Джеф

      Он слушает затихающий бессвязный ор, подумав, наливает четверть стакана, опрокидывает в себя вискарь и заходит в комнату. Боб потерянно озирается, порывисто и глубоко дышит, шарит по сторонам быстрыми, дезориентированными, беспокойными взглядами и натыкается на хозяина дома. Паники в огромных зрачках становится меньше, кореш с сомнением косится и непонимающе уточняет сорванным голосом:       — Раз-Два?       — Во плоти, — хмурится он на непривычно дёрганого и тревожного кореша.       Боб ещё раз оглядывает комнату. Его грудь ходит ходуном, верхняя часть майки, шея, лицо мокрые, глазные яблоки ритмично подрагивают, он настолько бледный, что обычно яркие губищи почти белые. Раз-Два видел его бухим в сопли, с разбитой в мясо мордой, пару раз даже серьёзно удолбанным «снежком», но ещё ни разу кореш не выглядел настолько дерьмово, что хотелось отвернуться. Тем не менее он не отводит взгляд и ждёт, пока тот немного придёт в себя, подперев задницей комод и сложив руки на груди.       Пару минут Бобски какими-то ломаными, неровными движениями дёргает башкой, с сомнением вглядываясь в тот или иной предмет мебели, а Раз-Два всё это время старается не подхватить его сорванное дыхание, потому что его только начинает накрывать жалким подобием облегчения.       — Почему я связан? — уже разборчивее, но всё ещё глотая окончания слов интересуется Боб, снова поймав его взгляд.       Рано или поздно его совсем отпустит, наконец мысленно выдыхает Раз-Два и даже находит силы слабо улыбнуться:       — Потому что ты буянил, торчок.       Кореш реагирует на улыбку и интонацию уставшего голоса, напряжённое лицо немного расслабляется, бледные губы кривит в ответ недоверчивая ухмылка, почти чёрные из-за широких зрачков глаза щурятся с сомнением и хитрецой, и Раз-Два приходится серьёзно напрячься, чтобы разобрать расслабленное мурлыканье:       — Просто признайся, что давно об этом фантазировал, а наша с Куки небольшая стычка с этими гастролёрами подарила тебе отличный повод, — более самодовольной рожи он у Бобски, наверное, ещё ни разу не видел, но лыба быстро сползает. — Я отключился? Не помню, как доехали к тебе. Мы же у тебя? Развяжи.       Вопросы, просьба — почти без пауз, беспокойным бормотанием, неровно.       — Будешь себя хорошо вести?       Бобс снова сияет улыбкой и даже, кажется, пытается изобразить что-то кокетливое своими обдолбанными, дергающимися «фарами».       — Обещаю быть послушным, — томно тянет он, глядя снизу вверх на подошедшего Раз-Два, облизывает бледные губы, но те остаются сухими.       — Я уже об этом жалею.              Присев перед корешем, он режет верёвку, дёргает её на себя, Красавчик Боб ёрзает, помогая себя размотать, а когда дело сделано — порывисто поднимается вместе с ним, не теряя зрительного контакта, вклиниваясь в его движение и личное пространство, чтобы влепить быстрый, всё-таки мокрый, благодарный, совершенно счастливый поцелуй и стремительно съебаться в ванную. Затрахавшийся вусмерть Раз-Два не только возмутиться и переебать не успевает, он даже охуевает от произошедшего только после того, как начинает шуметь льющаяся вода. Точно, стимуляторы разгоняют, переутомление тормозит, а он рановато расслабился. Надо было остаться с Мямлей, но звонить ему все равно не хочется. Это же их Боб, он справится сам.              За не закрытой до конца дверью — фырканье и плеск, наверняка придётся вытирать залитый пол. Тренькает телефон. Сообщение: «Всё орёт?». Даже если Куки искренне жаль, с ним надо будет серьёзно поговорить. Бешенство, давившее горло последние три часа, рассосалась, выгорело. «Перестал. Машет руками как ветряная мельница и носится, как будто у него в жопе движок от порше». И игнорировать Куки сейчас точно не стоит, он лучше всех знает, что ещё их упоротый кореш может выдать. «Хорошо. Сейчас ему какое-то время будет очень хорошо, а потом очень плохо. Терпи, пои».              