Не смешно

      — Ты — пьяный, а я-то куда?! Сейчас — смешно. Вон, зал хохочет и увукает, даже Паша растёкся по стулу умиляющейся амёбой. В глазах — паника, потому что дежавю, узнавание бьёт наотмашь так, что хочется забить на съёмку, людей вокруг, условности чёртовы и образы.       Любовь нельзя сыграть на сцене, но можно пересказать. Спрятать важное — на виду, вложить в шутку только её долю. Просто поменяться ролями. Чтобы сейчас — смешно, потому что тогда смешно не было от слова «совсем».       Антон плывёт. На волнах зарождающегося пиздеца. Ещё, конечно, от усталости после моторов и алкоголя. Но больше от присутствия Арсения, которое сам Антон внутри себя так и называет «это пиздец». Совсем не культурно, но как ещё обозвать то, что Арсений присутствует в каждом мгновении его жизни? На техничках пожирает глазами, на съёмках старается коснуться каждый раз, когда надо и особенно — когда не стоило бы. Арс живёт в переписках, в каждом мессенджере и социальной сети. Но главное, он напрочь не выходит у Антона из головы, даже когда находится в другом городе. Антон стал бы самым большим лжецом в мире, если бы не признал, что ситуация зеркальная и с другой стороны, разве что утверждать, что Арс думает о нём круглосуточно и безостановочно не стал бы. Очень хотелось верить, что на самом деле — не думает. Что всё это — пресловутая химия между коллегами, лёгкая передружба на почве тесных импровизаторских, но сугубо рабочих отношений. Потому что Антон не понимает, как разгребать весь «этот пиздец».       Антон хохочет. Он не слышит шутки, не вникает в суть происходящего, но поддакивает грохочущим смехом, чтобы никто не докопался. Ему не стоило пить — завтра ещё моторы, завтра ещё сниматься и сыпаться каждый раз, когда Арс пошутит — только теперь уже по-настоящему. Зависать, стараясь запомнить каждое движение, тембр голоса, блики в глазах цвета его полного погружения на дно. И именно поэтому Антон пьёт — разобраться в Арсении ему не под силу, а в себе он уже разобрался настолько, что готов на что угодно, лишь бы не признавать правду, не сталкиваться с последствиями этих разборок. Арс просто такой по жизни. Арс просто хороший актёр. Арс ни капли в него не влюблён, так же как и Антон ни капли не сомневается, что он сам — пропал.       Нужно выйти покурить — Антон хлопает по карманам в поисках сигарет, но не находит. Как и оправданий себе. Он не хочет объяснять что-либо Позу — тот зараза учёная и без объяснений всё давно понял, но позволяет Антону отыгрывать свою плохонькую партию. Не хочет звать с собой Журавля, и даже Дрона обходит стороной. Краем глаза он замечает внимательный взгляд Арсения, но это уже слишком, это непереносимый побочный эффект, от которого нужно избавиться прямо сейчас, иначе Антона опять затянет в водоворот непривычных и жестоких чувств.       На улице лютый дубак, но это — к лучшему. Стоит протрезветь и уехать домой. Сослаться на усталость, на моторы, на что угодно — только бы сбежать. Что они хотели обсудить? Почему решили выбраться посреди пула? Как Антон вообще на это согласился, зная, что Арс тоже поедет? По ощущениям, не только фанаты сводили их, как в дурацком меме «теперь целуйтесь», но и весь мир. Антон обходит бар, чтобы спрятаться понадёжнее — очень хочется побыть одному. Почти так же сильно, как курить. Курить… пиздец, он сигареты же так и не нашёл!       — Ты, кажется, забыл, — а вот это уже и правда пиздец. Собственной, мать его, персоной.       Арс стоит нахохлившись, вжимая голову в плечи — он вышел без куртки и теперь явно об этом жалеет. Антон фокусирует взгляд на пачке сигарет на протянутой Арсовой ладони, а потом всматривается в лицо, которое отпечаталось на обратной стороне век уже как год. Он не сразу себе признался, он и сейчас не признаётся, но поддаётся, отчаянно поддаётся желанию впитать в себя человека напротив. Иначе как ещё объяснить тот факт, что Антон накрывает своей ладонью сигареты, но не забирает их, а касается кончиками пальцев тонкой кожи Арсового запястья. Тот едва заметно дёргается, замирает, но руку не убирает.       — Ты пошёл за мной, чтобы просто отдать сигареты?       — Ну, ты оставил их на столике. Глупо, когда идёшь курить, тебе не кажется?       — Мне кажется, глупо выходить в мороз без куртки.       Идиотский диалог, словно из третьесортного сериала, сопровождается всё тем же невесомым прикосновением. Никто не меняет позу, не пытается даже стать удобнее. Никто не прерывает контакт, и это напрочь лишает Антона рассудка.       — Тебе пора это прекратить.       — Что прекратить?       — Этот пиздец.       Пиздец хмыкает, едва дёргая уголком рта. Всё верно, это Антон себе надумал, это его ушибло дурацкой влюблённостью, это он — пиздец, а валит всё на Арса. Потому что не может по-другому. Потому что по-другому он вопьётся пальцами в эти запястья, прижмётся к мёрзнущему на мартовском холоде телу и поцелует. Поцелует, наконец, эти губы, на которые он смотрит чаще, чем на что-либо другое в мире. Чаще, чем следовало бы. Но всё выходит иначе, выходит из-под контроля, хотя о контроле Антон забыл уже давно. Холодные пальцы едва касаются Антоновой ладони, а затем настойчиво тянут за рукав куртки. Он делает несколько неуверенных шагов, плывёт — теперь уже окончательно и бесповоротно, — пока не врезается в Арса, словно Титаник в свой судьбоносный айсберг. Он не ранен, он — убит.       