Ключицами резаться

Его ключицы такие острые, что я боюсь, могу порезаться, когда губы оставляют на них свои рванные поцелуи. Рванные, потому что куда-то спешат, спешат дальше по бархату кожи, спешат разогнать толпы и толпы мурашек не только по его телу, но и по моему собственному — обессиленному, обезволенному, только ему подвластному… Его ключицы такие острые, что можно порезаться, и я почти чувствую, как кровоточат мои уста по нему, но прекратить целовать смуглую кожу не могут, даже если ее владелец вздыхает рвано и просит прекратить. Кончики пальцев так бережно, так осторожно касаются гладкой кожи, рисуют узоры и линии, для других невидимые, но для нас обоих — светящиеся волшебным свечением руны, не дающие сойти с ума все еще и направляющие, позволяющие целовать ключицы и то, что кроме таких безумно красивых ключиц, которыми можно очень легко порезаться. Не знаю, плавится ли под моими прикосновениями чужая кожа или это мои собственные пальцы стираются в пыль, оставляя за собой раскаленные следы расплавленного материала, и совсем не важно, что нельзя одновременно стереть в пыль и расплавить, или что еще менее это возможно с пальцами. А что важно тогда? Тихие вздохи и полу-прикрытые веки, чужие пальцы, все глубже и глубже впивающиеся в мою кожу, отчего, я уверена, станутся синяки… по пять с каждой стороны. По пять на каждое бедро… — Ну, хватит уже, — выдыхает брюнет высоко где-то очень, намного выше, чем я или уровень моих поцелуев, что только-только опустились с груди на рельефный живот и планировали исследовать каждый миллиметр кожи примерно вечность. Того времени, что мне было даровано, еще точно не хватит. Словно в протест словам Гука, кончик языка рисует влажную дорожку по белой линии его живота, опускаясь до пряжки ремня парня и вынуждая того зашипеть сквозь зубы, потому что пальцы вгонять в мою кожу больше не получается, и ему это очень не нравится, как не нравится и то, что слова его остались проигнорированными. — Не смешно, — дернув меня вверх за основание шеи, чем вынудил выпрямиться, оказываясь лицом всего в сантиметре от его собственного, бросает Чонгук куда серьезнее, напряженно, и смотрит испепеляюще, облизывая распухшие от долгих и страстных поцелуев губы. — Я и не пыталась смеяться, — ухмыльнулась я, прежде чем дерзко лишиться рассудка и провести языком по чужим губам, выдерживая взгляд слишком горячий, чтобы ни разу не обжечься. — Да ты издеваешься. — Может быть… — очередная ухмылка, а ладони гладят красивую шею, обводят восхищенным движением широкие плечи и оглаживают уж слишком красивую мужскую грудь, но это все заканчивается притягиванием с силой за шею к губам и давлением на ее основание, чтобы отстраниться не смогла, даже если посмею. Даже в одной руке Гука хватает силы, чтобы усадить меня на его колени, пока другая занята, удерживая меня от разрыва поцелуя. А стоит мне оседлать парня, в поцелуе утоплен стон, нет, этот стон сожжен, потому что прикосновения губ слишком горячи, чтобы в них тонуть. Танец, в котором сплелись языки, уж больно развратен, и это сжигает изнутри нас обоих. Заживо. Даже если мы оба уже не раз задохнулись. Я не попытаюсь отстраниться, — означает давление на плечи Чонгука, которое вынуждает его откинуться на спинку дивана и запрокинуть голову сильнее, укладывая ее на самый край этой самой спинки. И он верит, поэтому больше на месте не держит, цепляя пальцами один слой моей одежды за другим, стараясь от каждого до последнего избавиться как можно скорее, пока движения моих бедер нас обоих дразнят и крышу к чертям срывают. А руки гладят… ладони не могут не прикасаться к коже Гука, шелковистость которой с ума меня сводит, хотя