Все хорошо. Они починят Бобски, и тот снова будет раздражающим, но вменяемым, надёжным и хитрожопым дружбаном, а не шальной императрицей, надо только перетерпеть. Даже указания в сообщениях не бесят, а воспринимаются как рекомендации доброго доктора-дилера. Всё будет хорошо.       Мокрый, немного порозовевший Бобски текучим движением, которое только в конце смазывается резким шагом, выныривает из ванной, одаривает довольной улыбкой и нежным взглядом и начинает хватать с полок, вертеть и восторженно рассматривать одну за другой фигурки, фотки, книги. Интерес к каждому предмету неподдельный, искренняя радость от каждого нового открытия, быстрая и бурная — приоткрытый рот, бегающий по граням и плоскостям взгляд, дыхание тяжёлое, возбуждённое, похоже, он видит что-то сочное, многомерное, яркое. Сосредоточенности хватает на две-три секунды, потом он уже сцапывает что-то новое, а забытую игрушку ставит не глядя куда попало и как попало. Босые ноги оставляют мокрые следы, голая грудь вздымается прерывистым, быстрыми вдохами, мешковатые джинсы не застегнуты на верхний болт, сползли вместе с боксёрами и еле держатся на бёдрах, сверху пропитались водой, стекающей по коже, короткие волосы торчат на макушке мягкими иголками.       — Почему я у тебя? — не поворачиваясь, интересуется Бобски, разглядывая с предельной любознательностью снежный шар с игрушечной белкой внутри, но не дав времени на ответ, соображает сам: — Они тебя нянчиться со мной оставили.       Не вопрос, утверждение. Раз-Два согласно кивает:       — Присмотреть, пока тебя не перестанет таращить.       Красавчик Боб в ответ на заботу снова кидает на него быстрый благодарный взгляд и без перехода продолжает:       — Жаль, что «Притоне» нет большой душевой, — он ходит по комнате, руки продолжают перебирать всё, что можно перебрать, ощупывают всё, к чему можно прикоснуться. — Было бы клёво: пьём и играем до поздней ночи, освежились, и можно продолжать, и так неделями, пока не надоест или не закончатся бабки.       — Ага, и спим вповалку на столах и барной стойке, а ты под шумок лапаешь потерявших бдительность товарищей, — криво ухмыльнувшись, зачем-то поддерживает разговор Раз-Два.       — Я, твою налево, оскорблён до глубины души! Ты мне не доверяешь?       Слишком эмоциональный, слишком мельтешащий, у Раз-Два сейчас голова треснет.       — Я тебе доверяю, — подойдя к Бобу, он берёт его за запястье, достаёт очередную игрушку из ладони, ставит на место и ведёт его к дивану. Рука горячая как печка. — Хватит нарезать круги, присядь и хлебни лучше из той бутылки, — глядя в темные, сумасшедшие глаза, пытается его угомонить Раз-Два.       Красавчик Боб плюхается на диван, с сомнением щурится на воду и отрицательно мотает головой:       — Не хочу пить. Хочу куда-нибудь с тобой рвануть и накидаться до зелёных соплей. Мы могли бы махнуть в незнакомое место, наебениться, потанцевать, потом устроить дебош и свалить в последний момент. Ты любишь сальсу?       Раз-Два реально за ним не успевает. Тяжело опустившись в кресло напротив, смотрит, как Бобс, продолжая бурно жестикулировать, ёрзает на диване, несколько раз пересаживается, устраивается наконец полулёжа, опасно зависнув над полом, снова теряет с ним зрительный контакт и двигает стакан, бутылку, шелестит журналами.       — Надо. Нет, нет, нет, нет, нет и да, — вроде бы не проебавшись, отвечает он на вопросы и предложения, которые наверняка уже вылетели из головы кореша.       