Снег в океане

      Горячее дыхание смешивается с ледяным воздухом совершенно пустой ледовой арены, обдувая острые скулы в ответ холодом. Лед под коньками блестел, переливаясь искрами высоких подвесных ламп. Местами расколотый – свидетель яростных лутцов и множества вращений. К утру придется закатывать снова.       Вечерние тренировки три раза в неделю на частных крытых катках приходилось скрывать от тренера, хоть тот, впрочем, и догадывался. Фигурное катание стало для него причалом в этом океане жизни, стало страстью, что непримирима никем, кроме самого Вани. Прохлада льда вселяла в него нечто большее, чем способен ощутить любой другой человек, непричастный к большому великому спорту. Колкий морозный воздух дарил тонус. Черное термобелье, коньки и такие же теплые перчатки на тонких руках – Ваня был словно черный лебедь посреди белого холста.       Дышать.       Главное дышать.       Мышцы напрягаются практически до изнеможения после двух поочередных прокаток каскада – привычная дорожка из тройного акселя, риттбергера и тройного сальхова. Главная задача в контроле своего тела состояла в том, чтобы не пропустить тот самый последний шаг перед судорогой в ногах. Из-за таких случаев приходилось пропускать дневные тренировки хореографии или спортзала на следующий день, заменяя посещением массажиста.       Такие методы Глейхенгауз не одобрял, но и не запрещал. У Вани были своего рода привилегии – он ведь все-таки олимпийский чемпион.       Ровные движения коньков рассекают лед своими лезвиями, дыхание размеренное и спокойное. Заход на аксель выточен и идеален по всем параметрам, кроме ваниных. Он это знает, чувствует и сжимает челюсти, пробуя заново. Три с половиной оборота и четкое приземление.       Буйство чувств и эмоций в танце фигуриста оставалось следами на свежем льду, оставляя словно полосы огня и разжигая искры пламени от ударов зубцов. Внутреннее же состояние не прочесть – лицо разглажено, будто море в полный штиль.       Удовлетворительно.       Дальше, как по накатанной и из разряда механических бездумных выверенных действий. Верхнее вращение с переходом в нижнее, шаг, тулуп и каскад. Завершающий тройной аксель и заход на тройной лутц – он знает, как двигаться так, чтобы понравиться жюри, как ставить ногу и завершить все артистичной стойкой.       Частые удары сердца смешиваются со звоном в ушах от резкого торможения конька об ледяную поверхность. Миг спокойствия и абсолютной гармонии тела в морозном царстве. Раздолбленный лед под ногами вызывал чувство чистого удовлетворения.       Хорошо.                            Утренняя трель будильника оживляет не только молодого парня в прохладной темной постели, но и мир вокруг – рассветное солнце переливает небо нежно-розовым и отблесками желтых завихрений на светлой стене.       Ваня поднимает руку и играется с совсем сонным, словно он сам, солнечным зайчиком от стоящей на подоконнике пустующей вазы. Вставать не хочется больше, чем обычно – вчера он все-таки перетрудился, так еще и не выспался. Рядом с ним лежала Нэли – любимая собака, выглядящая больше как маленький светлый пушистый комочек, нежели живое создание.       – Доброе утро, мир, что ли.       Американо, тосты с ненавистной с детства овсяной кашей и повторы вечерних фильмов по СТС, обязательно насыпанный корм в миску собаки. Горячий душ – единственная попытка дать себе понежиться в особенной магии утра еще на десять минут дольше. С мокрыми волосами Ваня усаживается на диван в просторной гостиной и следит глазами за машинами за окном неприлично долго – созерцание потока жизни всегда его успокаивало. В нем он находил вдохновение.       В том, как шелестят деревья под гневным ветром в конце августовского сезона гроз; в том, как смеются дети и нелепо вытанцовывают на улицах под музыку; в том, как красиво выглядит любовь простых прохожих и в том, как льется вода с небес, превращаясь в острые снежинки.       