В другой жизни

Как же долго он этого, черт побери, ждал. Сколько времени прошло? Двадцать лет? Пятьдесят? Или минул уже целый век? Екатеринбург был оторван от внешнего мира настолько, что уже давно потерял счёт времени. Кажется, помимо Нижнего Тагила, постоянно прибегающего рассказать о событиях в стране, его посещали только Пермь и Петербург. Аня могла взять его за руку или начать перебирать его отросшие по плечи волосы, и всё говорила о том, что он не должен себя так изводить. Она каждый раз говорила с ним о Челябинске, и почти каждый раз начинала плакать, тоже сильно скучая. Екатеринбург в такие моменты обнимал её, ничего не говоря и ни разу не проронив ни единой слезинки. Все свои слёзы он уже давно выплакал, ещё в самом начале, когда город не выглядел совсем брошенным - просто нет людей и машин, город, будто сошедший с картин безумного или попросту непринятого обществом художника, представившего мир, где все люди вдруг исчезли буквально пару секунд назад. Петербург справлялся о его самочувствии, получал короткие ответы и подолгу молча сидел рядом, а Костя смотрел на него и отчего-то был уверен, что тот вспоминает войну с французами. И кажется, он был прав в своём предположении о том, что две столицы действительно испытывали чувства друг к другу. Именно от Перми и Саши Уралов узнал, что прошло уже почти шестьдесят лет. Шестьдесят лет, как не стало Юры. Это же ведь почти целая человеческая жизнь. Если задуматься - много ли сейчас по ближайшим городам осталось коренных челябинцев, именно тех, кто там родился? Екатеринбург не хотел искать ответ на этот вопрос, это было для него слишком больно. Зато видя Романова, с печалью на лице глядевшего в одну точку, он вспоминал события после той войны. Вскоре после победы они вместе приехали навестить Москву, который всё ещё лечился от ожогов, но уже был выписан из больницы и отлеживался в Петербургском дворце. Екатеринбург говорил с Михаилом, расспрашивая его о состоянии здоровья и желая скорейшего выздоровления, а Челябинск с прищуром смотрел на них двоих, и, кажется, это был самый первый раз, когда Уралов не мог понять, о чём он думает. -Юр? -неуверенно позвал он. -Могу я у тебя кое-что спросить? -Валяй, -тот пожал плечами, все ещё пребывая в какой-то чересчур крайней задумчивости. -А вот если бы... Если бы я так же горел, -Костя собрался с духом и резко выпалил, -ты бы переживал за меня? Челябинска, кажется, этот вопрос заставил призадуматься. Он повернулся к другу, разглядывая его так пристально, будто видел в первый раз. Длилось это около минуты, и Костя несколько раз успел пожалеть о том, что вообще задал этот вопрос. -Переживал бы, конечно, ты же мой лучший друг. А почему ты спрашиваешь? Екатеринбург тогда, кажется, так и не ответил. То ли отшутился, то ли умело перевёл тему - он уже не помнил. В любом случае, Татищев так и не получил ответ на заданный им вопрос. Каким же это сейчас казалось глупым и мелочным...

***

Визит Москвы стал для Екатеринбурга совсем уж неожиданностью. Столица явился в очень хорошем расположении духа и с лицом таким, будто у него с собой имеется несколько маленьких или одна очень большая хорошая новость. Уралов этого даже не заметил, всё продолжая сидеть на скамейке в бывшем парке имени Гагарина совсем неподвижно, будто каменное изваяние, бормоча что-то себе под нос. Кажется, все эти шестьдесят лет он практически постоянно говорил с Юрой, даже продумывая, что тот говорил или отвечал бы ему. Выглядело как безумие, но это помогало ему не скатиться окончательно в самые глубины безумия и отчаяния от принятия того факта, что Челябинск мёртв. И того, что ни ответить, ни даже услышать, что Костя ему говорит, Юра уже не сможет. Москва же, однако, почему-то выглядел каким-то слишком радостным. -Здравствуйте, Михаил Юрьевич, -Уралов еле кивнул, ограничив этим своё приветствие. -Здравствуй, Екатеринбург, -Москва вальяжно уселся рядом с ним, закинув ногу на ногу. -Да ты, я смотрю, всё дичаешь тут. Весь бледный, исхудавший, волосы вон как отросли, -он подцепил пальцами свисающую с левой стороны головы тёмную прядь. -У себя-то давно был? Лет двадцать назад? К слову, раньше Костя действительно ездил ещё к себе домой, но потом перестал тратить на это время. Быть дома не хотелось, как и где-то ещё - везде было как-то пусто, скучно, неуютно и вообще не так. Заброшенный город Челябинск был, кажется, единственным местом в мире, где он мог находиться. Здесь как будто находился призрак Юры - и хоть Екатеринбург и не верил ни в Бога, ни в потусторонний мир, ему изо всех сил хотелось верить в то, что Татищев всё ещё находится рядом с ним. -В общем, у меня новости для тебя, -продолжил Московский. -В последнее время тут всякие проверки делали, ну, ты видел, наверное? Так вот, в последнее время наблюдали улучшение ситуации, снижение загрязнения и всё такое. И с сегодняшнего дня людям уже официально можно сюда возвращаться. Они восстановят Челябинск. Костя неверяще поднял голову. Люди действительно вернутся сюда? Ответом ему стал гул многих десятков автомобилей, которые звучали уже так дико и странно после стольких долгих лет тишины.