Тот всё-таки прерывает на пару секунд ревизию, прилипает к лицу ощупывающим и восхищённым взглядом, чтобы сообщить:       — Боже, как же я тащусь от твоего носа.              Голодно облизывается и снова переключается на содержимое журнального столика. Роняет что-то мелкое на пол неловким движением и тянется поднять, шарит рукой по полу.       — Забей, — пробует Раз-Два и не удивляется, что Бобс не слушает.       — Не, не, там наверняка что-то нужное, я найду.       Возится, как будто ловит руками юркого малька, того гляди всё-таки пизданётся на пол, выставляет вверх начавшую оголяться задницу. Раз-Два невольно разглядывает единственную часть Бобса, которая виднеется над столом и не в кассу думает, что такими маленькими и аппетитными округлостями могло бы похвастать не так много его подруг. Без всякого гейства — он всё-таки реально Красавчик, наверное, от готовых ему немедленно отсосать пидарков, как и от девочек, — отбоя нет.       Боб продолжает ёрзать, приспущенные штаны — сползать, и от желания подтянуть их как беспомощному пиздюку уже натурально зудят руки, когда кореш наконец-то выныривает, торжествующе сжимая в пальцах пуговицу:       — Оторвалась наверное. Может, от рубахи, а ты не заметил. Проверь, на одной точно не хватает.              Раз-Два подходит, молча протягивает ладонь. Аналогия с ребёнком становится более явной, потому что ему реально стрёмно оставлять мелкие предметы в руке обдолбанного друга.       — Ты рассматривал мою задницу, — проявляет наблюдательность, растягивая пухлые губы в очередную счастливую лыбу Красавчик Боб, быстро пихает ебучую пуговицу в рот и показывает её на высунутым языке. Блядский упоротый пикапер. Он и в нормальном состоянии большой любитель обратить внимание на свои губищи, как будто это происходит неосознанно, запрограмированно и выжжено на подкорке: яростно нахерачивает жвачки, когда этой раздражающей отравы нет под рукой — перекидывает из одного уголка рта в другой, грызёт и обсасывает зубочистки, а сигареты хватает как будто только ради того, чтобы показать, как полные губы сжимают фильтр или расслабленно его удерживают. То ли оральная фиксация, то ли привычка круглосуточно и всех подряд клеить.       — Плюй, — тоном непреклонного и деспотичного взрослого требует Раз-Два, не убирая ладонь.       Озорная улыбка сползает с лица друга, брови огорчённо складываются домиком, он таки сплевывает пуговицу на ладонь и обиженно надувает губищи:       — Ты должен был по-другому забрать.       Смотрит с искренней обидой — игрушку отобрали, языком в глотке не пошарили, у Бобби день-впиздень, вокруг мрак, тлен и разочарование. Раз-Два переводит дыхание, выбешиваться сейчас на друга так же неправильно, как и бесполезно. А вот кореш ничего не имеет против того, чтобы выплеснуть накипевшее:       — Динамо ты всё-таки редкостное. Наверняка на половину свиданок не приходишь или опаздываешь, даже если сам их предложил, — это он пальцем в небо ткнул, было-то пару раз.       Раз-Два возвращается в кресло, на всякий случай пихает пуговицу в карман и слушает разобиженный бубнёж:       — На мой суд не пришел, мудак. Я, блядь, думал о том, что могу не выйти, хотел только глянуть на твою морду в последний раз, а лучший друг тем временем трусливо где-то шкерился из-за своих загонов. Мой последний день на свободе, чувак, и ты знал, как важен для меня. Никаких, даже мало-мальских угрызений совести не было ни тогда, ни после, я угадал?       