багровые лепестки.

тепло в руках — кровь толстосумов, сочащаяся сквозь пальцы по свежим гнойным ранам, поглаживания — похотливые прилюдии пред надругательством на матрасе. ласковые слова — попытка сгладить углы, о которые придётся биться ещё не раз. Миньярды не получали нежности, не давали в ответ. Эндрю её не знал, лишь мельком пробегаясь засушливыми, аки пустыня Атакама, глазами по строчкам Википедии с расплывчатым определением мог представить, ощутить лёгкие прикосновения, не сулящие побои в тёмном углу детской комнаты. сводный братец стал бельмом в глазу, бревном в пальце, вогнавшимся под самый ноготь. мать не вытащит эту занозу, не подует на крошечную царапину, не поцелует в макушку, приговаривая, что все вот-вот заживёт и станет легче.

«вот-вот станет совсем худо, прячь сердце подальше, укрой одеялом из стали. не высовывай пальцы — откусят по локоть.» и разве не бить — значит любить?

теперь он лежит, воткнутый лбом в мягкое днище постели, словно лыжная палка в снег, и думает о содранных об асфальт коленках. в детстве маленькое чудовище носилось с гор на смешном разноцветном велосипеде, устремив взгляд в небо. там, где порхают птицы есть частицы его счастья, спокойствия. там, где-то в синеве с кудрявыми завитками облаков, Юпитер. там, за горизонтом нет опасности и оков. нет ненавистной кровати с металлическим атрибутом куда более привычным, нежели подушка. нет наручников и равнодушных соседей с насмешливой улыбкой наблюдающих за цирком. «они всё знают или это паранойя? глаза, что хлопают влажными от смеха сквозь слезы ресницами, повсюду. выжидают, когда ты вновь выскользнешь из дома с новыми синеющими отметинами, развлекая публику перепуганной рожей. лицо, как никто другой, знающее о страхе. живущее с ним бок о бок.» за вон той горкой покажется новый мир, где нет брата. — сколько раз говорено, следи за дорогой, а не ворон считай! снова все ноги в мясо, Эндрю Джозеф, — сетовала родительница, заклеивая тоненькие красные полосы на бледной коже пластырем, — ты в скором временем вовсе перестанешь чувствовать боль.

«уже, ведь ты всегда была права, ма.»

сколько лет прошло с того последнего дня с ней? сколько суток, дней, минут, секунд? щеки забыли мягкие подушечки пальцев, тихий, убаюкиващий голос. и забвение то столь глубоко — достань однажды до дна, не хватит дыхания всплыть на поверхность. вновь наедине с насильником, монстр старательно корчит из себя зачинщика, минуя роль жертвы. игнорировать правду и она станет замаскированный ложью, грязной иллюзией. зыбкой. придурок пыхтит со спины, перекрывает доступ к кислороду и выплевывает слова о каком-то примирении. касается бёдер, заламывает руки до хруста костей. повсюду кровь — много крови. вражеская ли, своя ли. багровые кляксы растеклись по стенам, белоснежным занавескам и заляпанным стёклами, влажным следом рисуя живописные картины высоких отношений. — чего тебе стоит — просто взять и всё забыть? мама разве не учила отпускать обиды? — кряхтел верзила, наращивая темп, — не уследил, кто в бою больше жидкости потерял, а, ублюдок? ответа не последовало, лишь сдавленный истерический смех, срывающийся в крик, прервал давящую тишину — всякий раз, когда требовалось защищаться. сколько бы времени Миньярд не проводил за тренировками, доводя себя до изнеможения зверскими нагрузками, будто от тех в следующий акт наконец появится толк — в каждой новой схватке он неизбежно проигрывал. оставалось дальше напрягать голосовые связки и грезить наяву, воображая, что однажды станет наконец хуже некуда. однажды тело отупеет окончательно, изредка подавая признаки жизнедеятельности — «эй, амиго, я всё ещё ощущаю, а сердце наше по-прежнему бьётся». однажды сломается целиком и отправится хоронить душу в место для бракованных людей. — Эндрю.

«уходи.»

«Натаниэь, я знаю — это не ты убил его, это сделал Нил. он подставил тебя.»

тогда что-то внутри надломилось, по очереди поражая каждый орган, как самая страшная инфекция. впервые в жизни на защиту чудища встал человек, сознавая все риски, спокойно жертвуя своей коротеханькой жизнью и без того имеющей чрезмерное количество дерьма разного сорта. быть может, потому Джостен её с лёгкостью отдал? смерть как облегчение.

для кого угодно, но только не для Нила/ Абрама/Натаниэля.

бегунок до последнего цеплялся за шанс существовать и не собирался терять голову так просто. — тебе тогда стоило снять хоум видео на память и свалить по-быстрому, для чего остался? — допытывался Миньярд, свешивая ноги крыши с многоэтажки, беспечно разглядывая бесчисленное множество людей, шныряющих внизу, — теперь мы чёрт знает где, черт знает зачем. как поступим теперь, герой? полагаю, выжить на сей раз в твои планы не входило. — в Нью-Йорке. Эндрю, я больше не хочу слышать твой смех ... — шёпетом начал ныне убийца. — держи в курсе, вернёмся к этому вопросу, когда мне станет чуть менее плевать. и вообще, что с ним, неужто настолько ужасен? губы Миньярда растянулись в тонкую нить, обнажая безумный оскал. — снова, ты неисправим. лёгкие монстра раскрылись — бабочка, разминающая крылья перед полётом. к горлу подступил комок тошноты, наровящий разорвать дыхательные пути — ему внутри с каждой секундой все теснее. — скоро буду. Веснински не успел поставить на паузу, застыв в немой мольбе остаться. сдавленный кашель пронзил небосвод, заполнил собой пространство вокруг одинокого силуэта.

цветы?

— Эндрю, ты в порядке? чудовище попрятало окровавленные лепестки по карманам толстовки, поднимаясь с земли. — в полном.

«ты позабыл правила нашей игры.»