Глубина ледниковых глаз.

«Ты безмятежен: ты не интересовался своими анализами крови. Ты, парень, счастливчик, пока анальгин помогает тебе от боли. Ты оптимист: ты не слышал, как шипит на коже расплавленный свинец. Думай позитивно-Кровосток». – Т/и, можешь кашлять потише? – сзади девушки послышался несмелый шёпот раздражённого одноклассника. Он недовольно сводил брови к переносице, а в тёмных, как смола, глазах читалась злостная досада. – Заткни уши, чтобы не слышать, – равнодушно ответила Т/и, издевательски приподняв уголок губ. Юноша нахмурился, после чего притих и отвёл сосредоточенный взгляд куда-то в сторону доски, а девушка вкушала победные лавры незамысловатой перепалки. Остатки занятия она ощущала жгучий взгляд на своей спине, ухмыляясь. Урок проходил невыносимо медленно. В классе было невероятно жарко. Создавалось впечатление, что помещение превратилось в чёртов крематорий. На лбу появилась холодная испарина, которую Т/и смахнула лёгким движением руки. Ученики создали целый оркестр из коротких вздохов и усталых стонов. Это так раздражало, хотя вполне оправдывалось духотой помещения, и в каком-то смысле эта своеобразная «музыка» убаюкивала. Спустя время Т/и уже находилась в состоянии напряжённого сна. Жара усыпляла. Веки сомкнулись сами по себе, словно что-то на уровне подсознания дало понять ей, что урок математики не так важен в этой жизни, да и вообще донимать себя столь нудным уроком – есть само мучение. Погрузившись в крепкий сон, характерный ночному недосыпу, девушка даже не поняла, что её уже минуту отчитывает учительница. Бесшумно подойдя, женщина демонстративно откашлялась, оперевшись на парту костлявой бледной рукой, через кожу которой пробивались иссиня-тёмные канаты вен. Её недовольный взгляд через призму толстых очков, вставленных в тёмную оправу в виде нелепых полумесяцев, сверлил помятую рубашку Т/и. Старуха, видимо, пыталась выжрать её глазами, хотя это у неё получилось не совсем удачно. Девушка вздрогнула, услышав глубокий хриплый вздох, она стала непонимающе оглядываться по сторонам. – Как спалось? – писклявым, жутко противным голосом съязвила учительница. Её слова резали слух, Т/и чуть скривилась. Остроумную фразу сопроводил издевательский гогот одноклассников. Девушка лишь мечтала о том, чтобы заткнуть уши и не слышать начинающейся тирады. – Вас не учили о том, что спать на уроках – невежливо и категорически непозволительно, – взявшись за душку очков и чуть их припустив, отчитала преподавательница. – На уроке полагается внимательно слушать учителя. Вы, наверное, всё знаете и поэтому решили отдохнуть? Так давайте посмотрим, что вы узнали за урок. Её слова, фразы, предложения стучали о черепную коробку ударами барабана. Очень громкого барабана. Т/и так ничего и не ответила. В этом не было смысла, бесполезно, училка ведь всё равно поставит «два», даже если она решит всё безукоризненно. Просто из-за поведения. Почему бы и нет? – Что, сказать нечего? – с ядовитой ухмылкой выдавила старуха, чуть наклоняясь к лицу девушки. То ли чтобы разглядеть в нём какие-то эмоции, то ли и вовсе их не увидеть за мрачным, но спокойным лицом. Т/и медленно поднялась со стула, поравнявшись с учительницей. Девушка приосанилась, что в свою очередь сделала и старуха. Т/и смерила её холодным невозмутимым взглядом, сунув одну руку в карман чёрных джинс. Она так желала плюнуть преподавательнице прямо в лицо. На глазах у всего класса. Учительница со злобным прищуром продолжила: – Ну давай, иди к доске. Т/и равнодушно хмыкнула. Неизбежному суждено сбыться. Она медленным, размеренным шагом проскользила к доске. Повернув голову к стоящей сзади учительнице, она заметила какой яростный взгляд впивался ей прямо в затылок. Иногда Т/и даже нравилось выводить эту маразматичку из себя. Ученица потянулась за мелом, нехотя чиркнула им белую шершавую линию на доске. Т/и и в самом деле не понимала что нужно писать. Поэтому медленно выписывала условие треклятой задачи. Всё бы ничего, как вдруг девушка почувствовала резкий толчок в плечах. В голове что-то щёлкнуло, словно эхом боли раздавшись по всему телу. Оно будто налилось свинцом, и Т/и схватилась рукой за край учительского стола. Взор потупился, отчего двоилось в глазах. Ученица слушала, как бьётся её сердце, и каждый удар отдавался в черепную коробку, основательно разрушая её. Она уже ничего не могла услышать, лишь тошнотворный звон в ушах, отдалённо напоминающий будильник. Т/и ощущала, как её тело с тяжестью рухнуло на пол, как сухой осенний