Это, блин, просто нечестно, Бобс никогда не тычет носом в твоё дерьмо, не держит зла, Раз-Два, в конце концов, просто не готов к такой хуйне! Но он имеет на это право, а Раз-Два ему должен — за то, что спас их жопы от американских раков, за то, что никогда не подводил, за то, что просил тем вечером танец, а не что-то другое, хотя знал, что ему бы не отказали. Должен хотя бы потому, что Боб нужен им всем, и ему тоже, потому что ещё потряхивает остатками волнения после его поисков. С трудом получается проглотить неловкость и выдавить:       — После, когда все утряслось уже, я сожалел. Что вел себя как мудак, что щемился. Не знал, чего от тебя ждать после блядской дискотеки, вот и зассал.       Красавчик Боб смотрит с удивлением и благодарностью, а джеф в нём продолжает:       — После блядской дискотеки ты думал то же, что и до: я — похотливый защекан, который пялится на приборы друзей и выжидает, пока друзья потеряют бдительность. Ещё, наверное, что вечерами я напяливаю облегающие шмотки, размазываю блеск по губам и иду отсасывать какому-нибудь жеманному адвокату с прилизанными волосами, это же так на меня похоже. Что я такая же давалка-говномешалка, как Берти, и только коварно прикидываюсь суперпихарем, чтобы втереться в доверие.       Раз-Два морщится, играет желваками, слушает, упрямо не отводит глаза. Речь Бобса снова стала чётче, он меньше размахивает руками и говорит уже без обиды в голосе — его просто увлекает пересказ и желание показать, как хорошо он знает друга. Закончив, кореш поворачивается, мажет пьяным взглядом, ёрзает, невольно опять оттопырив зад, кусает улыбку:       — Угадал?       — Угадал, — не отпирается Раз-Два. — Пей воду, во рту, наверное, Сахара.       И от дряни в крови лучше избавиться как можно скорее, пока не вспомнилась ещё какая-нибудь неприятная хрень.       — Тогда с тебя поцелуй, — игриво предлагает Бобс, и Раз-Два неодобрительно ухмыляется.       — Поебаться припёрло?       — Жутко. И я правда не хочу пить, Раз-Два, — больше не дурачится кореш, но и возможности выбирать у них нет.       — Верю, — кивает он и встаёт. — Но надо, Бобски, — подойдя к другу, мягко кладет ладонь на горячий затылок, второй рукой поднимает со столика бутылку и подносит к губам. — Не заставляй меня опять поить тебя насильно, хорошо?       Красавчик Боб смотрит снизу вверх, жадно прислушивается к тихой просьбе, послушно приоткрывает рот и пошло обхватывает горлышко пухлыми бледными губами, так и не отрывая взгляда. Бутылка наклоняется, и он глотает недовольно морщась, как будто Раз-Два против его воли задвигает свой хер до самого горла, а он не может отказать. Рука непроизвольно поглаживает затылок и шею — успокаивая, ободряя, поощряя. Кожа под пальцами взмокшая, горячая, Бобски — затихший, податливый и, сука такая, красивый, несмотря на свой бледный вид. Вода стекает по небритому подбородку на грудь, в комнате тихо, душно, в штанах тесно, а в голове полное дерьмище, как будто ебучий похотливый джеф уже под кожей у обоих. Да лучше б он опять орал и порывался отмудохать.       Возвращая на стол опустевшую бутылку, Раз-Два чувствует осторожное прикосновение. Жаркие ладони медленно поднимаются по бедрам, ласкают большими пальцами опасно близко к паху.       — Ты должен поцелуй, — хрипло шепчет наглый пиздобол Боб и продолжает удерживать его взгляд своим, жадным и ждущим.       У Раз-Два нет ни одной причины соглашаться. Эта хрень заразная, бьётся мысль где-то под потекшей крышей. Он наклоняется.       У Красавчика Боба противоестественно сухой горячий рот, у него самого — противоестественная реакция на предложение его подробно исследовать. Губы оказываются даже нежнее, чем он думал, может так кажется на контрасте с мягкой щетиной, вкуса не больше, чем у залитой в него дистиллированной воды. Ему дают полностью рулить процессом, и Раз-Два целует неторопливо, за каким-то хером запоминая и представляя, как мокро это могло бы быть, если бы кое-кого недавно не накачали каким-то конским, блядь, возбудителем. Бобс тихо стонет ему в рот, забирается ладонями под рубашку, обжигает, заводит с пол-оборота, тащит обоих на пол, прижимается сверху всем телом, перехватывая инициативу. В тот момент, когда мозги Раз-Два уже полностью стекли в яйца, он останавливается, напоследок нежно лижет его губы, сыто улыбнувшись, неловко откатывается в сторону, задевая плечом столик, и шепчет потолку:       — Так ты меня на любую херню сможешь уговорить.       