Нэли дергается от звука приходящего уведомления на телефон, что валяется рядом, и тогда минуты спокойствия заканчиваются – ритм дня продлится до восьми вечера, когда он снимет коньки и вернется в свое укромное место неподалеку от центра Москвы.       Глейх       Приезжай без формы сегодня, разговор есть.       Ваня тяжело вздыхает и откидывает телефон. Тренер давно говорил об отпуске для спортсмена, почти упрашивая того дать своему режиму передышку. Он и сам был бы не против, не будь это ценой очередного четвертого места на ЧМ. Не было ничего в этом позорного лишь для зрителей и болельщиков, но хуже участи для спортсмена и придумать было сложно. Четвертое место в 2021 и 2019 почти пригвоздило самооценку Янковского к полу, и даже олимпийское золото трехлетней давности перестало приносить те самые заветные крохи воодушевляющей силы.       Возможно, ему и вправду нужен небольшой отпуск.                            – Ваня, это не просьба, это, считай, приказ. У тебя полторы недели, и чтобы я ноги твоей не видел здесь.       – Уважаемый и дорогой мой тренер, чем же мне полторы недели заниматься прикажете?       Даниил сжимает губы в тонкую полоску, смотря куда-то за спину русоволосого парня – на катке катал свежую произвольную Алиев. Как всегда непревзойденно, без запиночки и помарочки, чем иногда жутко раздражал Ваню. Он обожал конкуренцию, это всегда подогревало интерес (и его жопу) в разы сильнее, чем если бы он был единственным лучшим. Но Диму почему-то в отпуск не отправляли, а продолжали вызывать каждый день на лед, корректируя положение рук и критикуя на каждом его заходе на любой прыжок.       – Отдыхать. Слышал про такое?       – Так точно. Но нахрена мне этот отпуск? ЧМ уже…       – Хватит. Отпуск затем, Иван, – Даниил тычет ему пальцем в грудь, немного возвышаясь над подопечным, – что ты тренируешься и без меня, и даже тогда, когда все остальные живут хоть отчасти человеческую жизнь.       Будь Глейхенгауз хоть немного менее уважаемым фигуристом и еще хотя бы на два года младше, Ваня бы тыкнул в ответ и вернулся к Этери, воспитавшей его, как собственного сына. Однако против воли первого тренера не попрешь – Даниил ведь молодой, талантливый, да и воспитала Этери Георгиевна его точно так же, как и Ваню.       Пришлось стоически терпеть.       – Ты давно хоть с друзьями виделся вне льда? Сходи, погуляй, съезди к семье.       На вопросе про друзей он недовольно морщится – друзья? Если бы практически единственный его друг не катал сейчас в США, будучи одним из лучших в сборной, возможно, и виделся бы. В голове всплыла только Лиза, недавно переехавшая в Петербург, продолжая свои режиссерские скитания. Отцовская кровь.       – Неделя.       – Я тебе все сказал.       Глейх уходит дальше по трибуне, спускаясь вниз высоким силуэтом к бортикам катка. Алиев заканчивает программу и музыка останавливается. В секундной тишине Ваня кричит вслед тренеру едкое «неделя» и уходит с арены только с одной-единственной мыслью.       Надо бы набрать Лизе.       И уже вечером сидя в сапсане с двумя сумками – одна для формы, другая для скромных пожитков – нашел лучший спорткомплекс для недельного отпуска.                            В уютной квартире в самом центре Питера отблескивали полуденным солнцем медали и кубки на трофейной полке, что подарена заботливыми и гордящимися родителями. Августовское солнце греет почти так же, как в мае, и радует не меньше – пасмурные дни сменились почти знойным окончанием лета в русском аналоге туманного альбиона.       