91 и 1 день земляничного лета

Погода насыщена летом. Дуновение ветра - блаженство. Тёплое дыхание мира - ровно и размеренно. Встань, выгляни из окна, и тебя мгновенно осенит - вот же он, первый миг всамделишной свободы и жизни, первое летнее утро. Рей Бредбери «Вино из одуванчиков»

Теплый летний рассвет виднеется над линией горизонта. Тусклые солнечные лучи постепенно накрывают старые черепичные крыши деревенских, будто игрушечных домиков. Петухи уже давно во всю бодрствуют, а люди, просыпающиеся от их криков недовольно, но уже привычно начинают пахать и копать с самой розовый зари. Пол пятого утра это уже почти разгар дня для тех, кто живет в этих краях. Первый день лета. Самый первый из 92 летних, теплых, порой невыносимых знойных дней и ночей. Время резвых деревенских тусовок у местных подростков, копания картошки под палящим солнцем, ранних подъемов и купания в ледяной речке, в которой если постараться можно либо словить здоровенную рыбу, либо ларингит. Четырнадцатилетняя Эмма. Легкие полувоздушные ярко-оранжевые шорты по колено, белая майка, которая вечно в зеленой траве и алых темных пятнах от земляники, сорванной у соседа. Вечно изорванные кеды с длинными разукрашенными светящимся в темноте акрилом шнурками, обмотанными вокруг щиколоток и такие же изодранные коленки покрытые шрамами от падений с красного велосипеда по холодной росе. Светлые пшеничные волосы, с красными нитями в прядях, еле касающиеся ключиц. Тонкие запястья на которых круглогодично мотаются различные разноцветные браслетики, большинство из которых имеют свою личную особенную историю. А на плечах в любую погоду висит всегда завязанная узлом рукавов на шее папина старая красная олимпийка, будто трофей, доставшаяся ей. Такой я запомнила ее и сколько бы лет не прошло, именно такой облик будет со мной всегда. Мы знакомы много лет. 911 далеких километров разделяют наше межлетие ровно только осенью, зимой и весной никогда, не дня больше. Каждое, без исключений лето я приезжаю с пересадками на два автобуса и электричку в эту такую родную и зеленую деревню, я никогда не видела ее холодной, серой зимней или желтой, золотой осенней. Только зелень и тепло - это прямая ассоциация. В городе жить проще, практичнее, но там нет её. Цивилизация крепко держит меня с родителями в городе, плотно обняв сильными руками и лишь каждое лето мягко отпускает, освобождая на три месяца от серой рутины. Я люблю город, люблю своих школьных друзей, люблю гулять вечерами по ярко освещенной улице, заходить в круглосуточные супермаркеты, тратить все деньги на чипсы и газировку, люблю наблюдать за людьми, за новыми железными и кирпичными конструкциями, строящимися каждодневно, люблю предпраздничные украшения на ветвях деревьев и фонарных столбах. Но ничего не сравнится и не заменит чувство приближающийся поездки в мой личный летний мир. Приезжая, первое, что я делаю - это залетаю к бабушке с дедушкой, которые всегда встречают меня с распростертыми объятьями и расспросами, в их маленький теплый, для лета даже через чур домик, кидаю вещи, быстро и коротко отвечаю на вопросы родственников и срываюсь на наше место. Ровно в шесть тридцать на крыше старого, давно заброшенного и забытого всеми трехэтажного дома из красного кирпича. Когда то и досюда пытались дойти панели бетонного города, но к счастью люди не всесильны. Все отточено. Ровно в шесть тридцать. Распахивая ржавую дверь, ведущую на еще не раскаленный солнцем бетонных пол-потолок дома. «Я так сильно скучала.» Отцовская олимпийка, черные шорты, чистая белая футболка с удлиненным рукавом и родные пластыри на коленях. Крепкие объятья, поцелуй в висок, «Ты что стала еще выше?» и в этот раз встречали меня. Все почти как и всегда. Протянутые как обычно мятные леденцы, новый браслетик из стеклянных бусин на память. Все почти как и всегда. Что-то изменилось. После трех часов беспрерывных разговоров было принято единогласное решение дойти до ближайшего ларька за фруктовым льдом и холодным апельсиновым соком. Жара становилась невозможной. Эмма никогда не была инфантильной, никогда не была обычной, не была