Незаконченное хайку

«Тьма чащи сказочной Всё сгущается…» Казуха слегка шевельнулся, готовясь нарушить прозрачную тишину своим умиротворённым голосом. — Тьма чащи сказочной… — распробовал он своё зарождающееся хайку на вкус, — всё сгущается… Лес Тиндзю робко и немного испуганно притаился в ответ на неожиданный звук. Тории* перестали скрипеть, деревья приказали своей густой листве замолчать. Самурай закрыл глаза и стал недвижимым. Тогда шум воды накрыл его слова влажным потоком и унёс их из безмолвного места. Лес вздохнул с облегчением. «Хах, здесь и в правду можно только молчать». Остров Наруками всегда занимал особое место в сердце Казухи. Цветение сакуры и клена в сочетании со статуэтками кицунэ вызывали тёплые ощущения, а мистические места с запечатанными духами каждый раз вдохновляли на поэзию. Он мог часами сидеть под тории в позе лотоса, через ширму закрытых глаз видя свечение голубых цветов и слушая загадочные шорохи леса. Здесь ронин находил своё успокоение. «Как же закончить хайку?» Заключительные слова часто давались Казухе с трудом. Они должны были обрушиться на землю, как неудержимый водопад, и в то же время нежно погладить по волосам, как прохладный вечерний ветер. Самурай хотел, чтобы эти строчки были особенно значимыми, определяющими всю его жизнь в связь с одним простым понятием. Трава продолжала щекотать ноги. Неслышно танцевали в воздухе маленькие тануки**. Казуха напряг осязание, впитывая атмосферу таинственности и сокровенности вокруг, замедляя дыхание. Но последние строчки так и не приходили в голову, хотя и крутились на кончике языка. Вдруг тропинка задрожала, тануки в спешке попрятались в дупла: лес Тиндзю снова испугался чужака, но на этот раз он был в ужасе. Даже ручей застыл на месте, надеясь, что опасный незнакомец пройдёт стороной укромное место, наполненное своей тихой жизнью. Ведь этот человек мог оборвать любую жизнь по щелчку пальцев. Ронин хорошо ладил с лесом, с Инадзумой, со всей природой в целом. Он, подобно камням под аккуратной парой дзори***, уверенно ступавшей в глубь чащи, сразу же распознал их владельца. Волнующий аромат травы наку принёс ветер, деревянные колонны отвергающе ворчали под давлением чьих-то рук. Прибывший издалека человек надменной походкой, неумолимыми шагами приближался к сердцу леса, позвякивая традиционными украшениями и шелестя длинной вуалью. Сомнений быть не могло. После смерти друга Казуха научился относиться к миру с мечтательным спокойствием, уединяться в своём сознании и не пропускать туда внешних раздражителей, умело устраняя их мечом, когда требовалось. Но одно существо все-таки могло вывести его из равновесия. «Ну почему нас так упорно сводит судьба?» Самурай вздрогнул ресницами и раскрыл беспокойные глаза. Избежать встречи очень хотелось, но яркие вспышки где-то в груди взяли вверх. С громким вздохом, уже не боясь нарушить и так встревоженную тишину, он через темноту различил до боли знакомый силуэт. Уже совсем рядом. — О-о, — коротко и удивленно протянул Скарамучча, — друг мой, я, вроде, ясно выразился, когда сказал, что изуродую тебя, если ещё раз встанешь у меня на пути. Ронин устало склонил голову, зная, что сейчас на его голову начнут литься унижения. Одно за другим. — Ты ужасно глуп, ничуть не изменился за время нашей разлуки, — Предвестник произносил слова томно, как будто вступая на сцену театра. Сладкий тон голоса неприятно отличался от заносчиво искривлённых губ. Он был отличным артистом. — В открытом бою каждый сразу же окажется подо мной, — Скарамучча свысока и как бы скучающе пробежал взглядом по неподвижной фигуре в позе лотоса, останавливаясь, — особенно ты. Мог бы напрячь остатки мозгов и придумать тактику получше. Но великий самурай Казуха ведь слишком «благороден», чтобы нападать… — Из-за спины. Плечи