Бегущий в лабиринте. Забытое прошлое

Томас набивал на камне имя. Я в это время смотрела на его действия, грудь сдавливали слезы, которые потоком хлынули, когда он закончил. Дождавшись, пока он уйдет, я вскочила, не сдержавшись, схватила молоточек, еще теплый от рук Томаса, и начала долбить по камню. С каждым ударом ярость лишь усиливалась, рыдания стали еще колоссальнее, а потом из моей груди вырвался вопль, сильнее чем истошный, и я упала на землю, не заметив, как бросила молоточек себе на ногу, и схватила лицо руками. Это были истеричные движения, как тогда, в зале почета, когда «повысили» Ньюта. От собственных криков я уже не слышала, как ко мне подбежал Томас, как начал пытаться меня успокоить. Мира, того прежнего мира неведения, но детского, наивного счастья уже не было и никогда не могло быть. Все началось еще у ворот, где мать отдала меня среди толпы других родителей и плачущих от расставания с ними детей в город, который уцелел от катастрофы. На удивление, я была спокойна, хотя и видела за улыбкой мамы слезы. Мое внимание сразу же отвлек мальчик, который стоял, будто без чувств, его чуть не сбивали пробегающие мимо дети. Я взяла его за руку, начала отводить в сторону, но еще пыталась увидеть в толпе взгляд мамы. Несмотря на то что я была еще ребенком, уже тогда я понимала, что вижу ее в последний раз. Только спустя время в своих карих глазах, узком, но не длинном носе и светлых густых волосах я буду угадывать ее черты, которые постепенно забывались. Потом мы оказались в зоне распределения. Будто школьные парты принесли в больницу, светлую, даже белую, но вселяющую ужас. По результатам теста, мы с мальчиком оказались в высшем классе ученых, даже в столь юном возрасте, ведь нам не было и семи лет. Это стало несомненным преимуществом, мы не составляли конкуренцию старшим, а наши ровесники еще не знали даже самого понятия «конкуренция». Более того, нас поселили в одну комнату, в шесть не имеет значения, живешь ты с мальчиком или с девочкой, по представлению главных. Томас будто, в хорошем смысле, считал себя обязанным мне за случай у ворот, потому всегда был рядом, защищал, поддерживал. Мы проводили с ним все свободное время, работали и учились тоже вместе. Когда мы уже были постарше, нас хотели расселить, но, благодаря обстоятельствам, этого не случилось. Тогда я впервые поняла, что не смогу провести без Томаса ни одного дня. Произошло все будто удар метеорита: он всегда летел на землю, хоть и не был видел, но он существовал, а потом просто упал. Нам было уже больше 15-ти, мы работали в отдельной лаборатории, казалось, что важнее миссии, чем у нас, быть не может. Это чувство собственной необходимости для всех и вся ослепляло нас больше любви друг к другу. После появления и распространения инфекции наш город все еще оставался в безопасности, хоть мы и не знали, остались ли еще города. А мы, преданные ему и всему человечеству, уже своими руками строили будущее. В своей лаборатории мы проектировали и следили, как строят «Оазисы»: островки природы вне нашего города, куда, однажды, мы сможем приехать, чтобы насладиться запахами и видами прошлого. Этот проект составлял смысл наших жизней, мы верили, что болезнь будет побеждена, а «Оазисы» помогут вновь вернуть природу на землю после разрушительной войны. В соседней лаборатории другие ученые, в числе которых был Ньют, строили лабиринт вокруг наших Оазисов, на случай, если зараженные еще будут существовать и вдруг появятся в окрестностях. Были и другие лаборатории, но мы не знали, чем занимаются там, это было и неважно. Но метеорит все летел. Он стал виден с земли в тот день, когда нашу работу, впервые за все годы, прервало никем нежданное обстоятельство, ставшее первым потрясением. Мы сидели на рабочих местах, и тут в лабораторию кто-то ворвался. Именно ворвался, мы с Томасом услышали это сразу. Когда мы развернулись