У Раз-Два, наверное, уже дёргается всё лицо, а мозги потихоньку возвращаются на место. На всякий случай он кидает косой взгляд — отчётливая выпуклость на джинсах друга никуда не пропала. Охуенно. Обдолбанный до озабоченности пидарас остановил своего натурального неуторченного друга, который уже собрался с ним трахаться. Чтобы не завыть от собственной тупости, приходится жёстко прикусить губы.       — Кажется, мне пиздец, — слабо усмехается Боб и тащит его руку себе на грудь. Сердце под ладонью не бьётся, а херачит, как перегревающийся движок. — Как по-твоему, ебанёт?       Раз-Два холодеет, покрывается липким потом и скрипуче выдыхает:       — Всё будет хорошо. Давно так?       Бобс возится, наверное, плечами пожимает:       — Вроде весь вечер. Хуй с ним, — легко закрывает нерешаемую проблему, поднимается. — Я в сортир.       Уходит, а Раз-Два прикладывается затылком об пол, забирается на диван и достает телефон. Мямле, потому что не справляется? Куки, потому что боится и ни хера не уверен, что всё будет хорошо? Обоим, чтобы наверняка?       Пока он выбирает номер, возвращается Бобски, откидывает в сторону его телефон, забирается верхом, порывисто прижимается бёдрами, членом, грудью, губами. Раз-Два пытается его удержать, но добивается только беспокойного ёрзанья на своих коленях, в то время как горячие подрагивающие пальцы друга перетаскивают его руки на свою полуголую задницу и показывают, как её мять, а жаркие губы сбивчиво шепчут:       — Я из-за тебя на дело без стояка не мог сходить, особенно если грязный, помятый, хотелось до безобразия сразу, неважно где, как и при ком, — Бобс опять глотает окончания, возит носом и губами по шее, целует небритый подбородок, а Раз-Два больше не может, съезжает немного по дивану вниз, сжимает задницу, медленно стаскивает большими пальцами его джинсы. — В баре тоже пиздец, ни поиграть, ни выпить, потому что то голым задом вертишь, то пиздишь, что с цыпочкой в постели творил или она с тобой. У тебя же половина разговоров про еблю, мудак озабоченный. Что у тебя за рейтинг супертрахарей, с хуя ли я в нём лидирую, если сам ты ни разу не пробовал? Разрешал девчонкам себя пальцами когда-нибудь? А задницу вылизать?              У Раз-Два уже закипают вышедшие из строя остатки мозгов, а блиц-опрос кореша, судя по всему, только начался. На хуй. Он валит их вбок, на диван и выворачивается, чтобы заткнуть этот фонтан губами. Бобски отвечает с энтузиазмом, как будто перенаправил в поцелуй не растраченную на ебанутые вопросы энергию, быстро расправляется с ремнём и молнией на штанах и сжимает горячей ладонью ноющий член. Раз-Два всё-таки воет, выгибается к нему, чтобы рука между ними могла двигаться свободней, быстрее. Присасывается новым поцелуем, как будто пытается в нём спрятаться от остального. Красавчик Боб кое-как стаскивает с них обоих штаны до колен, трётся о голое бедро, и Раз-Два отчётливо чувствует через ткань его трусов напряжённый болт лучшего друга. Это ебически неправильно и добивает окончательно, подрагивая, он заливает диван и ладонь Бобски вязкой, липкой спермой, стонет с его языком в глотке, потому что, блядь, хорошо. В голове и яйцах пусто, а Боб наконец заткнулся, вздрогнув пару раз и уткнувшись лицом в его грудь. Его член обмякает, ткань боксеров тёплая и влажная, горячее тяжёлое дыхание размеренно касается ключицы, постепенно успокаиваясь. Сил Раз-Два с трудом хватает на то, чтобы смаргивать липкую, назойливую дремоту.       