Стимул

Все были так счастливы за Гермиону и Рона. Казалось, в Магической Британии не осталось ни одного человека, который не поздравил бы влюблённых с ожиданием первенца. Новость о беременности Гермионы всколыхнула разрушенный войной мир, стряхнула пыль и пепел с руин, заставила поверить в то, что даже в самые тёмные времена нашлось место чуду. Ещё не рождённый ребёнок стал символом светлых перемен. А каждый, кто смотрел на Гермиону, про себя думал: «Теперь все будет по-другому. Одна новая жизнь склеит тысячи других разрушенных жизней». В Нору, некогда непривычно тихую и погруженную в траур, вернулась прежняя суетливая беготня, из кухни снова стал доноситься звон посуды, а из комнат — весёлый хохот. Молли ожила и заново расцвела, узнав радостную весть, и теперь не отходила от будущих родителей ни на шаг. Но самым счастливым казался Рон. Уизли как-то внезапно возмужал за это лето, стал непривычно рассудительным и мягким, а в тот день, когда Гермиона сообщила ему о своей беременности, он, не мямля и не краснея, сделал ей предложение. Она тоже изменилась. Стала такой молчаливой, спокойной... смиренной. Окруженная заботой и любовью всех членов семьи Уизли, Гермиона садилась на край дивана, закутывалась в плед и брала в руки книгу, читая весь вечер напролёт, не вникая в их громкие разговоры и не принимая в них никакого участия. И только Гарри, иногда захаживавший в гости, замечал, что глаза её даже не скользят по строчкам, а неподвижно прожигают дыру в одной точке на страницах, которые она листает для вида раз в несколько минут. Он замечал это, но ничего не говорил. «Оставьте её, Гермиона наверняка мучается от токсикоза, и ваши расспросы — последнее, что ей хотелось бы терпеть сейчас», — встревала Молли, когда, например, Джинни садилась рядом с подругой и начинала справляться о её самочувствии. В один из таких вечеров, когда голова Рона лежала на коленях Гермионы, а сама она снова была погружена в чтение, Артур вернулся из Министерства несколько раньше — Молли ещё не успела закончить ужин. Он с теплотой взглянул на влюблённых, уселся в кресло напротив дивана и, подперев голову рукой, устало пробормотал: «Не могу дождаться того дня, когда мир встретит ещё одного рыжего дьяволёнка». Гермиона поджала губы, положив свободную ладонь на живот и едва слышно вздохнув. С дьяволёнком мистер Уизли не ошибся. А вот с цветом волос — очень даже. Их... её ребёнок не будет рыжим. Он не будет веснушчатым, неуклюжим растяпой, очаровательным в своей простоте и непосредственности. Он просто... будет другим. И замечание Артура Уизли — необдуманное и хлёсткое — уже унесло Гермиону в тот роковой вечер перед войной, в ту маленькую тёмную комнатушку... в те прерывистые болезненные объятия... В воспоминания, прокручиваемые изо дня в день, клюющие её душу, и в то же время позволяющие жить дальше, быть сильной, притворяться... — Я хочу, чтобы ты знала: я не переживу эту войну. Заявление, опасение или предположение, произнесенное надломленным голосом человека, стоящего за спиной, ударило Гермиону под дых. Она вздрогнула и резко обернулась, едва ли не сталкиваясь с ним нос к носу, недоуменно качая головой и стараясь разглядеть в кромешной тьме черты его лица. Он стоял неподвижно, как статуя, высеченная из мрамора, смотрел на неё своими льдисто серыми глазами и, кажется, совсем не дышал. Когда он вошёл? Кажется, не было слышно даже скрипа двери. Гермиона протянула руку вперёд и вздохнула, коснувшись ладонью его груди. Грохот его сердца ударил её электрическим разрядом, но она не шелохнулась. Лишь придвинулась ближе и покачала головой. — О чем ты говоришь? — Ты знаешь, что будет с такими, как я, — Драко перехватил её ладонь и поднёс к губам, целуя костяшки. — Или меня убьют, или запрут в Азкабане. Финал за меня давно написан, Гермиона, остались конечные правки. Я знал, что ты придёшь. В конце концов, это так символично, — он обвёл взглядом крохотную подсобку, вероятно, вспоминая то же, что и она: первый поцелуй в самый разгар ругани в тот день, когда по наказанию профессора Снейпа Филч заставил их здесь убраться. Гермиона сглотнула. — Поставить точку там, где все началось. Воздух здесь вдруг стал таким вязким, что у неё закружилась голова. Грейнджер вцепилась в предплечья Драко, чтобы не упасть, и злобно сверкнула взглядом. — Так ты уже прощаешься со мной? Я и слушать тебя не стану! И могу опровергнуть каждый из двух возможных финалов, Драко, потому что мы напишем свой. — Мне казалось, ты