Любой выход Ханагаки из дому — истерика. Любое взаимодействие с людьми — побои. Молчание — слёзы. Ожидаемый конец — на привязи дома без возможности выйти. Такемичи не знал, сколько времени его будущая версия провёл в таком незавидном положении, но оставлять это так было нельзя. Манджиро летел с высоты собственной крыши и не собирался препятствовать падению; не было ни единой попытки уцепиться за кромку разума, ведь она бы наверняка осыпалась под пальцами трухой. Сано с особым желанием утаскивал в пучину сумасшествия и его — Такемичи. Была ли то любовь? Привязанность? Желание обладать до хруста костей? Ему было почём знать? Но Такемичи не мог оставить Сано одного, не смотря на те ужасы, которые пришлось перенести ему в этой версии будущего. Зависимость густой пеленой закрывала ему глаза и уши, не давая возможности выбраться из убивающих их обоих отношений. Или же он сам давно оставил попытки выбраться из этого болота? — Мне некуда идти, — задушенный нездоровой любовью, отвечает бесцветным голосом Такемичи. Совсем скоро сюда прибудут отряды полицейских во главе с Наото. Лежащий рядом пистолет доверия не внушает, но Сано заверил, что он разряжен. Впрочем, погибать от свинца в голове Такемичи было не привыкать. — Там где ты и есть мой дом… …полицейская сирена за окном не вызвала облегчения, только лишний раз напомнила о безвыходности ситуации. У Такемичи больше нет шанса поменять это прошлое, ведь, по словам Майки, все более чем живы и счастливы. И Ханагаки прикрывает глаза, обдумывая, что же ему теперь делать.

Впечатай меня в стену, чтобы я остался дома,

Я остался дома…