ронина дрогнули, в широко открытом взоре возник неподдельный страх. Моментально, как сверкнувшая в ночном небе всего на мгновение молния, Предвестник оказался сзади Казухи. Теперь он дышал ему в шею, развевая белые волосы в низком хвостике. Ронин даже не успел невольно вскрикнуть и отпрянуть от прикосновения холодных пальцев. Скарамучча резко обхватил подбородок самурая и развернул его лицо на себя. Парень с брезгливой усмешкой всматривался в приоткрытые губы, застывшие от растерянности алые глаза и вскинутые брови. Раздражающе спокойный любитель тишины, природы и поэзии превращался в загнанного кролика, стоило только Скарамучче появиться рядом. Предвестник питался этим. Питался страхами и беспомощностью, которые в исполнении Казухи были особенно прекрасны. Он облизнулся, поворачивая голову самурая из стороны в сторону, немного покалывая его кожу электрическими разрядами. В этой неспособности сопротивляться было что-то пленительное, оцепеневшее выражение каждой черты лица хотелось получать огромными дозами каждый день. Фиолетовые глаза блеснули в синей дымке: у Скарамуччи возникла мысль, что сейчас больше всего хочется повалить Казуху на прохладную землю и, возможно, испугать его ещё больше. Лишить сил даже плакать, заставить безнадёжно скулить и цепляться пальцами за светящиеся цветы. Но этого никогда не произойдёт. Самурай наконец пришёл в себя — он легко вырвался из хватки Предвестника и обнажил меч, застав задумавшегося парня врасплох. Заняв устойчивую позицию и направив клинок на противника, Казуха стал неузнаваем. Красная прядь волос кричала во тьме, полы плаща горделиво развевались на резко поднявшемся ветру. Багровые глаза предостерегали: ронин совсем не брезговал кровопролитием. В тот момент он был похож на само воплощение возмездия, страшного и чарующего. Предвестник снизу вверх смотрел на торжественную картину, с наигранной небрежностью подметив про себя: «Неплохо». Но от взгляда на такого Казуху, на самом деле, трудно было даже дышать. Наваждение быстро закончилось. Скарамучча положил голову на ладони и саркастически хмыкнул, когда Казуха убрал меч в ножны и опустился на траву. Оба знали, что их битва была бы бессмысленной. — Ты жалок, Казуха, — Предвестник снова облизнулся. Оскорбления на собеседника не действовали, но как же весело было следить за его сердитыми движениями! С удовольствием парень заметил, что ранка от его разрядов плавно проявляется на подбородке самурая. — А ты противоречив и безумен, как всегда, — ронин расплылся в улыбке, наконец рассматривая Скарамуччу. — Как же давно мы не виделись. Он и не слышал о Предвестнике очень давно, но наряд его остался прежним: фиолетовый, красный и чёрный цвета подчёркивали аметистовые глаза; хакама**** с одной складкой у колен облегали хрупкие ноги; вуаль с иероглифом «зло» на широкополой шляпе была потрепанной и грязной из-за многочисленных путешествий, но все ещё довольно изысканной. «Ему так идёт одежда нашей грозовой Родины… Он сам и есть олицетворение молнии: смертельно опасный, но такой мимолетный». Они помолчали, каждый думая о своём. Начиная с детской дружбы и заканчивая кровной враждой, их отношения всегда были неоднозначными. Непросто было определить, кто первый встал на тропу войны, велась ли она до сих пор и были ли для этого вообще весомые поводы. Их связывало слишком много воспоминаний, каждый понимал друг в друге чуть больше, чем позволяли приличия. Скарамучча досадливо отмахивался от назойливых мыслей, как от мух, а Казуха проживал их каждым сантиметром кожи. — Как же закончить хайку? — ронин восстановил свой безмятежный вид и начал прислушиваться к звукам леса, пытаясь найти ответ. Перед ним сидел самый жестокий, импульсивный, попросту сумасшедший и крайне привлекающий к себе человек. От него не хотелось