Тридцать первое августа.

Тридцать первое августа, казалось бы, у лета есть ещё целые сутки, чтобы дарить этому миру тепло, а может и потягаться с осенью и отвоевать себе ещё денёк-другой, да только красавица осень видно не согласна и этих суток ждать, вступила в свои права раньше и радуется. По городу ветер холодный листья, уже пожелтевшие с деревьев срывающий пускает, да так, чтоб никого в тепле не осталось, чтобы в каждую щель залетал, ему наказывает. С неба дождь на землю посылает. Сначала играется лёгкой моросью, чтоб настроение ниже не куда, чтобы затопить сердца людей сыростью, серостью, холодом. А потом можно и ливнем проливным добить, чтобы не выбегали влюбленные парочки под ним целоваться, а дети веселиться, чтобы затопить всё. Ведь осень, это не всегда красиво. За окном уже третий час ливень страшный с ветром соревнуется, кто деревья сильнее перегнёт, переломает, спорят. Юнги, стоящий у окна и наблюдающий за разошедшейся стихией, в потолок облако дыма выпускает, смеётся над природой мол, вот он я смотри, твоему ливню до меня не добраться, твоему холоду в меня не проникнуть, а дождь с ветром будто отрицают. Ветер направление меняет и посылает тяжёлые капли в юнгиево окно, а тот лишь стоит, улыбаться продолжает, ребёнком себя чувствует, ведь так и хочется язык изо рта высунуть и пропеть «бе-бе-бе не достанешь, я в домике, я успел спрятаться». Да вот только горечь, не ясно, откуда взявшаяся на языке оседает, рот раскрыть не позволяет, в голову «ты лжец» посылает. Юнги ёжиться от этих мыслей, от окна отстраняется и сигарету, дотлевшую, в пепельницу отбрасывает. Тянется к пачке на столе и замечает, что свет от чего – то потух, а ёжиться он уже от резко упавшей температуры в квартире. Холодно. Проклинает про себя мать-природу, что и в его обитель всё же свои когти холодные и мокрые вонзила, что не отделаться теперь. Юнги подходит к выключателю, щёлкает, и хоть свет и включился, он его словно не замечает, словно темнота в его глазах, которую он сморгнуть никак не может. Хочется лишь в одеяло, словно в кокон завернуться и сидеть там, носа не высовывать. Создаётся впечатление, словно вся непогода у Юнги в квартире теперь хозяйничает и топит парня в своём холоде. Юнги обняв себя руками подходит к плите и, поставив чайник кипятится вновь тянется за пачкой, решая скоротать время закипания сигаретой, как до ушей доноситься звон со стороны входной двери. Юнги от чего – то руки к ушам прижать хочется, закричать «я не слышу, меня здесь нет», но на деле лишь головой из стороны в сторону мотает, неприятное наваждение смахнуть пытается и к двери идёт. С каждым шагом сердце от чего – то в бешеном ритме заходиться, грудную клетку пробить и вырваться наружу, грозиться. Юнги от этого каждый шаг тяжелее даётся, ноги медленнее передвигаются, словно по трясине ступают, тогда, как мозг кричит «быстрее, ты должен успеть», а сердце ему впервые поддакивает, соглашается, парня этот сговор органов пугает. Дойдя до двери, Мина уже трясёт как в лихорадке, он в глазок не смотрит, ведь только к нему лицом приближается, как остатки дыхания срывает, глотку непонятно откуда взявшийся ком сдавливает, задушить грозится, и Юнги в эту угрозу верит, не спорит, уступает. Не глядя, ключ в замке поворачивает и, затаив дыхание дверь распахивает, а вместе с ней и казалось, последнюю каплю кислорода из тела выпуская. - Юнги, - слабо хрипит парень, - Юнги, пожалуйста, прошу, не прогоняй меня, - тихо-тихо шепчет парень мокрыми губами, а Юнги кажется, словно тот кричит, и не здесь, не в подъезде, а в голове его вопит истошно, одну лишь фразу «не прогоняй» повторяет. Трясётся весь, а в глазах