ребенком. Все эти детские браслетики, шнурки и заколки в волосах, создавали ее образ, который так въедался в каждую клетку мозга и кожу, но как только она начинала говорить, весь этот детский и беззаботный образ рассеивался и не смотря на то, что я была старше почти на год, я очень часто чувствовала себя гораздо безрассуднее и глупее относительно нее. Эмма даже по росту была выше меня на два с половиной сантиметра. И это являлось чуть ли не главной темой подколов в нашем узком кругу. - Ромашка, ты чего зависла? - почувствовала я лёгкое касание пальцев на своей спине и обернулась. «Ромашка» на лето становилось моим вторым именем. На вопросы «почему именно ромашка, почему не тюльпан или не лилия?» я никогда не получала внятного ответа, было лишь только «по кочану» и «не знаю как объяснить ты похожа на что то легкое» ничего внятного в общем. - Задумалась. - ответила в полголоса я, улыбаясь краешком губы. Никаких вопросов далее не последовало. Молча шагая по узкой тропе меж сараями мы направлялись в сторону моего дома, с двумя упаковками апельсинового сока и палочками, оставшимися от сладости, которую мы съели еще два озера назад. Бабушка как всегда встречала нас вдвоем с огромной стопкой блинчиков с клубничным вареньем, которые она наготовила за время моего отсутствия. Сидя вчетвером за старым деревянным столиком, который сколотил дед еще задолго до моего рождения, мы обсудили, наверное, все и всех, кого смогли. Эмма всегда была частью семьи и могла в любое время, даже когда я была в городе заявиться хоть ночью, к моим родственникам, они ее очень любили. И чем старше я становилось, тем больше их понимала. Дед как всегда соревновался со мной в поедании блинов, чтобы потом до вечера жаловаться как ему плохо, как он объелся, после этого почти всегда следовала фраза «я больше никогда не буду есть», что естественно никогда не станет правдой. Бабушка же, рассказывала все самое яркое и смешное, что произошло за эти девять месяцев и, конечно же, она не упускала возможность с ног до головы заоскорблять и проклясть сварливого соседа, припомнив каждый его мелкий грешок от того, что он ночью смотрит телевизор, до того, что ворует их малину у забора. А Эмма рассказывала истории из «суровой деревенской» школы и не переставая расспрашивала меня про жизнь в городе. Я чувствовала себя дома. Уже давно перевалило за полдень. Эмма и я доверху набитые блинами, плавающими в апельсиновом соке, кое-как доползли до второго этажа домика, где была моя комната. - Как всегда пылища. - Со смехом произнесла Эмма, проводя тонкими пальцами по пыльному комоду со всяким барахлом. Да, там действительно было ну очень грязно. Бабушка с дедушкой не пользуются этой комнатой, когда меня нет и соответственно за три времени года там становиться безумно пыльно. Каждый раз приезжая я, а точнее мы проводим генеральную уборку этой небольшой комнатки. Параллельно двери квадратной комнаты находилось окно, завешенное светло-розовой тюлью с вышитыми ромашка и. На темном деревянном подоконнике, помимо пыли лежали разнообразные прочитанные и непрочитанные книги в стареньком переплете. По обе стороны от окна стояли две кровати, которые как и стол на кухне, сколотил дед, не без моего участия, конечно же. Истории с этими кроватями самые яркие. Мы с Эммой еще лет так восемь назад выпросили сделать и поставить еще одну кровать в мою комнату, и мне заодно новую. Так как больше половины от каждого лета, она проживала у меня, что не могло не радовать как меня так и бабушку. Эмма не любила находиться дома. Ее отец был замечательным человеком, пускай не долго. Он умер от чего то, о чем она не готова рассказать, когда ей было девять лет, а свою мать, Эмма даже и не помнит. Уже пять лет она живет с бабушкой и дедушкой, которые очень сильно отличаются заботливостью и любвеобильностью от моих. Им по большому счету плевать даже где она находиться, не то, что проявлять какие-то знаки внимания и привязанности. Нет все не так ужасно, ее не бьют, никак не наказывают и в целом не ограничивают, пускай это и далеко не достижение, но она не жалуется. Она никогда