Последний человек

      Что же ты сделал?       Зачем?       Она смотрела на него большими удивлёнными глазами, чувствуя, как к горлу подступает ком.       Санс не ожидал, что она упадет, поэтому не смог удержать. Рухнув на землю, она, схватившись за живот, извергла из себя новую порцию черной крови.       Эта чертова телепортация, пожалуй, последнее, что нужно было её измученному телу. Глаза медленно теряли способность распознавать окружение, очертания дома Ториэль теряли детали, расползались в нечеткую картинку. Пусть так и будет, ей больше не хотелось быть в сознании. Медленно в голове росло осознание произошедшего, и она не хотела вникать в это, не хотела анализировать действия этого странного монстра. Не хотела размышлять о том, за что он так с ней поступил.       Санс, стоявший рядом истуканом, был растерян не меньше. Задай она ему свои вопросы, так он не сможет ответить. Он засунул руки в карманы, чтобы не знать насколько сильно трясутся костяшки, а сам уставился темными глазницами на её тело. Салли уже не была в сознании, больше не шевелилась, и сам он старался не двигаться, будто надеялся, что нынешнее бездействие спасёт его от возможных последствий.       Вот только самое главное решение он уже принял. Он её не убил. И, если что-то пойдет не так, то это будет его вина. И только от этих мыслей меж ребер леденело.       Дверь дома Ториэль распахнулась. Папирус уже битый час выжидал у окна, выглядывая Санса. Выйдя на порог, он уж хотел что-то сказать, но неожиданная картина во дворе заставила его ошеломлённо замолчать.       Он смотрел на брата, а тот наконец смог поднять взгляд с того, что натворил. Папирус хотел бы думать, что может понять мотивацию Санса хотя бы на половину, но и сам в это не верил. Не верил он и в то, что эта человеческая девочка снова вернулась в их жизни, что он может воочию наблюдать, как пузырится кровь на губах от её натужного дыхания.       Подойдя ближе, Папирус присел на корточки и аккуратно поднял Салли с земли, не боясь запачкать в крови свою домашнюю толстовку. — Пойдем в дом. — сказал он брату.       Санс только кивнул. Он бы сейчас с удовольствием вздремнул.       Ториэль же не находила себе места. Внешне она была вполне спокойна, да только с момента последнего телефонного разговора с человеком и вплоть до этого момента прибывала в крайне нервном восторге. Точнее, она металась между этими двумя состояниями, падая то в ужас, то в радостный писк, словно маленькая козочка, которой подарили новое платье на день рождение.       Конечно же это было событием, она ведь так давно мечтала о соседях! А тут ещё так повезло, они ведь с Сансом совсем не чужие друг другу монстры. Вот всё уляжется, скелеты придут в себя, и заживут они все вместе, как в каком-нибудь сериале про группу лучших друзей! К тому же, Санс должен вернуться с минуты на минуту. Горячий пирог ожидал на столе, для полноценных посиделок осталось только чай заварить.       Услышав звук открывшейся двери, Ториэль выпорхнула из кухни, но замерла, не дойдя до коридора. Глупо хлопая глазами, она смотрела на Папируса, который держал в руках самый неожиданный сюрприз. — Что я вижу? — спросила Ториэль, не веря в происходящее.       Папирус что-то несвязно промычал, понимая чувства козочки. То, что он держал в руках, и для него слабо поддавалось объяснению.       Санс же, стягивая кросовки у порога, смерил всех усталым взглядом и, буркнув что-то, прошел в комнату, которую наконец сняли с «ремонта».        Папирус всё объяснит, Папирус крутой, а он уже сделал свою часть работы. А уж кто будет от кровищи эту дуру отмывать — вообще не его забота.       Ториэль тяжело вздохнула. Пирог точно остынет.