такое скопление боли антрацитовой, что лишь на секунду в них взглянув, можно на себе эту боль физически ощутить, прочувствовать, словно она воздушно-капельным путём передаётся, словно Юнги сейчас именно этой болью и дышит, а не воздухом. Задыхается. Лёгкие, сердце, да все органы тревогу бьют, отказываются эту боль принимать, кислород требуют, да такой, чтобы без привкуса гари на языке оседающего. Глаза требуют отвернуться, не смотреть, ведь нет сил, смотреть на паренька, под которым лужа уже образовалась от стекающих с него капель, нет сил, смотреть на то, как трясётся хрупкое тело, на отчаяние в глазах, что свет весь выжгла с этой радужки глаз, затопила собой, погребла. И Юнги с собой забрать обещает, ведь тот взгляд не уводит, не отворачивается, соглашается погребённым заживо быть, холод, от которого кончики пальцев покалывать начинает, руку к парню протянув, к себе его прижимает. Чувствует, как его одежда вмиг промокает, будто сам под дождём сейчас стоит или в озеро нырнул, как парень его своими нереально холодными руками, словно те изо льда сделаны за талию обнимает, к себе прижимает и вместо тепла привычного холодом своим его одаривает. Юнги глаза прикрывает, по макушке парня гладит «всё хорошо» шепчет, от назойливого мозга «это ложь» отмахивается. Пусть не тепло, пусть холодно, пусть мокро, да плевать. Главное, что даже этот холод, что, кажется, тело сейчас, точно, заморозит, Чимин отдаёт ему абсолютно искренне, ни капли не жалеет. Чимин всегда отдавал всего себя. Юнги хочет отстраниться, завести парня в дом, отогреть попытаться, а тот цепляется в него сильнее, позвоночник сломать, грозясь своими объятиями, словно тисками, и снова «не прогоняй меня» словно мантру хриплым, обессилившим, голосом повторяет. Юнги сдаётся, из объятий не выпуская, кое-как в квартиру заходит, дверь на себя тянет и толи ветер, гуляющий сквозняком между этажами, толи сам парень силы не рассчитал, громко ею хлопает. Вздрагивает от этого оглушающего звука, руками к ушам тянется закрыть, дабы не слышать порывается, а Чимин его руки перехватывает, на свои мокрые щёки кладёт, в глаза смотрит, сбежать, спрятаться, моргнуть не даёт. - Он мне тоже не нравиться, этот звук, но я постоянно его слышу, - в глаза напротив, глядит, могильно - спокойным голосом теперь говорит. Юнги непонятный страх на неожиданность смахивает, мозг, который ему «ты лжец» вновь посылает слушать отказывается, моргает, всё вокруг пеленой заслоняется, в размытые пятна квартиру превращает и только Чимин чётким остаётся, за руку его берёт, в своей, до сих пор мокрой сжимает, улыбается. Да только нет тепла от неё привычного, нет света, кажется, теперь она кровь в жилах стынуть заставляет, а кожу инеем покрываться. - Тебе нужно согреться, - едва разомкнув губы, шепчет Юнги. - Да, мне очень холодно, - всё с той же улыбкой на мокрых губах, всё с той же ни чего выражающей более интонацией. В глазах уже не боль, не отчаяние, там пустота и тьма необъятная, нет и подобия тех искорок жизни, интереса ко всему новому, а главное света там нет и любви тоже. Горло снова сжимается, Юнги слюну вязкую сглатывает, но словно не может её протолкнуть дальше. Чувствует, как его руку сильнее сжимают, как в сторону комнаты тянут, слышит, как всё так же мокрые губы «мне холодно» шепчут. Юнги себя в комнату завести позволяет, хочет руку высвободить, но маленькие мокрые пальцы лишь сильнее её сжимают, отпустить не позволяют. - Ты замёрз и весь мокрый, тебе нужно переодеться, высушиться… - договорить не успевает, как к его губам палец прикладывают. - Я насквозь, - ударение делает, - промок Юнги, - шепчет, улыбается, палец от губ не