***

Спустя месяц он, наконец, находит Юру. Екатеринбург всё это время ходит по улицам, глядя на то, как люди заселяются в более-менее приличные дома, сносят совсем старые и возводят на их месте другие. Новый, по сути, город, который надо перестроить из старого, множество свободных рабочих мест - люди сотнями и тысячами переезжали туда. Костя наблюдает за тем, как и его люди уезжают в строящийся город, и отчего-то чувствует радость. И, пожалуй, это первое, что он вообще чувствует за последние где-то лет пятьдесят. На самом деле, он даже не знает толком, что и где искать. Теперь Челябинск - совсем другой город, он и выглядеть может абсолютно иначе. Но Костя знает, что если он его увидит, узнает сразу же. И узнаёт. Во дворе одного из домов, свернувшись клубком на одной из установленных недавно скамеек, спит маленький мальчик в чёрной одежде и лохматыми волосами цвета вороньего крыла. При этом ни той его прежней бледности, ни синяков от смога под глазами у него не было. Челябинск выглядит так же, как тогда, в первой половине 18 века - когда только-только появился. -Юра, -произносит Екатеринбург, разбудив мальчика. Тот тут же садится на скамейке, протирая сонные глаза. Он внимательно разглядывает разбудившего его Костю, и очень быстро до того доходит очевидная мысль - Юра его не узнал. -Здравствуй, Челябинск, -Костя еле улыбается, приглаживая рукой взъерошенные волосы мальчика. -Я тебя нашёл.