посмотреть на вход, меня охватило оцепенение: у двери стоял крупный мужчина, с бородой и засаленными волосами. Он держал двумя трясущимися руками пистолет, направленный на нас. Томас быстро посмотрел на меня и, не производя резких движений, стал вначале рукой, а затем и телом меня прикрывать. Я не могла даже пошевелить пальцем, как тут мужчина почти закричал: «Вы думаете я не знаю, чем вы тут занимаетесь? Вы думаете, что спасаете людей, но кто дал вам право? Думаете, я не убью вас за это?» Из-за шока я не слышала, что отвечал ему Томас, вроде, говорил, что это ошибка, что мужчине надо успокоиться, объяснить, что происходит. Но тот продолжал лишь с новыми силами: «Надеетесь, вас не заберут, если вы здесь? Хотите уберечь себя? Однажды, ночью, придут и за вами, не сомневайтесь!» Его голос становился все раздражительнее, все увереннее, руки уже почти не дрожали. Пик вот-вот наступил бы, я видела в его глазах готовность выстрелить, когда он произнес: «То, что я убью вас здесь, и вы не сможете насладиться лабиринтом, как остальные, будет даже милостью с моей стороны». В слезах, я посмотрела на Томаса и была готова к тому, что смотрю на него в последний раз. Я хотела, чтобы последним, что я увижу, был именно Томас. Раздался выстрел. В испуге, я ждала следующего, но когда его не последовало, судорожно схватила Томаса. Он стоят также твердо и смотрел вперед. Там стоял уже не мужчина, а Дженсон, так же, с пистолетом, но перед ним уже лежало тело. Он сказал лишь: «Ваш рабочий день закончен, идите в номер». Я сразу подбежала к нему, против обыкновения, он холодно на меня посмотрел. На все мои вопросы о том, кто это был и что говорил, Дженсон только ответил: «Это был сумасшедший, просто забудь все, что произошло». Уже вечером, в номере, когда Томас спал, я все еще не могла забыть слов незнакомца. Может, он и был похож на сумасшедшего, но в его глазах не было ничего безумного. Только боль и ужас, вот, что я запомнила в его взгляде. Томас же послушался совета Дженсона: ни разу он не заговорил со мной о произошедшем и выглядел так, будто ничего и не было. Я думаю, он сам хотел забыть все это. Но я не могла, словно поверила в то, что говорил этот мужчина. Прежнее спокойствие, в котором я находилась всегда, улетучилось. Но я не знала, что больше оно не вернется. В один из дней, я все же решила поделиться с Ньютом тем, что с нами произошло, ведь знала, что Томас не стал бы. Ньют слушал мой рассказ весьма напряженно, а в конце посмотрел уж слишком понимающими глазами. «Я сам догадываюсь о чем-то, что здесь происходит», — сказал он после всего услышанного, — «Кстати, Терезу повысили, но без перевода». Все, что сказал Ньют меня в высшей степени поразило. О чем он догадывается? И как могли повысить Терезу? С Терезой мы были давними врагами. Еще с тех пор, как я стала замечать ее заинтересованность Томасом и зависть ко мне. Всегда, когда она видела Томаса, ее лицо меняло выражение, а когда меня — тоже, но на противоположное. Она старалась разговаривать с ним только наедине, много смеялась с его шуток, но как только подходила я, Тереза становилась серьезной и даже надменной. Мои отношения с Авой Пейдж строились лишь на том, что я была нужна в качестве ученого, но в Терезе она видела будто свою дочь, любила и хвалила ее бесконечно. Но все же разве это дает ей право повысить Терезу? Отправить ее в лаборатории тех, кто находится в высшем доступе под охраной? Я не стала ничего выспрашивать у Ньюта, и он, как всегда, меня понял. Идя по коридору, конечно, я наткнулась на Терезу. О, этот победный взгляд, полный презрения, не забыть! Она улыбалась еще даже до того, как заметила меня, а когда все же увидела, ее улыбка стала еще шире. Но ни сказав мне не слова, она прошла мимо. Томас уже знал о повышении Терезы. От нее самой, конечно. Его то я уже спросила, как вышло, что Терезу повысили. Томас ответил: «Она