убирает, водить по ним начинает. Лицо приближает, своими мокрыми чужих сухих губ касается, своим холодом окончательно заражает, отстраняется в глаза напротив, смотрит, улыбается снова, - всегда хотел так сделать, - проговаривает и вновь к губам тянется в поцелуй, что льдинками в душе расцветает, утягивает, глаза на тянущуюся и продолжающую скапливаться под парнем лужу глаза закрыть заставляет. Целует так, словно потопить пытается, а Юнги и не сопротивляется, сам себе на дно идти позволяет, на мозг, что тревогу бить продолжает окончательно рукой махает, отключается от него, от мира, что уже давно существовать перестал. Концентрируется лишь на парне в его объятиях, хочет хоть толику своего тепла подарить, хоть не много руки, что под футболку уже забираются и спину оглаживают, отогреть. Да только вместо этого себя заморозить позволяет, про себя говорит «если согреть не могу, так давай мерзнуть с тобой вместе будем». К себе ближе притягивает, холода, мокрой одежды не чувствует, лишь избавить от неё и себя и парня, что льнёт и всё «не прогоняй» вторит, пытается. На кровать его валит, по телу бледному руками водит, оглаживает, губы, шею целует, ни миллиметра не тронутого оставлять не желает. Всю свою нежность, ласку, любовь, в эти поцелуи вложить старается, чтобы Чимин понял, что Юнги его не прогонит, одного мёрзнуть не оставит, мозг проклятый со своим «ты лжец» в очередной раз к чёрту посылает, даёт инею на своих губах скопиться. Чимин не протестует, напротив, тело над собой оглаживать продолжает, на поцелуи с той же, отдачей отвечает, всего себя и свои чувства в них вкладывая. Не только поцелуи, каждое прикосновение, каждый взмах ресниц, и даже вдох, если бы дышал…

***

За окном продолжается ливень, что нещадно по стеклу своими каплями бьёт, листьями его облепляет, словно спрятать от остального мира, который уже нереальным кажется, пытается. Юнги просыпается от этого звука, от свиста ветра, что через закрытое окно до него доноситься, рукой по постели шарит в поисках маленького любимого тела, которое к себе бы прижать сейчас, носом уткнуться в макушку и, делясь теплом друг с другом, посмеяться вместе с ним над ветром, что двоим, не страшен будет. Но вместо этого натыкается лишь на пустоту на другой половине кровати и мокрое пятно, в груди тревогу, что приятные ощущения затыкает, чувствует, глаза открывает и усевшись в кровати по сторонам озирается, в то, что ушёл вот так и оставил его одного в этом холоде верить не хочет. Взгляд к окну переводит и выдыхает с облегчением, увидев родной силуэт, что едва не вплотную у окна стоит. Из постели выбирается, подходит, осторожно руками талию обвив, голову на плечо кладёт, «почему не спишь», спрашивает. В ответ лишь тишина, хочет парня к себе лицом повернуть, но тут же слышит его голос, который спрашивает: - Помнишь, как мы познакомились там во дворе, - пальцем на площадку у дома указывает, - как у меня мяч на дереве застрял, а ты достать помог, после этого мы потом всегда вместе гуляли. - Помню, - Юнги снова на плечо головой ложиться, в площадку и в то самое дерево всматривается, картину эту в своей памяти оживить пытается. - Ты тогда сказал, что я всегда могу попросить у тебя помощи, что ты никогда меня не оставишь и всегда поможешь, обещал, помнишь? – тихим голосом спрашивает, своими холодными пальцами в чужие волосы зарывается, по голове гладит. - Конечно, помню, ты тогда свои пухлые щёчки так надул забавно, сказал, что не нужна тебе ни чья помощь, что сам со всем справишься. А я всё равно сказал, что буду помогать и рядом всегда буду, - с улыбкой проговаривает, сильнее обнимает, - и так за всё время ни разу и не