лист с дерева. * * * Т/ф проснулась приблизительно после обеда в кабинете школьной медсестры. Ну, как сказать проснулась. Она до сих пор не смогла отличать сон от яви. Раскрыть горящие веки было тяжким трудом, однако настойчивому напору они всё-таки поддались. За короткое время она оглядела помещение, хотя единственное, что девушка видела – так это разноцветные пятна разных размеров. На побелённых стенах висели плакаты с наивными памятками о важности здоровья и подобной дребедени. Можно подумать их кто-то соблюдает или вообще читает. Разве что от скуки, в то время, когда меряешь температуру. В центре стоял огромный деревянный стол, на котором разместились многоэтажки из бумаг, несколько градусников, стоявших в стакане, и ручка. Чуть левее разместились массивные шкафы с важными документами и папками со сведениями об учащихся. На окне примостилось разлапистое растение. В кабинете было намного прохладнее, нежели в классе, что не могло не обрадовать. Пахло чем-то медицинским и едким. Голова так же раскалывалась. И только сейчас девушка смогла понять, что лежит на какой-то твёрдой кушетке, обитой искусственной кожей, и её подбородок больно упирается в оную. Глаза вновь закрылись под тяжестью век. Хоть девушка и была лишена зрения, слух её никак не подводил, поэтому она смогла расслышать отрывки диалога. – Что с ней? – обеспокоено спросил нежный женский голос. Он чуть подрагивал, что доказывало волнение. Т/и сразу узнала голос матери. – Она прибывала в обмороке. Сейчас всё хорошо, скоро она очнётся. Но я настоятельно советую вам пройти строгое обследование, – констатировал более басистый голос. Голоса раздавались эхом в голове, будто кто-то ударил чем-то тяжёлым по меди. Т/ф свела брови к переносице, не подавая признаков пробуждения, так как разговор следовало дослушать до его логического конца. – Мы каждую неделю проходим осмотр у местной поликлинике. Я сообщу врачу о подробном обследовании, – с такой же озабоченностью проговорила мать. Она действительно волновалась за дочь, ибо последняя отчётливо слышала равномерное цоканье каблуков, характерных только обуви этой женщины. Мать расхаживала по кабинету – так она всегда делала при трудных или беспокойных ситуациях, требующих конкретной заморочки. Т/и вздохнула. Несмотря на прохладу, веющую из приоткрытого окна, воздух казался тяжёлым и вдыхать его было так же трудно, словно что-то настойчиво преграждало путь кислороду. Сосчитав разговор откровенно скучным и наверняка не пригодившимся в будущем, девушка подала первые признаки того, что проснулась – зашевелилась. Хотя даже лёгкое движение пальцев вызывало болезненный выдох и звонкий гул, проносившийся по всему телу. – Дочь! – воскликнула женщина, торопливо подбежав к ней, точнее, к её полуживому телу. Она взяла Т/и за руку и с тревожной любовью заглянула в глаза. Женщина сцепила руку так сильно, что девушка выпустила короткий стон от этого давления. Та стала заботливо, но чересчур быстро гладить дочь по пшеничным волосам, будто думая, что это успокаивает, а не увеличивает жуткую головную боль. – Доченька, как ты? Что с тобой? Голова болит? – слишком много вопросов, но категорически мало ответов. Словно Т/и знает, что с ней происходит, но молчит из-за противности своей. Руки женщины подрагивали, соответственно заставляя колебаться и руки Т/и. Оная чуть заметно скривила губы, свела брови к переносице. Всё движения отзывались режущей болью во всём организме, как бы сдавливая. Губы раскрылись сами по себе и сдавленно выдавили: – Отпусти... меня, – с толикой отчаяния, раздражения и даже... презрения? Да, именно презрение звучало в двух словах, которые дались Т/и с особенной трудностью. Казалось, слова изо рта не вылетали, а наоборот залезали в гортань всё дальше и дальше, раздирая горло. Она пыталась вытянуть руку из плотного материнского кокона. Мать, в свою очередь, нехотя отпустила бледную руку, и та рухнула на кушетку, как что-то мёртвое и бездыханное. Болезненно закололо на подозрительно-красных кончиках пальцев, как будто вся кровь, имеющаяся в организме странно перетекла в область верхних фаланг. Девушка пошевелила пальцами, однако не почувствовала той боли, что была прежде. Всё стало налаживаться. Кажется. – Прости, – опустив взгляд куда-то в пол и пождав тонкие губы, окрашенные в бледно-пунцовый, сказала женщина. Она оглядывала Т/и с сожалением, желая ей немедленно помочь. Но эта помощь девушке была абсолютно не нужна. Она так не хотела чувствовать себя ничтожно-жалкой. Прикусив