сказала, что сама предложила Пейдж какие-то идеи, и та решила, что они достойны перевода». Все это звучало как чушь, Тереза бы и не подумала сказать правду. Ночью мозг не давал мне покоя даже во сне. К кошмарам о том незнакомце прибавилась еще и встреча с Терезой в коридоре. Я чувствовала, что между всеми этими событиями есть какая-то связь, но не могла понять, какая. Томас думал, что я тоже попробую забыть о мужчине с пистолетом, но кошмары становились мрачнее с каждой ночью, вскоре я начала просыпаться с криками и в бреду, чего раньше никогда не происходило. Тогда Томас подбегал ко мне и долго успокаивал. Я понимала, что сам он, естественно, много думал об этом, но не говорил со мной, чтобы не пугать и не напоминать о страшном случае. Одной ночью, где-то спустя месяц после случившегося, я вновь проснулась в холодном поту, но без криков и бреда. Мне приснилось, что все, что говорил незнакомец, сбылось: Томаса забрали и я не смогла выяснить, куда и зачем. Машинально посмотрела на кровать Томаса, которая стояла у стены напротив, просто, чтобы лишний раз сказать себе: «Это всего лишь сон, Томас рядом». Но Томаса не было на кровати. Паника уже подступала. Я вскочила с кровати и направилась к кухне. Его не было ни в гостиной, ни на кухне, ни в туалете. Уже не в силах сдерживать эмоции, я подбежала к входной двери. Это был первый раз, когда после отбоя я попыталась выйти в коридор, ведь это было запрещено, да и необходимости не было. Но дверь была заперта. Я начала стучать изо всех сил, кричать, что есть мочи. Когда всю энергию я выплеснула, меня хватило только на то, чтобы дойти до кресла и в слезах и дрожью по всему телу замертво свалиться в него. Спустя какое-то время я проснулась от посторонних звуков. Посмотрев за спинку кресла, я увидела Томаса, который вылезал из окна, находившегося на кухне. Резко поднявшись, я побежала к нему, с криками: «Куда ты ходил? Где ты был?» Он начал оправдываться, что не хотел меня напугать и что часто в это время, когда я сплю, уходил гулять по крыше. В истерике я начала его бить по груди: «Я думала, что тебя забрали, что больше не увижу тебя!» Томас попытался остановить меня, и тут, прошептав неожиданно даже для себя «я тебя люблю», я обхватила его лицо руками и с капающими на пол слезами начала целовать его губы. Томас ответил на поцелуй, но он продолжался недолго, потому что от усталости и постоянной бессонницы моя голова закружилась и я начала падать, частично теряя сознание. Томас подхватил меня на руки и отнес в кровать. Я до сих пор помню, как он сказал мне, когда я уже лежала: «Я всегда буду рядом, что бы ни случилось». Если бы беда приходила одна… На следующий день, еще до работы, пока Томас спал, я решила, что мне нужно, почти жизненно необходимо увидеть Ньюта. То обстоятельство, что он уже ждал меня у двери, даже не удивило. Я хотела начать разговор о Томасе и запертых дверях, но, когда мы ушли туда, где никто не мог нас услышать, первым начал говорить Ньют: «Я выяснил, что сегодня охрана в лабораториях будет меняться. Они еще ни разу не видели Терезу, ты можешь представиться ей и провести меня с собой. Я уверен, там мы найдем ответы». Спрашивать Ньюта, откуда он знает про охрану, было глупо, ведь это человек, который самостоятельно спроектировал не один лабиринт. Его ум и способности позволяют проникнуть в любые области, кроме самых защищенных. Не согласиться пойти на это тоже было глупо. До всех этих событий переживаний и стресса в моей жизни было достаточно, но никогда они не подкашивали мое состояние так, как сейчас. Возможность понять, что происходит, давала надежду избавиться от всех мыслей и ночных кошмаров. Мы сразу же пошли к пропускному пункту в лаборатории, как и сказал Ньют, никто не стал сомневаться в том, что я Тереза. Когда спросили имя у Ньюта, он очень естественно рассмеялся и сказал: «Как вы можете меня не