не жалуется. Под окном лежит длинная прямоугольная полка с квадратными отсеками и одной длинной горизонтальной перекладиной, которая изначально стояла у секции, но потом перенеслась на нынешнее место. В этой полке хранятся многочисленные фотографии и все те же книги, подаренные мне дедом. Возле полки валяется сплетенный вручную коврик из синих, красных и желтых шнурочков, а под кроватями постоянно валяются фантики от шипучих леденцов и пустые банки из под газировки в которых из-за сладости разводятся муравьи, которых просто невозможно вывести. Слева у изножья кровати стоял тот самый пыльный комод, а параллельно ему, шкаф с одеждой, который пока что пустовал. Справа от шкафа висело овальное зеркало, обклеенное по краям засушенными листами и бутонами цветов. Коронной в этой комнате была дверь. На ней было ровно 16 пар постепенно увеличивающихся снизу вверх цветных ладошек. Каждый год в день рождения Эммы, 4 июня, мы оставляем отпечатки своих ладоней на этой исторической двери, и этот не будет исключением. Каждый год, я дарила Эмме что-то необычное, что-то важное. В этот раз - фотоаппарат. Эмма - замечательный фотограф, она видит прекрасное в мелочах, может запечатлеть все намного красивее, чем есть в действительность. У нее талант. Суперспособность. Которую никто не поощряет. На уборку ушла куча времени. После шести часов мы перестали считать, зато комната буквально блестела. Все фантики и банки были выброшены из под кровати, все равно этим летом их заменят новые. Постельное белье: с цветами и бабочками были постелены. Одежда разложена по полкам и вешалкам в шкафу. Но интереснее всего было перебирать комод. В бесконечном множестве бумажек, журналов, книг и фотографий, был найден драгоценный двенадцатилетний альбом деревенских фотографий. Все фото сделаны на старый пленочных фотоаппарат, но не все проявлены. Одним из моих любимых занятий было пересматривать на свету от лампы скрученные в рулоны пленку. - Я, вся в муке и Бабушка делаем пирог. - Эмма сидит на корточках у куста малины и улыбается во все зубы. - Я на шее у деда, срываю вишню. - Мы и отец Эммы пытаемся поймать рыб в озере сочком для бабочек. - Я и Эмма спим вдвоем на полу. - Бабушка с мухобойкой стоит возле бани. И много много разных воспоминаний на пленке и в этом толстенном альбоме, которых периодически объёмно пополняется. Этим летом из станет еще больше. Мы много смеялась, вспоминая летние истории и чем больше вспоминалось, тем смешнее становилось. Смеркалось. Дед позвал нас жарить рыбу, а после ванильный зефир на костре, для которого, конечно, мы сначала должны были найти сухих веток, и пожертвовать парой листов бумаги из какой-нибудь неинтересной книги. Еще голодные и счастливые мы бегали по участку, а после ездили на красном, частично поржавевшим велосипеде, по проездам в поисках сухих палок, которые как оказалось найти почти нереально. После получаса поисков, мы наконец-таки вернулись с охапкой веток, от которых позже дед отобрал еще половину действительно пригодных для розжига костра. Хруст горящих веток, запах жженой бумаги и самодельные шпажки с насаженными маршмеллоу, купленными в маленьком ларьке, во время поиска ветвей за семь минут до закрытия. Зефир полыхал, покрываясь темной корочкой, пламя согревало руки, протянутые к костру. На улице сильно похолодало и назойливые комары начали охоту на кровь, кучами слетаясь на свет от огня. Эмма надела отцовскую олимпийку и теперь выглядела как атлет в спортивном костюме, в черных шортах, красной кофте с такими же красными коленками. Прелесть самого начала лета - это дикая жара днем, и приятная прохлада после захода солнца. - Давай завтра рано утром сбегаем на речку? - Я повернулась к Эмме, которая нанизывала сладкие подушечки на шпажку. Ее лицо приятно освещало оранжевое пламя, мягко падая на ресницы. Сейчас волосы почти светились в темноте, переливаясь золотом. Куда же делись красные нити косами вспененные в пряди волос..? - Конечно. Бабушка загнала нас мыться и домой - спать, под предлогом того, что нас «скоро съедят комары и на ногах Эммы уже живого места не осталось».