попросил, всегда всё сам делал, со всем справлялся. - Да, справлялся. Справлялся, когда в школе меня начали обзывать толстым, ничего не говорил, молчал, стал меньше есть. Справлялся, когда родители ссорились из – за нехватки денег и меня во всём винили, молчал, начал искать хоть какую – то подработку. Справлялся, когда в старшей школе меня уже задирать и в туалете зажимать начали, сосать заставить, если их домашку делать не буду, обещали, молчал. Справлялся, когда тебе в своих чувствах под этим же деревом признался, а ты сказал, что я дурак, раз подумал, что это может быть взаимно, молчал, но любить меньше не стал. Не справился лишь тогда, когда в твою дверь, постучав, и единственный раз, о помощи попросив, моля не прогонять - ты прогнал. Я молчал, но не справился. Юнги чувствует, что его уже не гладят по голове, глаза открывает и Чимина уже перед собой стоящего к нему лицом видит. - Я просил тебя не прогонять меня, а ты меня не выслушал, дверью хлопнул. Мне было очень больно, Юнги, очень. Юнги не понимает. Смотрит на него, слушает, слышит, что Чимин ему говорит, но не понимает ни чего. Он же здесь, он же рядом, не прогонял его, впустил. Да, признания тогда испугался, повёл себя словно последний трус и подонок, но в помощи никогда не отказывал, дверью перед ним никогда не хлопал, иначе не простил бы себе этого никогда. Хочет спросить Чимина, что за бред он несёт, зачем такие жестокие действия ему приписывает, но слова застревают в горле, вырваться не могут, а глаза по лицу бледному напротив, бегают, на волосах, с которых до сих пор капли стекают, застывают. Верить в увиденное, отказываются. - Ты лжец, Мин Юнги, - теперь уже голосом Чимина слышит, не выдерживает, руки к ушам прикладывает, но голос продолжает, словно он из его же головы идёт, а не из уст парня напротив стоящего, - ты солгал. Ты обещал, что никогда не оставишь меня, что всегда будешь рядом, но как только я тебе признался, ты мало того, что солгал, так ещё и оставил меня. Стал избегать, игнорировать, пока я на части рассыпался и ждал тебя, ты с другими гулял, пил, девушек домой толпами таскал, трахал их, а я сидел дома на телефон все смотрел, глаз сомкнуть не мог, всё весточки хоть какой – то ждал от тебя. - Прекрати, - продолжая руки к ушам прижимать, оседая на пол, тихо просит. - Ты обещал всегда мне помогать, какая бы ситуация не случилась, ты говорил, что в беде меня не оставишь, и не важно какая просьба, мяч с дерева достать, побить кого, финансово или же просто выслушать. Ты просил всегда просить тебя, если мне что - то будет нужно. - Пожалуйста, Чимин, перестань, не говори этого, - едва не плача сидя на полу, молит, но Чимину всё равно, он с улыбкой, которая словно застыла на его лице, смотрит на Юнги не отрываясь и не моргая, рядом с ним на пол присаживается. - В тот вечер, тридцать первого августа, шёл такой же сильный ливень, было очень холодно. Ты сидел и выпивал с друзьями, с очередной девушкой и совсем не ждал, что в дверь позвоню я. Не думал, что открывая дверь, ты увидишь на пороге насквозь промокшего и замёрзшего меня. Ты тогда спросил, почему я выгляжу, словно дворняжка побитая и посмеялся, не на секунду не задумываясь над своими словами, ты был пьян, тебе было весело и откуда тебе было знать, что я и, правда был в тот момент побитой дворняжкой, которую побили и выебали, а потом выбросили на улице. Единственный раз я пришёл к тебе в таком состоянии за помощью и единственное чего я хотел это чтобы ты не прогонял, чтобы позволил мне хоть не много тепла получить. Это было всё, что мне было нужно. Но ты посмеялся, сказал, что занят и в доказательство притянул к себе девушку