знать!» Попытка поставить в неловкое положение охранников увенчалась успехом, и мы прошли на столь запретную территорию. Коридор, по которому мы шли, ничем не отличался от нашего. Кабинеты было уже видно, как мы успели понять, было три сектора с лабораториями. Проходя мимо первого, мы увидели лишь множество ученых, сидящих за столами с микроскопами. Как мы могли догадываться, именно они работали над вакциной. Мы прошли дальше, стеклянные стены лабораторий позволяли разглядеть все до мельчайших деталей. Следующий сектор, когда я только увидела его, вызвал у меня удивление и непонимание. Кабинет был в точности, как наши, только на экранах были не те Оазисы, с которыми я привыкла работать, а какие-то более заполненные, с шалашами, подобиями плантаций и… людьми. Когда я увидела людей, необъяснимый ужас приступил к сердцу. Объяснить это можно было тем, что наш проект все-таки начали реализовывать, людей переселяли в Оазисы, где они приобщались к природе, все то, о чем мы мечтали и чем занимались могло уже быть реальностью. Но что-то внутри подсказывало, что это далеко не так. Взгляд стал цеплять каждый угол экрана, и тут я заметила лабиринт вокруг Оазиса. Никогда до этого я не видела, как совмещается Оазис и лабиринт. В одной из веток лабиринта я тоже заметила людей. Но они не были, точно не были зараженными, в опасение которых строился лабиринт. Их было несколько, они бежали организованной группой, никто из зараженных не был способен на это. Это точно были обычные люди. По мере того, как один план на экране сменял другой, я стала вглядываться во всех людей, которых видела. Я оцепенела. Среди них почти все были молодые, подростки, дети. А потом, в лабиринте, во главе колонны людей, я увидела Минхо. Старого друга, который до своего повышения работал с Ньютом. Как радовались мы тогда в зале почета, когда назвали его имя, как гордились им, и какие же эмоции мы испытывали сейчас… Я повернулась на Ньюта и хотела что-то сказать, но стоило только открыть рот, как накатывающиеся слезы не дали мне выдавить из себя ни слова. Ньют смотрел на экран взглядом, полным злобы и ненависти, потом резко отвернулся и быстро направился к третьему сектору. Я шла за ним, еле держа себя в руках, хотелось просто развидеть все, что только что попало на глаза. Было видно, что Ньют уже понял, но в моей голове все это не укладывалось. В отличие от двух предыдущих секторов, стены третьего не были стеклянными. Не думая ни минуты, Ньют схватил ручку двери и распахнул ее. Казалось, что увидеть что-то хуже того, что мы уже увидели, нельзя. Но ведь всегда может быть хуже. За дверью сидели ученые, а перед ними, в отдельных стеклянных кубах, находились люди. Подростки. Их руки и ноги были зафиксированы таким образом, чтобы они стояли без малейшего шанса вырваться. Они дергались, их лица пронизывала боль, они кричали, но из-за стен крики не доносились. Ученые повернулись, увидели нас — они были в смятении. Я закрыла рот руками, чтобы невольно не издать ни звука, Ньют начал пятиться назад. Мы снова оказались в коридоре, он посмотрел на мое полное непонимание происходящего с выражением, которое предвещало опасность. Непроизвольно я посмотрела в начало коридора и увидела, что к нам уже приближалась Тереза. Она была удивлена, даже напугана тем, что видела нас. За ней было несколько охранников, среди которых был Дженсон. Ньют не сдвинулся с места, в то время как я подлетела к Терезе и набросилась на нее, прижав к стене. «Ты знала обо всем этом, ты знала!» — кричала я в исступлении, все больше и больше вдавливая ошарашенную Терезу в стену. Со мной всегда был скальпель, еще с детства, я чувствовала себя в безопасности с ним. Я вытащила его из кармана и в том состоянии аффекта, в котором я пребывала, не знаю, что сделала бы с Терезой, если бы удар не оглушил меня и не заставил упасть без сознания. Я очнулась в кабинете