Пачка сигарет — забытая и ненужная — падает на грязный асфальт, признавая полную капитуляцию просто коллег. Арсений не моргает — всматривается в слегка затуманенные глаза Антона, ловит каждое движение ресниц. Ему — пиздец. Давно и бесповоротно, даже если признание этого далось ему кровью, нервным срывом и разводом. Но сейчас он гладит скулы Антона большими пальцами, сдерживая внутреннюю дрожь, которую даже при хорошей игре не спишешь на холод.       — Ты — пьяный, а я-то куда?       Риторический вопрос, не требующий ни ответа, ни пояснений. Это должно было случиться. Рано или поздно, но точно не никогда. Так глупо было рассчитывать на время, которое все лечит, остужает и расставляет на места. Их с Антоном время делает больно, подливает розжига каждый день и сталкивает их, прямо как сейчас. У Арсения не осталось никаких оправданий, никаких причин, чтобы отступить. Некуда отступать — руки Антона мертвой хваткой обвивают его, прижимают к такому желанному телу, словно их хозяин боится, что Арс исчезнет. Он может. Вернее, он мог. Он делал так каждый раз — поддавался порыву, делал шаг ближе, проваливался в кроличью нору влюблённости, но едва цеплялся за ответный взгляд Шаста, как тут же, ошпаренный банальными предрассудками, отпрыгивал назад. Но не сейчас. Арсений больше не может врать. Даже не себе самому — он же актёр, он может всё. Он больше не может врать Антону. И целует его, зная, что будет помнить это мгновение всегда — потому что первый раз он целуется только на трезвую голову. По любви.       Антон больше не плывёт. Он — приплыл. Он держится за Арсения, как за единственный возможный вариант выжить, потому что всё, что было последний год — не жизнь, существование. А теперь он обнимает замёрзшее тело, но дрожит всё равно не Арс, а он сам. Потому что страшно. Всегда страшно перед прыжком с обрыва — а по-другому момент не обозвать. Антон прекрасно понимает, что дальше либо счастливый полёт, либо посмертная тьма. Глупо думать о таком перед простым поцелуем, но это Арс, так что поцелуй не может быть простым.       Арсений целует его резко, с напором, и тут же замирает, уходя в нежность. Антон не вспомнит потом, какой привкус был у Арсовых губ, каким нежным был его язык, но как его самого унесло будет помнить непременно… Поцелуй — это же всегда про тебя самого. Лакмусовая бумажка, кайфово ли тебе с человеком. Даже секс не такой показатель совместимости, правильности всего происходящего, как поцелуй. И у Антона не остаётся никаких сомнений — это его. Всё это, все эти дурацкие недоотношения, весь этот странный и непонятный человек — его. Часть его. Суть его. Правильное решение уравнения его счастливой жизни. У него море шумит в голове, у него стягивает края чёрная дыра в грудине — разве логика или доводы смогут вот так показать тебе правду?       Антон отступает на полшага — вдохнуть, посмотреть на Арсения, его Арсения, и замирает. У того в глазах то самое море, что шумело в голове Антона секунду назад. Они неразделимы. Можно врать, притворяться, шутить и быть друзьями, но что-то большее всегда будет их связывать. Большее, чем может понять и объяснить обычный человек.       Арсений всё понимает — он не дурак. Не дурак ли? Пьяный Антон — весь его. А что сделает трезвый? Ему не хочется сейчас говорить, не хочется гадать. Он просто уйдёт, уедет домой, сославшись на утренний мотор, а завтра посмотрит в эти глаза, уже не затуманенные алкоголем. Там всё и решит. Или решится. Но сейчас он пережил самое большое и важное откровение в своей жизни — целовал человека, которого не должен был, не мог априори вот так любить. Но любил. Влюблённость сложила оружие и сдала его пост чему-то большему. Арсений ощущает себя счастливцем. Самым несчастным счастливцем в мире — хотя бы до утра.       Когда Антон возвращается в бар, Арс уже уехал. Ребята за столом смотрят так понимающе, что становится тошно. Ничего, завтра Антон снова увидит Арса и всё будет хорошо. Он ещё не знает, что утром на мотор приедет Ира. И останется на празднование. Что Арсу будет больно не только от шуточного удара по голове, а из-за того, что в этот раз шаг назад сделает сам Антон. Что он сбежит ото всех в другой отель, а Арс найдёт в этом трусливом жесте совсем иной подтекст и сотни людей будут наблюдать его боль в прямом эфире.       А еще он не знает, что через пару дней они поговорят. Целоваться, конечно, тоже будут, но главное — поговорят. И мир начнёт совсем новый отсчёт. Тот самый, который приведёт их в этот момент.       Сейчас — смешно. Не так смешно, когда глупая шутка находит отклик и разрывает безудержным смехом изнутри. А смешно от теплоты, которую тянет эта странная, но такая важная фраза.       Они оба больше не пьяны и точно знают, куда идут. Хотя, не идут, нет же, это Арсений и Антон.       И они летят, конечно летят.