к тебе подошедшую и целовать начал, с меня глаз не спуская. После чего отстранился от неё и, улыбнувшись, хлопнул передо мной дверью. - Чимин, - истошно кричит Юнги, в лицо ему смотрит, хочет встать за плечи его схватить да трясти до тех пор, пока это всё из его головы не выветриться. Но вместо этого он может лишь на полу лежать, согнувшись в три погибели, чувствовать, как внутренности, словно в мясорубку запихнули, да только те всё не кончаться, и кажется, вечность его перемалывать будут. - Чимин, пожалуйста, - только и может два этих слова кричать, слёз уже не сдерживает, глотает, давиться ими и снова кричит, на полу в клубок сворачивается, на лицо взгляд поднимает, что выражения своего не меняет, словно застыло, улыбаться продолжает. Руку к нему тянет, снова по голове гладит. - Я эту картину навсегда запомнил. Никогда твоих девушек не запоминал, старался даже не смотреть на них, всегда только ты, ты и ты. Но в тот вечер, я на вас обоих смотрел и всё - то время, что длиться моя вечность, я всё время вижу то, как ты её целуешь, как дверь закрываешь, этот ненавистный всей душой хлопок слышу. Знаешь, я когда на дно реки погружался, когда твоё лицо в своей голове видел, слышал твой смех, на долю секунды у меня промелькнуло желание оттолкнуться от дна, выплыть, как обычно стерпеть, справиться и с этим, но потом в голове снова этот хлопок дверью услышал и сдался. Мне не за что было больше держаться. Ты всегда был моим якорем. Я всегда говорил себе, что со всем справлюсь, а когда уже не смогу, то попрошу тебя о помощи, и тогда ты мне поможешь. Да, с этими мыслями я жил. И с мыслями, что ты и впрямь мой якорь, что на дно меня утащил, ушёл. - Я не хотел, - тихо бурчит Юнги, - я тоже любил тебя, всегда любил… - Я знаю, Юнги, я знаю, - на пол рядом ложится, второй рукой его щеку оглаживает, - но мне холодно, очень холодно. - Шепчет, - закрой глаза, поспи. Юнги не спорит, слушается. За окном ночь. Нужно спать. Юнги глаза закрывает, любимое, ставшее призрачным, тело к себе прижимает. Свист, что с кухни доноситься, ушные перепонки разорвать, грозясь, не слышит. Мозг, говорящий «опасно» не слушает, игнорирует, лишь сильнее носом в мокрые волосы зарывается, любимый аромат шампуня, пахнущий молочным шоколадом уловить пытается, чувствует, улыбается. И плевать, что шоколад этот гарью отдаёт, что в руках пустота на самом деле. Юнги обнимает эту пустоту, холода уже не чувствует, «скоро согреемся» говорит, и глаз не открывает, не хочет больше открывать. Голос, который доноситься до него, словно сквозь толщу воды и зовущий его по имени воспринимать не хочет, чувствует тепло и радуется, что бензина хватило и до этой комнаты, что огонь, добираясь до постели, его не обойдёт, своим жаром на веки согреет. - Ты больше не один, тебе больше не будет холодно, - шепчет.

***

Чонгук тихо ступает по земле, что засыпана листьями, в руках два букета белых лилий сжимает. Подходит к двум аккуратным могилкам и, положив на каждую из них по букету, садиться рядом на скамейку и тихо плачет, смотря по очереди в глаза своих друзей, что смотрят на него с фото на могильной плите. - Завтра у меня день рождения, а мне снова некого на него позвать, ведь ты ушёл в воду два года назад, - на могилку Чимина смотрит, - а ты год назад в огонь, даже не дав мне шанса спасти тебя, - на могилку Юнги уже смотрит. - Я понимаю, что ты хотел к нему, но мне очень одиноко без вас, - шепчет, продолжая слёзы ронять. - Осень – это не всегда красиво, а просто любить - мало, - спустя какое – то время молчаливых рыданий выговаривает, - я это понял, спасибо, а потому ваших ошибок не повторю и постараюсь жить счастливо.