Загульные выходные следами прошлись по жилищу футболиста, сидящего на пустой кровати в окружении подушек. Контрасты загруженных тренировками дней сменялись резкими, редкими (но меткими) празднованиями новых побед и кубков. Тренера, узнав об их застольях, наверняка, отстранили бы и назначили по десять тренировок в день. Обязательно обвинили бы «старичков» за то, что те спаивают их молодежь, замалчивая те случаи, когда присоединялись к общим вечеринкам. А вслед покроют трехэтажным матом эту желторотую ораву, приговаривая что-то о надирании жоп цскашных.       Тихон отдыхать умел и страстно любил, хоть и не присоединялся к распитию в большинстве случаев. Такая вот простая его натура – причастность чувствовать было иногда просто необходимо. Открытая почти нараспашку душа с тем еще светлым огоньком внутри, что хочет всех вокруг озарить. Мама всегда учила, что и для себя свет сохранять нужно, но он не умел – частенько на себя не оставалось и капли.       Утешение он находил в футболе. А еще в нахождении компании хотя бы на время.       С очередной «компанией» у Тихона не сложилось – квартира снова опустела, завтраки ему никто больше не готовил, так что приходилось доставки шавермы заказывать на дом, подкидывая на лапу безработному соседу (по совместительству фанату Зенита), чтоб тот ему по надобности заносил. Да и после стольких неудачных попыток что-либо в своей жизни построить серьезное кроме спортивной карьеры стал уставать.       – Да, Филя.       – Братан, а я с кем уехал-то вчера? И куда, самое главное? Я только сейчас до дома добрался…       Тихон приготовился слушать длинный рассказ о пьяных похождениях лучшего друга – по совместительству зенитовский однополчанин – под греющийся чайник и шум вовсю бодрствующего города.       – А где проснулся хоть?       – У девчули какой-то. Говорит, батя всю жизнь за наш клуб болеет, а меня хрен знает, как узнала и к себе забрала в баре. Мы че, в баре еще были?       – Я дома остался, – Тиша посмеивается и качает головой, зная окончание истории – Филя сбежал и расплатился тем номером, что специально завел для таких случаев. Изредка проверял на наличие интересных предложений и тщательно фильтровал для повторных встреч с особыми фанатками.       – Ну и правильно, а то мне уже штук сто сообщений пришло. Пиздец, – в трубке вздыхают и шумят, словно смыли в унитазе воду.       – Ловелас ты мой дорогой, все тебе мало.       – Один раз живем, родной, это ты все в девках засиделся.       Парень устало трет глаза рукой, успевая их предварительно закатить. Была у его лучшего друга одна ужасная привычка – подбивать Тихона на всякие глупости, за которые расплачиваться приходилось либо честью, либо последующими марафонами жестких тренировок в попытке отвлечься от сердечных перипетий.       Вся загвоздка была в том, что он привязывался, как кот дворовой, к любому, кто его погладит и приласкает, а с попаданием в именитый клуб таких людей становилось все больше. К каждому привязываться не пристало, потому и перестал пытаться что-то адекватное в этих странных связях искать. А хотелось бы, чтоб нашлось.       – Это походу только тебя так беспокоит.       – А зря, столько упускаешь. У тебя же жизнь вся как день сурка – зал, футбол, позвонить маме.       – Мне и так хорошо. Вот в зал как раз собираюсь вечерком. Погнали?       – Не, дружище, я сегодня на пенталгине и боржоми.       Они разговаривают какое-то время, пока Тихон готовит себе завтрак, периодически подтрунивая над Бледным. Их дружба пережила футбольную школу, периоды одержимости травкой и признание тишиной ориентации – в общем и целом, крепкий платонический brotherhood.                            Жара обеденного солнца доставляла Ване даже больше удовольствия, чем тот мог бы предположить с утра, наблюдая за стремительным ростом градусов в приложении погоды. Из-за привычки к постоянному холоду ему иногда не хватало таких жарких дней, чтоб даже капельки пота стекали по лбу от долгой прогулки по Петергофу под руку с сестрой.       