***

Новый город перестраивается и развивается уж как-то слишком быстро - всего через каких-то двадцать лет Челябинск уже выглядит, как подросток лет четырнадцати. Екатеринбург держит обещание заботиться о мальчишке, и рассказывает ему его прошлую историю, знакомит с другими городами и учит всему тому, чему Челябинск когда-то давно научил его сам - и в большинстве это что-то из механики. А Юра, кажется, совсем не изменился - всё так же обожает тему танкостроения и всё такими же сияющими глазами смотрит на Пермь, совсем взрослую по сравнению с ним, никогда при этом не решаясь с ней заговорить. С Екатеринбургом же ситуация абсолютно иная. Маленький Челябинск часто приходит к нему, задавая какие-то вопросы по типу "А почему я тогда..." или "А что произошло, когда.." и всё в этом духе. Особенно часто он поднимает вопросы о том, как он умер, и можно ли было как-то этого избежать. Екатеринбург говорит, что случился выброс на производстве и сильное загрязнение, а избежать этого на тот момент уже было никак, упоминая и то, что часто уговаривал его бросить курить. Хотелось ведь быть честным, и этой честности Уралов не был верен разве что когда говорил именно о последних минутах жизни прежнего Челябинска. Костя не знает, что чувстовал бы, если б этот новый Юра никоим образом не был заинтересован в общении с ним. Мальчика будто хотелось держать постоянно при себе, чтобы больше ему не причинили вред, чтобы произошедшего больше никогда, никогда не случилось. Екатеринбург нервничает, когда Татищев не даёт о себе знать больше суток, а уж если тот приходит с синяком, порезом или ссадиной (мальчишка, всё-таки), так и вовсе начинает сходить с ума от беспокойства, и всё корит и корит его за неосторожность. Челябинск в ответ хмурится, иногда даже может обидеться и уйти, но на следующий день прибегает вновь, с очередными расспросами. А однажды пропадает. Екатеринбург же, сильно загруженный вопросами уральской промышленности, почти целую неделю не может найти время на то, чтобы съездить к Юре. Беспокойство съедало его в эти дни всё сильнее и сильнее, и, кажется, в этот раз он едет и торопится даже больше, чем в тот самый день, положивший начало такому долгому аду. На секунду даже появляется мысль - а может ли это действительно быть адом? Вдруг Бог существует на самом деле, и наказывает его таким образом за неверие? Уралов разом забывает все те мысли, пока бежит по тем же ступенькам и забегает в ту же квартиру - опять не закрытую, находящуюся в доме, который посчитали за относительно нестарый и решили не сносить. Челябинск всё так же стоит на кухне, глядя в окно, и его поза пугает Костю - стоит он так, будто снова начал курить. Но ни дыма, ни запаха на кухне нет, а когда Юра поворачивается на звук шагов, в его руке внезапно обнаруживается почти полностью съеденная пачка солёных печенек в виде палочек. -Здравствуйте, -тихо здоровается он, а в его глазах отчётливо видно напряжение. -Привет, -Костя кивает, всё пытаясь понять причину этого напряжения. -Ты давно не приходил. Что-то случилось? -Да так... Юра какое-то время смотрит в пол и молчит, а затем внезапно спрашивает: -Скажите, а... а в каких мы были отношениях? Вопрос сравним с ударом чего-то тяжёлого по голове - неожиданный, сильный, и причинивший какую-то тупую боль. Борясь с этой болью и нахлынувшими вновь воспоминаниями, Екатеринбург отвечает, что они были лучшими друзьями. -Я менял мебель в квартире, и когда рылся в шкафу, ну, вдруг что-то нужное... -Татищев поворачивается к подоконнику, взяв оттуда рисунок - непонятно как сохранившийся за такое время, Костя так вообще думал, что Челябинск его сразу же выбросил. -Я нашёл это. Это же вы нарисовали, да? Уралов с теплотой в душе прокручивает заново перед глазами те воспоминания - как он рисовал этот самый портрет, вкладывая в каждый штрих всю любовь, что у него была, а Юра, увидев готовый рисунок, рассмеялся, назвав это "пидорством". Так почему же он всё-таки это сохранил? -Красиво, -выдыхает Челябинск, всё разглядывая портрет, а Костя всё думает и думает о том, что это точно не тот Юра, что был раньше. Или же он был таким, но просто не показывал никому эту свою сторону? В памяти внезапно всплывает один старый эпизод, когда в Юре проявилось нечто похожее. Они вместе сидели на крыше, и это точно был 1976 год, когда Челябинск просто не мог не позвать лучшего друга отметить с ним такое важное для него событие. Они говорят о чём-то постороннем, а Костя всё хочет задать вопрос, который мучает его уже такое продолжительное время, но боится, зная, насколько неприятна тема отношения между парнями для Юры. А если воспримет не так? Может ли и вовсе перестать с ним общаться после такого? -Ты никогда не думал о том, что можешь влюбиться в парня? Хоть когда-нибудь? -он наконец решается и спрашивает, и звучит это просто до жалости неуверенно и тихо. Екатеринбург ожидает, что Челябинск снова грубо пошлёт его с такими разговорами куда подальше, назвав это "грёбаным пидорством", но тот, будучи даже не пьяным, неопределённо пожимает плечами и внезапно отвечает. -Может быть, и могу. Но не в этой жизни, Костян. Сейчас ведь и есть другая жизнь. Но Екатеринбург не может воспринимать этого маленького мальчишку как кого-то, кого он полюбит. Он же его, по сути, вырастил. Не будет ли неправильным питать к нему хоть какие-то романтические чувства? С тем прежним Юрой было как-то проще. Они и познакомились, будучи уже достаточно взрослыми, и разница у них была всего лишь в 13 лет - не так уж и много. И прошли столько всего вместе, став уже чуть ли не родными. -Когда ты увидел это в первый раз, назвал пидорством. Челябинск откладывает рисунок, снова отвернувшись к окну. Действительно не тот, ведь в этот раз он всё понял сразу, Костя в этом более чем уверен.