реалистка, Грейнджер, — он криво усмехнулся, и его руки стиснули её талию, прижимая хрупкое девичье тело к себе. — Ничего не выйдет. И сейчас я счастлив иметь даже этот короткий миг, чтобы видеть тебя. — У тебя будут ещё тысячи мгновений, коротких и долгих, если ты перестанешь нести чушь, — всхлипнув, Гермиона обхватила его щеки ладонями. — Мы справимся, всегда справлялись, должен быть план... С его губ, её любимых губ, сорвался саркастичный смешок. — Какой план? Сражаться бок о бок, но по разные стороны баррикад? Меня все равно ждёт смерть за предательство, а ты... как ты объяснишь свою связь с Пожирателем? Может быть, прямо сейчас пойдёшь и расскажешь Поттеру о том, как мы морочили всем голову, скрывая наши отношения? Давай будем честны хотя бы друг с другом. Все зашло слишком далеко, и у нас все равно был бы один итог. Через час я должен быть у Волдеморта. А ты должна быть с Поттером и Уизли. Вот и все. Это наш финал. Гермиона отвернулась, позволив пелене слёз застелить глаза. Она никогда не представляла, как это будет. Они с Драко были слишком импульсивны, слишком отдались их «сейчас», использовали любое мгновение, чтобы быть рядом, не думая о грядущей войне и об их ролях в ней. Грейнджер никогда не представляла себе тот день, когда она сядет перед Гарри, возьмёт его за руку и расскажет ему о том, как была влюблена в Драко, и как Драко был влюблен в неё. Будущее было таким туманным, таким... далёким. Её просто затянуло в водоворот этих чувств, обжигающих и запретных, и она нашла в них спасение. Но что будет дальше? Вот так просто... прощай? — Нет, — Гермиона резко повернулась к нему, и ярость в её голосе заставила его недоуменно нахмуриться. — Я не позволю тебе распоряжаться нашим будущим. Мы выстоим в этой войне, все мы, и ты придёшь ко мне, или я к тебе приду, чтобы все начать сначала. С самой первой страницы и до эпилога. Ты меня понял? Я тебя не отдам. Ни войне, ни Волдеморту, ни даже твоей семье. Ты мой, Драко Малфой, ты только мой. — Грейнджер... — шею обжег его жаркий шёпот. Она обняла Драко, прерывисто и быстро, утыкаясь носом в его шею и вдыхая родной запах кедра и ветивера, стараясь не заплакать и не прийти в ярость. А он поднял её подбородок длинными тонкими пальцами и поцеловал — поцелуй отдавал горькими нотками грядущей разлуки. Вместе с тем, губы приятно обжигали, и когда Гермиона приоткрыла рот, позволяя его языку проникнуть в чувственный жар, страсть понеслась по жилам, как сильнейшее зелье, обладающее самым быстрым эффектом. Внизу живота разлилось знакомое тепло. Она прижалась к нему, сжала руками его плечи и тихо застонала, когда его горячие влажные губы оказались на её шее. Время в этот раз не было к ним благосклонно, не оставив ни шанса на то, чтобы насладиться друг другом как следует — с долгими поцелуями, неторопливым темпом и головокружительными ласками... Гермиона расстегнула первые пару пуговиц его рубашки и ослабила галстук, а Драко развернул девушку к стене и рывком задрал юбку, прижимая к себе её бедро. Она вздохнула, почувствовав его твердеющий член, и положила ладонь на ширинку. Ловкие пальцы быстро расправились с пуговицей и язычком молнии, и, вытащив его уже внушительную эрекцию, Грейнджер сжала её в руке и начала движения, заставляющие Малфоя сдавленно стонать ей в шею. Все кругом запылало, кажется, воздуха и вовсе не осталось, но они даже не думали останавливаться. Драко накрыл ладонь Гермионы своей и мягко отвёл в сторону, а в следующее мгновение взял девушку за бедра и поднял, заставив её обвить его талию ногами. Она окольцевала его шею руками, вздохнув, когда его пальцы оказались на влажной ластовице её нижнего белья. Отодвинув невесомую ткань в сторону, он придвинулся ближе, полностью закрывая собой тело Гермионы, и одним плавным движением вошёл в неё — мир с того самого момента стал полностью принадлежать только им двоим. Малфой входил в неё резкими, размашистыми толчками, он в темноте искал её губы, и целовал, целовал, как в последний раз, грубо и отрывисто, ласково и долго. Всё удовольствие сконцентрировалось в том месте, где они были неразрывно связаны, а затем комком скапливалось внизу живота, чтобы в один миг взорваться сильнейшим оргазмом. Их кульминация была полна неистовства, горьких поцелуев, сумасшедшей дрожи и признаний, слившихся в один шёпот: — Я люблю тебя. — Я люблю тебя. Они даже не успели отдышаться, когда метка призвала его, и он заглянул ей в глаза впервые с неподдельным страхом, сжавшим её грудь в