В Питере он бывал часто, но никогда не посещал самых популярных мест культурной столицы, ограничиваясь отелем и ледовым дворцом соревнований. Лиза же с раннего утра потащила того скитаться по улицам, словно Ваня турист, и показать ему нужно все и сразу в один день. В лицо сестре он слукавил, что вовсе это не весело и не интересно, но покорно шел следом, стараясь рассматривать и запоминать все и сразу.       Несмотря на свою буквально одержимость катанием и льдом, Янковский периодически мечтал пожить примитивную жизнь с простыми радостями, вроде той, что всегда показывают в самых типичных фильмах. Встретить любовь где-то на улице, нелепо сталкиваясь в спешке, гулять ночами напролет с бутылкой чего-то горячительного и находить причину каждый день как можно скорее возвращаться домой. Хотелось скучного клише в его жизни.       Но домом для него был только лед. Холодный, крепкий и всегда равнодушный.       Ему было одиноко временами, но умение забываться в своей работе всегда вытягивало из этих тривиальных и приземленных мыслей. Ваня рожден, чтоб быть чемпионом, и не для мирских радостей он вытачивал, словно ветер миллионы лет, острый и непреклонный характер совместно с тренерами. С таким никто не уживется, терпеть его умели только родные.       – Обедать будем?       Лиза дотрагивается до плеча брата, заставляя обратить на себя внимание. Они оба в хлопковых белых рубашках, такие похожие и разные одновременно – ее уставшие глаза со строгим взглядом, точно таким же, как у самого Вани.       – Я весь ваш, миледи. Но только до пяти вернемся, мне на тренировку.       – Хоть денек дал бы себе отдохнуть нормально, вертун.       – Еще раз назовешь меня так, и я кину тебя в фонтан, – Ваня делает смешное лицо с натянутой улыбкой и теребит сестру по голове, раскидывая темные волосы в самый хаотичный беспорядок.       – Боюсь-боюсь, Ванечка.       Они обедают в уютном местечке в Петергофе, что больше похож на дом их деда. Лиза старательно подобрала программу для такого резкого приезда старшего брата, обязательно согласовывая места их питания в свободные от работы часы сестры. Ваня был доволен практически всем, кроме того, что приехал он без машины, а одалживать каждый вечер лизину было неудобно – ей вечно нужно было уезжать в театр на вечерние репетиции.       Добираться до зала пришлось на метро, а обратно – на дорогущем такси с мысленными возмущениями от цен в виде трехэтажного мата. Впрочем, план тренировок нарушать нельзя, и лучше потратиться, чем простыть после хамама и терпеть полный вагон неприятных с вида личностей.                            В зал, впрочем, ожидаемо Тихон отправляется один – звать кого-то помимо Фильки не хотелось, запас экстраверсии был исчерпан за прошедшую неделю, а потому необходимо было восстановиться. Под попсовые мотивы привычной радиоволны в недавно купленном черном Лексусе 2014 года он въезжает на открытую парковку.       Привычная дверь раздевалки, знакомый переполненный людьми зал и стандартная силовая тренировка. Возможно, жизнь и вправду напоминала день сурка, но лучше суровая стабильность, нежели бесконечные метания от пустого к еще более пустому.       Практически каждое лицо ему знакомо – Тихон здоровается с крепкими мужчинами, такими же спортсменами, как и он. Олимпийские чемпионы, футболисты молодежного состава из прежней его команды, борцы и всевозможные легкоатлеты. Единственным выделяющимся на фоне остальных был совсем юный на лицо парень, двигающийся плавно и аккуратно между тяжелых штанг в темных спортивных леггинсах и такой же темной футболке.       