сбегать. Самурай поднял голову к высоким деревьям и безоблачному небу, спрашивая совета у старых духов и мудрых Архонтов. «Что же мне делать со своей странной любовью»? — Мало того, что ты жалок, так ещё и умалишённый. Твои хайку и одной моры не стоят, я уже говорил тебе об этом, — Предвестник лёг поперёк тории наравне с Казухой и истощенно сомкнул веки, прервав разговор. — Бездарность. Скарамучча устал. После утомляющего и долгого задания невыносимо хотелось спать, а безлюдный лес Тиндзю оказался самым близким пристанищем. Присутствие Казухи совершенно не смутило: парень закинул ногу на ногу и притих, зная, что самурай не посмеет прервать его передышку. Начало светать, но в чащу лучи солнца почти не проникали. Цветы продолжали ярко сиять, освещая лестницу из камней, создавая в пространстве туманность. Где-то далеко громко плюхнулась в ручей лягушка. Скарамучча нервно скорчил гримасу, безуспешно пытаясь вздремнуть посреди лесной жизни и еле сдерживая порыв сжечь здесь всё дотла. Каждое чертово шелестящее дерево. «Оба сломлены — надо держаться вместе» — промелькнуло тем временем в голове у собиравшегося с силами ронина. — Скарамучча, ты… не хочешь домой? Предвестник привстал на локтях, злобно пиля самурая аметистом в глазах. Что же этому слабоумному чудаку от него надо? — Разве я не в Инадзуме нахожусь? С катушек слетел или просто издеваешься надо мной? Помедлив, ещё раз прислушавшись к воздушным разговорам тануки и призрачному дыханию ветра, Казуха отрицательно покачал головой из стороны в сторону. — Мы дома только вместе, — слабо улыбнулся парень. Бабочки и светлячки залепетали крыльями, подхватив песню о безвозмездной любви, которая лилась вокруг самурая. В заброшенном лесу Тиндзю уже давно никто не признавался в своих чувствах, и духам это определено понравилось. Вопреки высокомерию и безжалостности Шестого Предвестника Фатуи, в мире нашёлся человек, готовый не сражаться с ним до последнего вздоха и не менять его нутро, а просто любить. Жертвенно и вечно. Такой героический поступок совершал далеко не каждый самурай этой страны из сказок. Сердце перестало бить в свой колокол, щеки застелил ковёр листьев красного клёна. Смущение было так некстати… Казуха протянул две бледные ладони к Скарамучче, как грому пораженному. — Вдвоём нам станет лучше, я обещаю, — приблизившись и мягко успокаивая своим голосом застывшего парня, ронин увидел уже давно покрывшиеся пылью, но настоящие эмоции, застывшие в глазах цвета молнии. В Казухе проснулась надежда, и кленовые листья соскользнули с щёк, заплясав ветряной вальс. Всё оборвалось. Скарамучча встал, отряхнул хакама и отрывисто, с вызовом и неудержимой яростью процедил: — Я придумал блистательный конец для твоего хайку, Казуха. «Я опустился до грязи под его ногами; целую его ступни и вымаливаю прощения». Самурай с отчаянием силился возразить, перебудить так сильно ошибающегося человека. Помочь ему найти выход к свету. Помочь себе найти этот выход. Но он сумел только с тихой печалью следить за удаляющейся тенью своих невольно вырвавшихся чувств. Так рано, но так искренне. Скарамучча напоследок обернулся, с высоты каменной лестницы взирая на сжатые, скомканные и разорванные очертания Казухи. — Не приближайся ко мне. Ронин надолго запомнил искорки чистой ненависти, вылетавшие из прикрытых глаз. Потрескавшееся от времени, красное тории, тревожные цветы, темно-зелёная трава и смертоносная молния — Скарамучча. Инадзума сошлась в одном человеке, развернулась и исчезла. Не навсегда, конечно. Казуха поднялся с нагретого места, тоже собираясь уйти. С бережным вниманием оглядев каждый кусочек леса, внимая пению ручья, запаху диких растений и голосам духов, он вслух закончил хайку. — Тьма чащи сказочной Всё сгущается. Я готов ждать, пока сгустятся Твои чувства.