***

Темную комнату освещали три маленькие восковые свечки с ярким ароматом вишни, стоящие на подоконнике, еще больше согревающие комнату в которой и без того было жарко. Эмма лежала в моей пижаме и со смешным хвостиком на макушке, закинув скрещенные ноги на стену, приняв положение буквы «г» и крутила в руках бальзам для губ со вкусом клубники, о чем то задумавшись. Я ковыряла почти съеденный арбуз ложкой, уже обляпав все вокруг. Бабушка с дедушкой уже давно легли спать, а время было далеко за полночь. Яркие звезды были скрыли черными тучами. На улице громко стрекотали сверчки, где-то в комнате жужжал комар, который не будет давать нам спать всю ночь, начинался дождь, издалека доносился гром молний, скрипела от ветра соседская калитка, вдалеке квакали лягушки и где-то валялся мой давно разряженный телефон, о котором никто точно не будет вспоминать ближайшие сутки. Я потянулась к какой-то первой попавшейся книжке, она оказалась каким-то старым романом из раздела драм. Прочитав мельком пролог, я отложила книгу на ее исходное место и плюхнулась на кровать раскинув руки. В голове назрел, так резко врезавшийся в сознание не сильно уместный вопрос - Эмма, а ты с кем-нибудь, когда-нибудь целовалась? - Спросила я у Эммы, которая еще немного и протерла бы дыру в клубничном бальзаме. - Нет, конечно. - Ответила она, продолжая вертеть в руках гигиеничку, будто не обратив на это внимания. Комфортная тишина рассеялась, превращаясь в неловкое молчание. - А парни тебе какие-нибудь нравились? - Нет. - Ну не может же быть, что тебе никто никогда не нравился… - Как то слишком серьезно сказала я. - А я не сказала, что мне никто не нравится. - растягивая буквы безэмоционально произнесла Эмма, наконец оставив на момент в покое предмет в руках. Она мельком посмотрела на меня и продолжила вертеть эту чертову помаду. Которую уже хотелось кинуть в окно. - В каком смысле? - Нервно спросила я, принимая сидячее положение. - В прямом. - Начиная повышать голос отвечала она. - Тебе .. нравятся девочки? - первое, что пришло мне в голову. - Да нет. - уже с ощутимой агрессией сказала Эмма. Я никогда не видела ее такой напряженной как в этот момент. Спокойная обстановка за долю секунды переменилась на что то тревожное. - Ты можешь мне рассказать, я обещаю никто не узнает. - пообещала я с надеждой в голосе. - Нет, не могу. - Но почему?? - почти крикнула я, подрываясь на месте. Эмма откинула бальзам, который так долго вертела между пальцев и резко села приподнимаясь на локтях. Я готова была провалиться сквозь землю, в ушах загудела кровь словно в предвкушении чего то страшного. Чувство, что меня сейчас оттолкнут росло в геометрической прогрессии. Кажется черта того самого дозволенного была пересечена. - Да потому что мне нравишься ты, а не кто-то другой. - Так громко сказала Эмма, сжимая ладони в кулаки, что наверное весь поселок услышал. Я сильно изменилась в лице. Эмма тоже. Тревога резко отступила, перемещаясь комом в низ живота и будто уходя через ноги. - Прости я я не хотела… тебе не надо было этого знать, я не это имела ввиду, изв- Договорить у нее не вышло. Моментально преодолев расстояние между кроватями я рывком приблизилась к лицу Эммы нависая сверху, на секунду задерживаясь в воздухе. Холодные руки на горячей шее и теплые губы на ее с привкусом проклятой клубники. Комната сузилась до одного квадратного метра, до нескольких сантиметров между нами. Больше не получится говорить, что не с кем не целовалась. Эмма, широко распахнув, а после медленно прикрывая глаза, дрожащими руками зарывается в мои волосы, все же отвечая на поцелуй, аккуратно, будто боясь упустить или спугнуть. - У меня теперь есть много неприличных вопросов. - прошептала Эмма, отстраняясь. - Задашь их после. - Снова накрывая клубничные губы своими, ответила я. Теперь будет гораздо больше фотографий и воспоминаний, раскроется еще больше секретов и несказанных слов. Эта комната навсегда запомнит первый из 92 дней землянично-клубничного приторного, теплого и такого долгожданного лета. Кажется на рассвете никто не пойдет на речку.