сухую губу до появления алой жидкости, та приглушённо процедила: – Я не хочу слышать... эти паршивые... извинения, – тихо и сухо. Почти не открывая рта. Слова выходили нелепыми, сдавленными, непонятными. Ей было стыдно за проявление слабости и беспомощности. Ведь девушка, как сухая половая тряпка, валялась, свесив руки, сделанные будто бы из тонкой ткани. Ей было стыдно за всех этих людей и за их фальш и напыщенность. Девушка со злобным прищуром незамысловато всматривалась в стену напротив, кляня себя за всевозможные грехи. Ей плевать на эту ситуацию с глупым обмороком, плевать на здоровье. Она бы просто хотела оказаться там, где нет этих пытливых, жестоких взглядов, нет лицемерных и эгоистичных людей; быть где-то, где нет человечества, где-то на заброшенном или неизведанном краешке земли. Спустя несколько минут тишины Т/и вновь захотела подняться с жёсткой лежанки. Она поставила две руки рядом с головой, старательно напрягла их, вызвав волну тяжести в мышцах, попыталась встать. Но вскоре встретилась лицом с мозолившей глаза кроваво-бордовой кожей. Словно беспомощный щенок, лишившийся сразу двух лап, но благодаря своей упрямой настойчивости продолжавший бороться с грубой и безжалостной действительностью. Жизнь не жалеет никого. Ни маленького мальчика, громко ревущего над могильной плитой умершей матери, ни глубоко старца, стеклянными глазами смотрящего в отбеленный потолок, покрытый паутиной трещин. Жизнь оживляет душу, давая шанс на существование, но, сосчитав это слишком щедрым подарком, начинает отравлять нас теми чувствами, которых боится человек. Алчность, злоба, жестокость и ещё много другого, совершенно ненужного и нежеланного. По мнению людей, конечно. Мы сами не замечаем, как становимся теми шаблонами самых отвратительных для нас людей. Неосознанно становимся смесью негатива. Мать испуганно ахнула. Не успела она отойти от дочери, как та уже попыталась сбежать из коробки медицинского кабинета. – Прекрати себя мучить! – воскликнула женщина, чувствуя, как глаза наливаются солёной жидкостью. Она смахнула сгустки слёз с опалённой жаром щеки. В её приказном тоне всё равно слышалась та материнская забота и любовь, которая присуща образцовым семьям. Но образцовой ли была эта семья? – Отвали, – тихо шикнула Т/и, кривя губы. Состояние матери её совсем не удивляло: уж излишней заботы у этой женщины хоть отбирай. Однако её слёзы заставляли глубоко в душе отзываться сухой болью. Будто бы струны безразличия одна за другой обрывались, но спустя минуту появлялись абсолютно новые и прочные. Такие же холодные, полные горького яда отчуждения. Мать пропустила мимо ушей придавленное шипение Т/и, торопливо набирая номер в телефоне судорожно дрожащими пальцами. Чтобы понять кому она звонила, девушке понадобилось меньше секунды. Осознание пришло в разум, как щелчок открывающейся двери. Т/и приподняла уголки губ наподобие ехидной усмешки. Отец... Сердце совершило уже тысячу бешеных кульбитов. Только не он. Девушка ещё недавно клялась себе, что никогда не покажет слабости при отце. Никогда в жизни она не позволит ему над собой усмехаться, глумиться. И вот, её родная мать так предательски сдаёт её этому подлому человеку. Всё как в страшном сне. Т/и зажмурила глаза до тупой боли в черепе. – Алло, можешь сейчас подъехать к школе Т/и? – серьёзным тоном выпалила женщина, упираясь рукой в бок и глазея куда-то в стену. Следующие слова, которые должны были исходить из телефона, девушка не расслышала. Слышно было лишь противную резь в голове, которая отдавалась размеренными ударами гонга. Её будто бы сдавливало прессом, но потом сразу же разжимало. Однако голос продолжал звучать, расходясь по эхом, словно круги на воде. Девушку затягивало в болото невыносимой головой боли. — Заткинсь! — истерически вскричала Т/и, как сумасшедшая, крутя головой в разные стороны. Она отчаянно закрывала уши руками и жмурилась. — Т/и, — послышался несмелый шёпот матери, которая испугано закрыла рот рукой, еле стоя на ногах. Женщина облокотилась на стену, тщетно пытаясь ухватиться за гладкую поверхность ногтями. В трубке раздавались удивлённые возгласы отца, которые так рьяно хотела заглушить Т/и. — Что с тобой случилось? — Замолчи! Или я прямо сейчас сбегу! — голову как будто прошивали тысячи иголочек. Они заталкивались прямо в череп, уродуя кожу. Девушка сжимала кулаки, пока из ладоней не начали стекать струйки алой жидкость. Они капали на пол кровавым дождём. Т/и мечтает забыть этот день как страшный сон. До сих пор.