Его будят падающие на лицо холодные капли, тяжёлое и неровное дыхание, быстрые и мелкие поцелуи под подбородком, щекотно проезжающая по шее щетина и подрагивающие пальцы, лихорадочно расправляющиеся с пуговицами на рубашке. Раз-Два пару секунд соображает, где он, с кем, почему, давится глухим проклятьем и пытается угомонить слишком деятельного, мокрого и абсолютно голого Красавчика Боба. Эта скользкая падла выворачивается, тянет с него уже расстёгнутую рубашку, голодно мычит, не отрывая пухлых губ от шеи, подрагивает от возбуждения, тычет в бедро горячим твёрдым хером. Они бестолково возятся, Раз-Два, непонятно почему, не пытается пробить в торец, хотя сейчас самое время, но кое-как всё-таки отпихивает от себя блестящего ненормальными глазами поехавшего друга.       — Охуел?!       Бобс, похоже, всё-таки немного соображает, мотает головой, перестает хватать и пытаться раздеть, выпаливает виноватой скороговоркой:       — Прости, хочу, яйца звенят, все мысли про еблю, как вставить во что-то тёплое, отыметь кого-нибудь, спермой накачать, а ты тут со спущенными штанами дрыхнешь, беззащитный, вкусный, недотраханный, давай по-нормальному, а? По полной программе, в рот, в задницу твою тугую…       — Заткнись нахуй, — тихим и страшным голосом останавливает его Раз-Два, отстраняет, выбирается кое-как с дивана, из-под друга, который тут же вжимается пахом в обивку. — И так нормально нахуевертили, — и не все при этом были уторчены в хлам, язвительно замечает внутренний голос. Раз-Два морщится и продолжает: — Давай, помоги мне, Бобби, приходи в себя, подрочи, если так припёрло.       Кореш поёрзывает, возит лицом по дивану, неразборчиво сознается:       — Уже. Все равно ещё хочу. В рот тебя хочу, чтобы ты тоже мне по гланды задвинул, выдолбить тебя потом, чтобы встать не мог и я тебя ещё раз потом оприходовал, уже медленно и нежно.              Вот какого хера эти суки его, например, не накурили?! Да, точно, потому что от старой доброй «марии» в любых количествах — ни стрёма, ни остановки сердца, скука смертная.              Почти не разжимая зубов, непроизвольно стискивая кулаки, Раз-Два тихо предлагает и ещё, блядь, надеется, что джеф согласится на его вариант:       — Дрочи при мне. На меня. Представляй всю эту свою хрень.       Бобс поднимает взволнованное лицо, грудь ходит ходуном, губы подрагивают, и Раз-Два кажется, что он различает сквозь мульку черты друга:       — Можно?       — Можно.       Голый Боб раскинулся на его кровати, выгнулся вверх напряжённой другой, без стеснения быстро и жёстко наяривает покрасневший от напряжения хер, не отрывая темного, липкого взгляда от фигуры Раз-Два. Тот крепче сжимает зубы, кидает ему смазку и салфетки и выжидающе замирает, не зная, что делать дальше.       — Сядь на комод, вытащи, — лающим хриплым голосом подсказывает кореш.       Чувствуя себя дешёвой блядью, он тем не менее делает, что велено, потому что обещал, потому что другие варианты ещё хуже и потому что среди них почему-то нет разбитой морды и привязанного снова к стулу друга. Не после всей херни, что он сам успел натворить, так честнее. Боб выстанывает короткое «трогай себя», Раз-Два сжимает в ладони мягкий член, делает пару движений, и всё опять катится в пиздень.       Ему нравится смотреть на размазанного до безмозглой похоти, заведённого, надрачивающего себе Бобски, нравятся его громкие стоны, изломанное страстью и джефом быстрое, тяжёлое дыхание, неровные, резкие, бесстыдные и однозначные движения.       — Бля-а-а-дь, — ноюще скулит Раз-Два, бесится из-за своей реакции, сам уже жёстко наяривает, чтобы скорее спустить, сразу замечает перемену во взгляде друга и резюмирует уже беспомощно и отчаянно. — Блядство.       Рука Красавчика Боба замедляется, он больше не выламывается на покрывале, приглашающе раздвигает ноги и тихо зовет:       — Иди сюда.       Ещё не успев слезть с ебучего комода, Раз-Два уже понимает, что согласится.       Бобс позволяет лечь сверху, всё-таки стаскивает с него остатки одежды, сжимает голыми бедрами, целуя глубоко, уверенно и грязно, как будто они уже ебались и раньше, как будто это нормально, взаимно и добровольно. Раз-Два теперь тоже думает только о том, чтобы вставить, но его тянут выше, пытаются усадить на бедра, и это уже перебор. В короткой стычке-возне он снова даёт слабину, оказывается снизу и пытается достучаться:       — Нет, Боб, не так, пожалуйста.       Джеф растягивает знакомые мягкие губы в улыбке обожания, комментирует с придыханием:       — Какой же ты горячий, когда робко просишь.       Это перебор, пиздец и то, что кореш себе потом вряд ли простит, но Бобс трётся — раскалённый, со своим ебучим колошматящим сердцем, сухим ртом, больными, сумасшедшими, голодными глазами, жадными лапищами, желающий, вытаскивающий из него что-то дикое и отвратительное. Раз-Два ещё пытается слабо отпираться, но уже согласно разводит ноги. Красавчик Боб кусает кожу на груди, пихает внутрь скользкие пальцы, а у него даже не падает. Ему, блядь, ещё и хорошо: больно-жёстко-сладко, острое желание тянется, перекручивается, нарастает, мазохистское удовольствие, приправленное виной, вспыхивает по телу непредсказуемо, неровно, ярко, почти болезненно. Бобски втирается, жмётся ближе, собирается вставить, и Раз-Два сам не понимает, как нашел силы на последнюю попытку сопротивления:       — Нет же, торчок ебучий, — с трудом получается удерживать на расстоянии тянущееся к нему жаркое тело, сложнее только говорить твёрдо и не подставляться самому. — Ты сейчас вряд ли въезжаешь, но идея — ещё дерьмовей предыдущих вместе взятых, давай лучше отдрочу.       Стояк отвлекает, ебаться хочется намного больше, чем думать о последствиях, но это необходимо — для них обоих, для Боба, у которого мозги потом встанут на место. Он пытается перевернуть друга, но джеф, в отличие от него, не стесняется пользоваться элементом неожиданности и грубой силой. Не успев опомниться, он оказывается лежащим на животе под корешом, распихивающим в стороны его ноги, пытается вырваться, но тот с недовольным рычанием удерживает, сразу вламываясь внутрь.       Раз-Два шипит от вспышки боли, проезжается мордой по подушке из-за быстрых, глубоких толчков, обмякает, потому что сопротивляться уже поздно. Джеф разгоняет Боба, тот двигается раскалённым поршнем, вдалбливает в поскрипывающую кровать, удерживает плечи цепкими пальцами, урчит довольно и слишком похоже на себя нормального, неумолимо тащит Раз-Два все ближе к животному голоду и кайфу. Он трётся болезненно чувствительной головкой о покрывало, ловит дикий ритм, хрипит и воет, пока пальцы друга оставляют на нём синяки, а его член всласть выёбывает слишком скользкую, согласную на этот трах на выживание задницу. Раз-Два корчится, дрожит, орёт, кончает и проезжается животом и пахом по собственной сперме, потому что Бобс толкается в последний раз, выскальзывает и после нескольких влажных шлепков заливает внутреннюю сторону его бёдер и подрагивающую дырку горячими, вязкими каплями.              Раз-Два не желает отрывать рожу от подушки до конца жизни, мулька ласковыми ладонями Боба гладит его поясницу:       — Теперь давай медленно и нежно, как я давно хотел.