***

      Никто произошедшему не обрадовался. Ситуация в целом не располагала к приятным эмоциям. Ториэль никогда не сталкивалась с таким, она видела людей только в самом начале их пути, конец происходил уже не у неё не глазах. Она даже не представляла, через что проходят люди за пределами её каменных ворот, да и не пыталась никогда представлять.       Живого места нет, она будто труп омывает перед тем, как погрузить тело под землю. Вода перестала быть прозрачной, она давно не пачкала шерсть на лапах настолько сильно. По всей ванной стоял странный тяжёлый запах, к которому Ториэль не привыкла.       Папирус любезно предоставил одежду, вместе они уложили вернувшегося человека в детскую.       Неловко. Точно, это было неловко.       Ториэль не одна это чувствовала, она точно знала, что и скелеты испытывают что-то такое, и, вероятнее, для них это чувство губительнее. Санс решил спрятаться, а его младший брат нервно ходил кругами, не находя себе места.       Пытался помочь, будто состояние человека было его рук дело. Хотя, думалось Ториэль, это не исключено. Он же глава королевской гвардии. По крайней мере им был.       Слабо верилось, хотя она и не сомневалась в его способностях. Он вел себя робко и нерешительно, боясь даже в глаза ей глянуть. Не зная она истории их семейки, то вряд-ли бы признала в нём бойца, который способен пойти против воли Азгора. Она то будет намного слабее, чего же ему бояться такую глупую старую леди? Но самого факта это не отменяло, и Ториэль это очень расстраивало. Им ведь жить вместе, а значит стоит сделать так, чтобы комфортно было всем.       Как раз проверит свои специфичные навыки общения.       Покинув детскую, она прошла в зал и, как и думала, встретила младшего скелета, что сидел без дела на краю дивана. Подойдя ближе, она наклонилась и схватила одним движением магучей лапы его животное — маленькую пушистую собачёнку. Протянув её Папирусу, Ториэль спросила: — Что это? — Собака.       Щенок был в шоке от такой наглости со стороны козы, он замер, словно неживой. Папирус тоже вопроса не понял. Может, Ториэль и правда сумасшедшая, и слухи не врали? Скелет выглядел по-детски растерянным. — Да, я это заметила. — захихикала Ториэль, выпуская собачку на диван и присаживаясь рядом. — Но мне интересна порода. — А, да? Господи…       От облегчение Папирус невольно положил руку на ребра, в очередной раз за жизнь пожалев, что не может глубоко вздохнуть. Он усадил свою собаку на колени и провел рукой по её шерсти. — Честно признаться, не уверен. — ответил он. — В нашей горе недостаточно информации о внешней фауне, и уж тем более о столько узконаправленной, как породы домашних собак. Как я понял, это называется «шпиц», но и их, оказывается, у людей великое множество. Не знаю какой у меня. — Ш…пиц. — проговорила Ториэль, четко выговаривая каждую букву нового для себя слова. — Вот это да! Ох, и не переживай, Папирус. То, что ты знаешь название, уже замечательно, ведь мои познания в собаках ограничиваются в их цветах. Насчёт твоей могу точно сказать, что она белая.       Папирус задумчиво сузил глазницы, поднял собаку на руки и аккуратно рассмотрел её со всех сторон. После, вернув обратно, уверено кивнул и глянул на Ториэль. — Вы совершенно правы. — Я крайне наблюдательная. — кивнула она в ответ с серьезным видом, после вновь позволив себе рассмеяться.       