так нужно для нас обоих, чтобы я просто вцепилась в его плечи и старалась не потеряться в чувствах… но, плевать, даже если мы сойдем с ума еще больше, потому что по-другому я не хочу. А раз не хочу — не буду. Гук простонал громче, когда пальцы мои, обрисовав рельефный пресс, принялись за ремную пряжку, а после расправились и с пуговицей, и с молнией его узких темно-серых джинсов, прежде чем я решила дать нам передышку. Никто не отменял потребность организма в кислороде… Однако отстраниться было большой ошибкой, ведь даже не взглянув в мои глаза, парень тут же впился поцелуем в мою шею, а после опустился губами ниже и еще ниже, вынуждая блаженно прикрывать глаза и терять с губ томные вздохи, пальцы зарывая в темных как смоль волосах. — Эй… — сквозь улыбку, даже если слегка возмущенно. А еще очень приятно. Безумно приятно. Там, где Чонгук целует, кожа пылает больше прежнего, но даже этого мало и хочется больше, чтобы огонь захватил все тело, хочется… — Люблю, когда ты такая… — вздохом в эту самую кожу, что так отчаянно берется пламенем страсти. — Почти обнаженная? — Спонтанная и немного дикая. — Дикая? — ухмыльнувшись, переспросила я, а после… укусы. В его нижнюю губу, в угол нижней челюсти, пусть даже ни капли не больно, а потом в кожу тонкую где-то в центре шеи и намного сильнее в ее основании. — Вот так? — Да, так… — и все между вздохами, а потом снова его губы и руки, только руки и губы… и мир вокруг крутится, вертится так стремительно, что голова только сильнее кружится. И вот обнаженные лопатки прикасаются к ткани дивана, она прохладная по сравнению с моей раскаленной кожей, но это ни капельки не отрезвляет. Вообще не помогает ни капли. А времени так мало, катастрофически не хватает, поэтому мы и спешим избавиться поскорее от оставшейся на наших телах одежде, а ее ведь совсем не много-то и осталось. Но если точнее быть — я спешу, а Чонгук от нее избавляется… от моей вначале, а после и мне дарует возможность лицезреть его во всем великолепии, словно из глины слепленного, будто из камня высеченного… совершенного от и до, в каждой мельчайшей детали. Никогда не перестану им восхищаться и его восхвалять… не могу перестать желать его и в нем нуждаться. На возможность вдохнуть только доля секунды, а потом крышесносные поцелуи снова, мастерски заглушающие высокие стоны и звуки, что издают два разгоряченных тела при соитии во что-то целое. Дальше синяки… не только на моей коже, на его тоже, пусть и менее заметные, чем красные полосы вниз по спине — от плеч, до поясницы и даже ниже. Туда, где остаются в коже выгравированные полулуния из-за недлинных ногтей, вонзенных в аппетитные ягодицы. — Быстрее… — теряя разум от надвигающегося удовольствия и даже не в силах сфокусировать взгляд на глазах Чонгука. — Будь тише, — всего лишь попыткой образумить, но, кто сказал, что образумить можно каждого? Меня нельзя, ведь бедра Гука так резко и так глубоко движутся мне навстречу, а губы снова оставляют поцелуи красивыми дорожками вниз по шее. — Не могу… Ах! И плевать, что кто-то может войти в любой момент, услышав мои «вздохи», похожие больше на крики. На все плевать, на все, кроме этого мига. Кроме Чонгука, на всех. Чонгуку нравится, когда я спонтанная и… дикая самую малость. А мне в нем нравится все, и поэтому я не могу перестать желать его или любить. Не могу — не хочу потому что. А значит — не буду. А еще это значит, что я продолжу творить такие же безумства как это — секс в гримерке, что даже не личная. И это значит, что губы мои будут и дальше резаться о чужие ключицы и даже, может быть, кровоточить по ним, оставляя на бархатной коже следы пылающей страсти и глубочайшей любви…