Тихон заворожено следит за фигурой незнакомца, что вышагивал к тренажеру для спины. Сухое тело с подозрительно идеальной осанкой – он совершенно точно не футболист или кто-либо еще из грубого спорта, спина выдавала. Мельком пришла мысль о том, что тот фигурист или вообще танцор, глядя на то, как после подходов он с легкостью выкручивает руки в обратную сторону.       Возможно, со стороны Тиша выглядел немножко как маньяк, смотря почти в упор на русоволосого парня с точеными чертами лица, что совершенно не меняет свое выражение даже при работе с тяжелым весом. Он бы соврал сам себе, если бы сказал, что этот парень ему не понравился. Правда, такие птицы обычно не его полета совсем.       Но ведь кто не рискует, тот не пьет шампанское? Обычно Жизневский ограничивался другим окончанием фразы – тот не объебывается. Но этот случай точно стоил того, чтоб хотя бы просто попробовать.       Именно поэтому он идет за таинственным незнакомцем по дороге в туалет. Могла ли быть эта ситуация еще тупее? Имеет все шансы, когда Тихон ничего с собой поделать не может и встает рядом с ним у писсуара, совсем не скромно рассматривая член соседа.       – Чего интересного увидел? – и голос, и говор у него идеально сочетается с внешностью, такой же ровный.       – Да так, размерчик оценил.       – Ебанутый? – незнакомец поднимает бровь и смотрит Тише прямо в глаза. Лицо у него очевидно и утонченно красивое. К такому на гнедой кобыле не подъедешь, да и Тихон на лошадях-то кататься не умеет.       – Мячом пару раз в голову прилетало, издержки профессии.       – Оно и видно.       Он снова натягивает свои леггинсы и уходит мыть руки, пока Тиша оценивает абсурдность ситуации – такого у него в жизни еще не было, чтоб вот так подкатывать нелепо, но хуже он сделать уже точно не сможет. Оборачивается и нагло смотрит на задницу парня, что обтянута плотной тканью и так отчетливо накачена и напряжена.       – Жопа тоже ниче такая.       Парень оборачивается и оценивающе оглядывает Тишу с головы до ног, да так, что он чувствует себя как дешевая проститутка перед клиентом. Они смотрят друг на друга каждый по-своему. Тихон как умеет – нагло, открыто и искренне, а парень напротив – высокомерно и немного склоняя голову.       – Точно ебанутый.       Дверь туалета захлопывается вслед за легким смешком незнакомца. Тиша расценивает это как положительную реакцию и чувствует, как зарождается спортивный интерес.       Тут либо трахнуть, либо всю жизнь жалеть.                            Приложение убера вызывало ярость – таксист даже не двигался с места, показывая те же 20 минут до приезда, что и прошедшие фактические 22. Ваня злостно тыкал на экран, порываясь вызвать параллельно яндекс, когда в плечо кто-то врезается.       Тот самый кудрявый сумасшедший извращенец из туалета возвышается над ним, стоя с нелепой ухмылкой и веселым выражением лица. Ваню даже передернуло немного от раздражения, но он сдерживается и старается ровно дышать, словно готовясь к прыжку.       – Чего стоишь?       – А ты че, следишь за мной? – Янковский с вызовом смотрит снизу вверх, отвлекаясь от экрана телефона. Кудрявый цокает и качает головой с той же полуулыбкой на лице.       – Ну ты индюк, конечно. Я до машины шел, в тебя случайно вписался.       – За такое принято извиняться, если ты не знал.       Совершенно уморительно почти двухметровый парень делает реверанс, словно дама на балу.       – Извините, принцесса. Так чего стоишь-то?       – Придурок. Такси жду.       Ваня снова обращает взгляд к телефону – такси абсолютно точно не собирается приезжать, оповещая уведомлением с сообщением от водителя с просьбой отменить заказ. Ничего не остается, кроме как послушаться.       – Карета отменяется?       – Ты знаешь что-то о личных границах? – бессовестно парень смотрит сначала в телефон Вани, а потом в глаза.       – Слабовато. Тебя как зовут?       – Спасибо, не нуждаюсь в новых знакомых.       Янковский шагает в сторону спорткомплекса обратно, намереваясь вызвать новое такси и заказать себе кофе для успокоения нервов на ресепшене.       – Да погоди ты! Че резвый такой?       Под светом от высоких фонарей и закатного солнца кудри пока что не самого приятного собеседника отливают золотым и красиво блестят. Ваня вздыхает и немного успокаивается, теребя пальцами лямку сумки. Взбалмошность читалась налицо, с такими людьми Ваня редко общался в принципе – практически все его окружение состояло из фигуристов и бесконечных тренеров и хореографов, что не позволяли себе чересчур буйную активность и искренность. Что-то было в этом парне, чему хотелось открыться и даже немного довериться. То ли честный открытый взгляд, то ли это все из-за его роста – у таких высоченных всегда образ суровый, а оттого сильный априори.       – Ваня Янковский.       – Ну вот, другое дело, Ваня Янковский, – лицо парня озаряет красивая и чуть кривая улыбка, – а я Тихон. Жизневский.       – Все, Тихон? Жизневский. Я пошел.       – Тебя подвезти может?       – Я к извращенцам в машины не сажусь.       – Да какой же из меня извращенец, просто любопытный.       Ваня отчего-то смеется, глядя на Тихона, что посмеивается вместе с ним, стоя в полуметре. Раздражение снимает как рукой, и это чувство сбивает с толку – с чего бы вдруг общение с очевидно отшибленным парнем помогало ему успокоиться? Может, в этом и таился ответ – Ване просто не хватало человеческого общения, а к нему с его типичным выражением лица вообще редко кто-либо подходил дважды.       – А подвези.       Собственному непонятно откуда взявшемуся авантюризму Ваня даже удивиться не успевает.                            Они едут по Питеру, что уже опускается в полутьму вечера заканчивающегося лета. Фонари красивым фоном смешиваются в одну светлую линию по дороге, отбрасывая блики на тонированные стекла машины.       Город местами напоминал родную Москву на широких шоссе, но совсем менялся, стоило съехать на узкие улочки. Из колонок лились песни вроде тех, что обычно в чарте популярного Вконтакте. Приятный голос девушки с абсолютно нелепым текстом о потрепанном адике и прочих подростковых глупостях Ване даже понравился, хоть он никогда бы в этом не признался.       Тиша весело покачивал головой в такт с расслабленной улыбкой на лице, помалкивая практически всю дорогу. Тонкий ободок на волосах он так и не снял после зала, выглядя абсолютно нелепо и забавно за рулем такой машины.       – Странный музыкальный вкус для взрослого мужика, ты в курсе?       Он оборачивается, тряхнув кудрями, и наклоняется чуть ближе к Ване, чтобы посмотреть в глаза.       – Я в свои 23 уже как дедушка немного, молодиться пытаюсь.       – Цифры местами перепутал?       Парень задорно смеется, отворачиваясь обратно к дороге, и опускает педаль газа, обгоняя машину впереди них по второй полосе. Игры в шашки Ваня никогда не одобрял и всегда таких гонщиков старался за километр объезжать, так что схватился за ремень, стараясь пристегнуться.       – Завязывай!       – Чего нервничаешь?       – Рано умирать еще, вот чего.       Машина замедляет ход, и Ваня наконец-то выдыхает, даже не заметив задержку дыхания. Музыка продолжает рассказ о любви в самом простом ее исполнении, да так, что хочется даже прислушаться. Поет что-то о совсем родном и ясном – улететь вместе на Марс, набивать глупые татуировки и бесконечно любить. Из окна открылся вид на набережную Невы, где толпами гуляли люди – такие свободные, счастливые. Ване всего на минутку думается, что он сейчас совершенно как они.       Тихон спокойно наблюдает краем глаза за ним, не нарушая атмосферы, что буквально руками можно было потрогать. Янковский оценил умение вовремя заткнуться, ставя ему 6.0. Как только Ваня поворачивается обратно, Тиша нарушает свое безмолвие.       – А ты чем занимаешься? Ну, типа спорт?       – Догадаешься – конфетку куплю.       – О, значит, еще раз увидимся? Тогда и пытаться не буду.       – Не надейся, отшибленный.       Тиша смешно дует губы, но все равно улыбается и заражает этим легким, как воздушный шарик, чувством Ваню. Ему кажется, что с этим странным парнем за рулем даже самый печальный в мире человек улыбнется, просто взглянув на него. Он себя таковым не считал, но такого раньше с Ваней не случалось – чтоб вот так, сразу и резко было легко. Вот уж правда, лед и пламень. Лишь бы не растаял.       – А ты чем?       – Футбол, за Зенит играю уже два года. Твоя очередь, Иванушка.       – Козленочком бы еще назвал, дурень. Я жду догадок, – Ваня ничего с собой поделать не мог, ощущая себя куклой-марионеткой, которую дергают за уголки губ. Просто день выдался хороший – слабое оправдание, но работало безупречно.       – Фигурист? – Жизневский щурит глаза и смотрит, чуть склонив голову, пока они стоят на светофоре.       – Нет, боксер.       – Чего, блять? Это где у нас таких боксеров теперь делают? – округленные глаза настолько веселят Ваню, что тот нелепо фыркает, выдавая себя с потрохами.       – Шутка. Все так очевидно, что ли?       – Тьфу ты. Ты себя со стороны видел? Ты ж олицетворение грации.       Тиша жмется и поджимает губы, словно ему самому неловко говорить комплименты, но фигуристу становится так приятно на душе, словно коту от сметаны. Комплименты делали ему часто, цветы дарили, да и кое-что подороже тоже бывало, но от нелепости ситуации было даже умилительно. Парень, что разглядывал его член в туалете, теперь смущается, говоря что-то о грации.       – Ну, спасибо. А я, кстати, за ЦСКА болею.       Резкое торможение машины заставляет Ваню податься вперед, хватаясь руками за приборную панель. Снова красный свет, и спасибо, что хоть не посреди дороги остановился. Ошалевший Тиша поворачивается лицом с написанным на нем недоумением и почти оскорбительным выражением.       – А ты мне уже понравиться ведь успел. Ну пиздец.       Заливистый смех Ваня скрывает ладошкой, пряча за ней широкую улыбку. Понравиться успел. Надо же.       – Шутка. Я футболом вообще мало интересуюсь.       – И я еще тут придурок?       – Ты, кто ж еще.       –Ну даешь, Ванько, – он с полной серьезностью качает головой и вздыхает, вызывая неопределенный укол где-то в области сердца Вани своим очередным дурацким прозвищем.       – Не даю, Тишка.       – Это мы еще посмотрим.       Тиша улыбается так хитро, как лис, и у Вани тормоза отказывают. Он снова смеется, даже не скрывая свое веселье, и расслабляется окончательно. Таких он еще не встречал – в искренности людей за свой двадцать один год разочароваться успел, а тут такой редкий экземпляр, который выглядит, как самый простой пятак. Профиль красивый – ровный нос, глаза сосредоточенные на дороге, острый подбородок. У него опыта с парнями-то и не было никогда, чтоб вот так их оценивать, но сейчас все казалось органичным и правильным.       Под громкую музыку они подъезжают к дому сестры, и Ваня уже выходит из машины, когда Тиша вылезает следом и идет прямо к нему. Высокий настолько, что приходится голову вверх поднимать – точно защитник.       – Не хочу настаивать, конечно, но номерочком не поделишься?       Лицо у Тиши чистое, открытое, и Ваню так притягивает этот солнечный зайчик, пойманный в свете фонаря у парадной, что отказаться он точно не сможет.       – Записывай, футболист.       Продиктованные цифры быстро материализуются в контакт с именем «Ванько» и фотографией с ухмыляющимся лицом хозяина номера (странная, но все еще веселая просьба Тихона).       – Увидимся, получается.       – Получается, так.