Ладно, не такой уж он и зануда, как рассказывал ей Санс. По крайней мере пока, ведь сейчас Папирус, хоть и не разделял её смех, но наконец начал улыбаться. Хотя бы немного.       Бедные маленькие малыши, Ториэль было жалко каждого из них. Такие молодые, а уже столько пережили. Ей хотелось всех прижать к себе и расцеловать, но вряд-ли кто-то оценит её искренний жест.       Папирус же, пожалуй, и правда смог ослабить тиски своей тревоги. Деваться некуда, подстраиваться придется, не смотря на свои приобретенные за годы службы во дворце страхи перед монстробоссами. И особенно перед козло-львами.       Сейчас же страх был, отчасти, иррационален. Так думать очень хотелось, но Папирус, оглядывая эту большую дружелюбную женщину, не мог не оценивать риски. Санс ей доверяет, но раньше даже никогда не видел её вживую, не видел её быта, не знал, как она общается с другими монстрами. Безопасно ли принимать от неё еду, безопасно ли засыпать в этом доме? Закрываться в комнате бесполезно, у неё наверняка есть ключи от всех дверей, а силы в ней столько, что вряд-ли спасёт баррикада из шкафа с одеждой. Стоит подождать пару дней, не засыпать и держать кости на готове. Узнать бы ещё как именно она относится к этой… И сильно ли разозлится, когда узнает о том, что Папирус с ней сделал?       Никому нельзя слепо доверять. — Могу я поинтересоваться? — аккуратно спросил Папирус. — Конечно, не стесняйся. — Как так получилось, что вы начали общаться с моим братом…через дверь? — Ох, это не самая интересная история. — ответила Ториэль. — Я просто услышала, как какой-то ребенок матерится и решила поддержать разговор. — Вот оно как… — Неужто звучит странно? Я решила его не ругать, у маленького скелета наверняка выдался плохой день. В итоге мы вместе всех-всех обозвали и ему стало гораздо легче. Нашли, так сказать, общий язык. — довольно хмыкнула она. — После он начал приходить ко мне пару раз в неделю, чтобы пожаловаться. — Вы специально договаривались? — Да, ровно на восемь, каждый вторник, пятницу и, возможно, по воскресеньям. — сказала Ториэль. — Ему нужно было, чтобы кто-то послушал, а мне никогда не сложно. А потом мы начали шутить! — Шутить, да? А сколько лет назад вы познакомились? — Хм…точно меньше двадцати, но больше пятнадцати. — Ладно, теперь я понимаю, кто его надоумил искромётить…       Папирус вежливо улыбнулся, хотя точно не был козочке за это благодарен. Все моменты его молодости, связанные с братом, были наполненны ругачками и глупыми каламбурами. Теперь он знал, кого винить за второе, но претензии решил оставить при себе.       Козочка же странно улыбнулась, припоминая, по рассказам Санса, как Папирус реагировал на шутки. — Хей, Папирус. — обратилась она к нему, сверкнув клыками в хитрой улыбке. — Тук-тук.       Скелет перестал улыбаться. Мина на его лице стала, не скрывая, страдальческой. Но у него не было выбора. — Боже… — заныл он. — Кто там? — Дама. — Дама? — С рогами. И пи…рогами. — мило улыбнулась коза и указала пальцами на свои рожки.       Пожалуй, такая шутка была вполне безобидной и даже очаровательной. Папирус расслабился, чего Ториэль и ждала. — И пиромагией! — рыкнула она и, вытянув лапу, сверкнула огнём, языки которого поднялись почти до потолка.       Папирус вскрикнул, рефлекторно дернувшись, а щенок и вовсе завизжал, словно поросёнок, и тут же унесся на кухню. Ториэль начала смеяться. Как же она любила так делать.       И как хорошо, думал скелет, что его старший брат так не делает.