тиски. Тогда она обняла его, обняла так крепко, как только смогла, и пробормотала куда-то в сгиб его плеча: — Я найду тебя после войны. Я найду тебя живым и свободным, помни об этом. Пусть это будет твоим стимулом бороться. Нашим стимулом. Рон сонно зевнул. Гермиона несколько раз моргнула, отгоняя знакомую пелену, и опустила взгляд на макушку будущего жениха. Рон, её милый Рон... он пережил большое потрясение, когда нашёл Гермиону в слезах, грязи и крови рядом с телом Малфоя, не пережившего гнева и обиды Волдеморта. Уизли обнимал девушку и изо всех сил пытался от него оттащить, а она била своего друга в грудь и молила оставить её в покое. «Да что с тобой такое, Гермиона, посмотри на меня! Мы же ненавидели Малфоя, ты забыла? Почему ты разбита так, будто ты... любила его?» — прокричал он, пытаясь привести её в чувство. А она взглянула на Рона, впервые осознанно, и кивнула. «Да. Да, Рональд, я его любила. Я любила его больше, чем кого-либо в этом мире, и я никогда не перестану его любить», — тогда ответила она. Это стало для него ударом. Гермиона никогда не забудет ту боль в его глазах, то отчаяние, непримирение... но ей было в тысячу раз больнее. Они с Роном никогда даже не встречались, у них не было близости — ни поцелуев, ни секса. Просто... он любил её, а она польщенно улыбалась и делала вид, что у них может быть какое-то будущее. Для отвода глаз. Чтобы никто не заподозрил их с Малфоем. В тот день, когда побелевший и не способный произнести хоть слово Люциус забрал тело Драко, а Гарри нашёл её, забившуюся в угол руин, всё и пошло наперекосяк. Она воспользовалась развернувшимся после победы хаосом, сбежала в свой дом, теперь такой пустой и холодный, пыталась остаться со своим горем один на один... а затем Рон и Гарри заявились. Гермиона им ничего не рассказала и наотрез отказалась возвращаться в Нору. Уизли не отходил от её дома ни на шаг, маячил под окнами, изредка за дверью слышались голоса Гарри и Джинни, иногда Молли. А однажды ей стало совсем плохо. Она рухнула в обморок — Рон услышал грохот. Он отнёс её в Мунго и долго сидел под дверью, пока колдомедик не вышел и не одарил его широкой улыбкой. «Поздравляю, ваша супруга беременна! Срок — пять недель. О, не волнуйтесь, она в полном порядке, скоро придёт в себя», — затараторил невысокий мужчина в очках, а у Рона земля ушла из-под ног. Беременна? Гермиона беременна? Но как... от кого? Конечно, перед глазами в тот же миг вспыхнула та злосчастная картинка: Гермиона, убитая горем, возле тела Малфоя... Рон на удивление быстро взял себя в руки. Гермиона была поражена, когда он влетел в её палату и с ходу выпалил: «Мы скажем всем, что поженимся. Что ты носишь моего ребёнка. Ты же не хочешь, чтобы Люциус открыл на тебя охоту за то, что ты носишь единственного наследника? А когда все устаканится, расскажем нашим правду. А там уже решим, что делать». Она уткнулась носом в его плечо и горько заплакала. Это был самый идиотский план на свете. Но другого выхода не было. И вот он, их итог — жизнь во лжи с тем же туманным будущим, что было до войны. Совсем не так, как представляла себе Гермиона. И в точности так, как описывал Драко. А маленький крошечный комочек жизни внутри неё — это все, что от него осталось. — Гарри! Проходи, дорогой, ты как раз к ужину! Как дела в Министерстве? Рон, Гермиона и задремавший в кресле Артур одновременно повернулись сначала к Молли, а затем к камину, из которого, стряхивая с волос порох, вышел Гарри. Вид у него был, мягко говоря, ошеломленный. Он обвел всех присутствующих в гостиной взволнованным взглядом и, набрав больше воздуха в легкие, выдал: — Вы не поверите, чьё дело я сегодня нашёл в кабинете министра. Малфоя! Драко Малфоя. Там какая-то мутная история с оборотным зельем и Нарциссой, но одно я вам могу сказать точно: этот мерзавец жив и сидит в Азкабане, а Кингсли наотрез отказывается объявлять об этом. Видите ли, заботится о том, чтобы другие Пожиратели не начали мстить ему за предательство. Как мало, оказывается, надо, чтобы получить протекцию Министерства! Всего лишь в последний момент переметнуться на светлую сторону... Дальнейшую его речь Гермиона уже не слышала — неистовый шум в ушах и грохот сердца заглушили все прочие звуки. Рон осторожно убрал голову с трясущихся колен девушки и всем телом повернулся к ней, чтобы одним только затопленным болью взглядом сказать: «Устаканилось». Она не заметила, как подорвалась с места и бросилась к камину, набирая в руку горсть летучего пороха.