***

Юра довольно быстро пробует алкоголь в немаленьких количествах, и также быстро пьянеет. Екатеринбург помогает ему добраться до дома и сажает на диван, стараясь не вспоминать тот самый раз, когда Челябинск напился так, что внезапно захотел с ним поцеловаться. Уралов вспоминает тот горький привкус чужих губ и старается не глядеть на уже выглядящего лет на двадцать парня, который со слабой и пьяной улыбкой тянет его за рукав, не давая уйти. -Посиди со мной, -просит он. На "ты" он перешёл относительно недавно - Костя попросил, ведь в какой-то момент ему уже порядком надоело слушать обращение от него на "вы". Юра тогда помялся, но привык за довольно короткое время. -Отпусти меня, -таким же тихим голосом отвечает Екатеринбург. Он не хочет уже, чтобы было как в тот раз, не хочет, чтобы Челябинск рассматривал его в романтическом плане только когда он пьян. И он действительно хочет уйти, но ноги будто приросли к месту, а пальцы на рукаве рубашки чувствуются как цепь, плотно приковывающая его к Татищеву. -Я хочу поговорить с тобой, -тот грустно вздыхает. -Но смелости у меня не хватало раньше, а сейчас ты уходишь. -Не совершай ошибку, Юра. -Я всё делаю правильно, -Челябинск шипит, резко дёрнув его на себя. Костя не удерживается и падает рядом с ним, а Юра тут же нависает сверху, отрезая пути побега. -Ты - единственный из нас, кто может её совершить. Неужели не понимаешь? Уралов с трудом поднимает на него взгляд и что-то внутри ломается. Потому что Челябинск так отчаянно держится за его рубашку, потому что в его глазах столько боли и потерянности. Екатеринбургу знакомо это выражение лица - он видел его чуть ли не каждый раз, глядя в зеркало. -Неужели тебе так хочется верить в то, что мне нравится Пермь? Да, она красивая, умная, весёлая и вообще самая лучшая в мире, но я не... Он замирает на полуслове, потому что Костя хватает его за локоть и пытается отвести от себя подальше, чтобы тот отпустил уже его рубашку. Татищев глядит на его руки с прищуром, а потом выдаёт: -Ты не хотел говорить со мной о том, как я умер. Это потому что мы признались друг другу в чувствах? Ты же меня любил, да? И получил тогда взаимность? И столько печали на его лице, что Екатеринбург не может больше удержать в горле рвущиеся наружу слова. -Да. Да, всё так. Но я не хочу, чтобы ты был со мной только тогда, когда ты пьяный и не понимаешь, о чём говоришь. Юра наконец улыбается - и уже не печально или горько, как весь вечер до этого, напротив. Улыбка его полна просто невероятного облегчения. -Я всё понимаю. Я тебя люблю, Костя. И, кажется, так было всегда. Но, -он запускает руку в волосы Уралова, -ты прав. Нам действительно нужно будет поговорить об этом, когда я протрезвею. Завтра. Мы ведь поговорим? Костя ощущает в душе просто невероятный ураган чувств. И всё это, по сути, борьба - с одной стороны все его принципы с тузом в виде нетрезвого состояния Татищева, а с другой это все те тёплые и нежные чувства, которые он хоронил под толстым слоем земли более трёхсот лет, с того самого момента, как они впервые встретились. Чувства с лёгкостью уничтожают принципы с их основным оружием. Челябинск же и в любви признался первый раз, и смотрел на него так по-особенному, будучи в полном осознании того, что он делает. И чувства побеждают, окончательно и безоговорочно. Именно поэтому Екатеринбург тянет руку, обнимая Юру и прижимая его к себе, зная, что тот наверняка уснёт в таком положении у него на груди, и тихо произносит: -Хорошо, Юр. Мы поговорим об этом завтра. И наконец за долгое время так искренне улыбается, чувствуя, как тот приобнимает его за шею одной рукой и действительно проваливается в сон. Всё у них будет. И разговор утром, который расставит всё по местам, и признание в чувствах, и даже счастливый конец. И всё это произойдёт завтра, в их другой жизни.