***

      Прошло много часов. Сутки, может двое. Тело ощутило безопасность и позволило себе отдохнуть столько, сколько действительно необходимо. Запах вокруг знакомый, очертания комнаты вспоминаются лишь отдаленно, тонкая полоска теплого света из-под двери не давала полностью разглядеть убранство. Да, она уже была здесь. Вернулась в самое начало пути.       О всем произошедшем напоминал яркий вкус крови на губах и сдавленность в груди. Боль была далеко, но с каждым вздохом делала шаг навстречу.       Затылок неприятно ныл, и Салли решила оторвать голову от подушки. Спать больше не хотелось, но и бодроствовать тоже. К горлу подступило чувство. Знакомое такое, холодное. На утро после похорон мамы она проснулась в таком же состоянии. Мозг отказывался принимать, что когда-то наполненное внезапно и резко опустело. Вопрос «где?» звучал без остановки, ведь было же, ждало и отвечало на звонки. Поздравляло с праздниками. Оно так долго было, что, казалось, никогда не исчезнет. Но пропало. А Салли осталась.       После похорон дочери чувства были похожи. В голове по кругу крутились мысли о противоестественности момента. Гробики не должны быть такими маленькими, это выглядит просто нелепо. Вопрос «как так?» повторялся снова и снова. Мы ведь ничего не успели, даже вместе увидеть лето. Не успели встретить ни одного праздника. Она исчезла раньше, прежде чем смогла понять, как сильно её любит мама. А Салли осталась.       И сейчас это было то же самое чувство — холодный траур. Но в этот раз никто не умер. Она жива, она осталась. А причины оставаться — исчезли давно.       Как жить то? Как ей жить?       Теперь она стала бесправной в собственной судьбе. Наверное, это продолжение её наказания. Не надо бить, резать или жечь — пытка в ином. То, что она ещё существует, уже было мучением. И она не может самостоятельно это прекратить.       Хотелось бы закрыть глаза и снова погрузиться в темноту, а лучше в полное беспамятство, но она знала, что не уснет. Лежать уже просто неприятно. Но и выйти…       Даже думать об этом не хотелось. За этой дверью находились незнакомцы, с которыми ей было незачем видеться, не о чем говорить. Она желала им добра, конечно. Желала, чтобы они были в безопасности, чтобы они были живыми. Или, точнее, она не желала им зла. Да, не в её привычке надеяться на то, чтобы кому-то было больно, но, будь у них даже самая лучшая жизнь, она не могла понять каким боком она в ней может участвовать.       Ей хотелось на воздух. Точно. Надо подышать.       Подойдя к двери, Салли занесла ладонь над ручкой, которую едва различала во мраке. Всё-равно было страшно, не хотелось, чтобы её кто-то заметил.       Открыв дверь, она медленно прошла по коридору, внимательно прислушиваясь к прочим звукам. Кажется, все тоже заперлись по комнатам. Может, по времени сейчас ночь? Коридор освещали только светильники на тумбочках, вдоль стены, вместо лампочек в которых были тусклые кристаллы. Они трещали, словно факелы, беспорядочно бегая сиянием по стенам. Поэтому, наткнувшись на зеркало, Салли себя не узнала.       Это всё ещё ты.       А ведь не похожа. В своей голове она выглядела моложе, ярче, румянее. Годы шли, а представления о себе сохранились на двадцати годах. Примерно. Тогда всё было ещё не так плохо, тогда она была похожа на себя. А сколько ей сейчас лет? Двадцать пять? Или уже двадцать шесть? Кажется, она отпраздновала свой день рождения по пути к замку.       Призрак, серое пятно.       Зато футболка была прикольная, чужая, с надписью «крутой чувак». И шортики цветастые, на резинке, отлично прилегали. Чье это? Скелетов? Сложно представить.       Но и плевать. Убедившись, что на пути никого нет, она вышла на задний двор, прямо в носках. Небольшая клумба и темный коридор, из которого дул умеренно холодный ветер. Салли не планировала туда идти, смысла в этом нет.       Присев на крыльцо, она сложила руки на коленях и глубоко вздохнула. Мысли её сдуло, оставив только мерзкое чувство в груди, будто кто-то ножичком колит, поддразнивает. Душа болела. Это глупое маленькое сердечко работало внутри. Салли это ощущала и удивлялась — держится ещё. И ради чего? Она не понимала саму себя. И кое кого другого — тоже.       Но об этом «кто-то» думать не хотелось, при одной попытке голова становилась тяжелее. А вот кровь поднималась по горлу произвольно, густой жижей заполняя рот. Только сейчас Салли ощутила это во всех красках — вязкое чёрное желе противного вкуса тухлой крови двигалось наружу, будто макрота при запущенном бронхите. Она склонилась на бок и выплюнула сгустки, и уже после них полилось нечто пожиже — масса их неясных жидкостей её желудка.       Вот это удовольствие! Ради этого она, походу, и продолжает жить.       Пиздец, конечно. Ахуеть спасибо нахуй.       Блять.       Всё, чего хотелось, это покурить. Но если этот ёбанный длинный скелет в доме, то хуй она пойдет его искать. Видеть никого не хотелось.       Может, они сами про неё забудут.