Пейдж. Она сидела за столом, рядом с ней стоял Дженсон. Пока я приходила в себя, очнулся и Ньют. Когда мы оба были в состоянии воспринимать звуки и понимать, что происходит вокруг, Пейдж начала говорить. «Вы всегда были умными детьми, мы пытались скрывать от вас, но понимали, что ваше любопытство однажды возьмёт верх. Что ж, Ньют, как я вижу, все понял, в отличие от тебя, Стейси. Поскольку скрывать уже бессмысленно, я постараюсь обьяснить. Видите ли, новые поколения заражаются вирусом значительно реже, нежели взрослые. Вы знаете, мы берём у вас кровь с тех пор, как вы попали в ПОРОК. Мы пристально изучаем ваш иммунитет, на протяжении многих лет следили за тем, чем ваша кровь отличается от крови взрослых людей. Уже тогда, когда вы попали в ПОРОК, мы выясняли, что иммунитет и свойства крови меняются, когда дети подвержены воздействию стресса. Конечно, у кого-то иммунитет слабее от рождения, у кого-то — сильнее. На сильном сконцентрировано основное наше внимание. Его нужно лишь заставить проявить необходимую активность, чтобы в достаточной мере раскрыть его свойства. Лабиринт был создан именно за этим. Только в условиях выживания, постоянной опасности организм активизирует нужные нам возможности. Ежемесячно мы отбираем новых детей, чей иммунитет даёт надежду на активизацию в условиях лабиринта. Это происходит на повышениях, где мы отбираем детей для этого. После прохождения лабиринта, дети возвращаются в лабораторию, но уже в качестве подопытных. Все это однажды приведёт нас к созданию вакцины, которую мы разрабатываем, изучая выживших». Пока Пейдж говорила, все оставались неподвижны. После ее слов, я нарушила молчание: «Как вы можете делать это с детьми? Вы пытаете их в лабиринте, вы пытаете их в лаборатории, они же люди, живые, настоящие люди?!», — вырвалось у меня. «Ни одно лекарство не смогло остановить болезнь, а у этих детей есть хоть какой-то иммунитет. Ради спасения человечества приходится чем-то жертвовать», — спокойно и цинично ответил Дженсон. «Жертвовать людьми? А если бы это были ваши дети?», — не унималась я. «Когда мы получим вакцину, вы сами скажете спасибо», — продолжал настаивать Дженсон. «А что насчет теста на зараженность, который мы проходим каждый месяц? Это тоже повышение?» — спросил Ньют. Его голова пыла опущена, он смотрел в пол и поднял голову только когда задал вопрос. «К сожалению, тест реален. Все ещё рождаются те, кто слишком слаб перед вирусом и может заразиться даже в этих стенах», — пояснила Пейдж. «Давайте перейдем от ваших вопросом к проблеме», — продолжила она, — «Мы не можем оставить вас работать среди тех, кто ничего не знает. Поэтому есть всего два варианта. Первый: вы будете переведены в охраняемую лабораторию. Там вам выделят лабораторию сектора слежения, вам хорошо знаком лабиринт и его содержимое. Стейси будет отселена от Томаса и, учитывая их близкие отношения, которые ставят под угрозу секретность проекта, придется прекратить это общение...» Пейдж не успела договорить, я перебила ее: «Никогда, я не смогу бросить Томаса, я не смогу остаться без него!» Худший кошмар, хуже всех тех, что снились мне ночью, становился реальностью. «Тогда есть второй вариант, — вступил Дженсон, — Мы отправим вас и всех, кому вы расскажите о том, что узнали, в лабиринт. Предварительно вам сотрут память, поэтому, даже если вы вернетесь, ничего изменить вы не сможете. Думаю, ваш выбор очевиден. Стейси, пока Томас на работе, иди собирай вещи. Как обьяснить ему запрет общаться с ним, решай сама». «Я согласна, — после некоторой паузы сказала я, — Но только при условии, что Томас ни под каким предлогом не попадет в лабиринт. Я должна быть спокойна за него, иначе я не смогу нормально заниматься тем, на что вы нас обрекаете». «Ты не в том положении, чтобы выдвигать условия. Но мы согласны на эту «просьбу», так?» — сказал Дженсон, увидев одобрение со стороны Пейдж, хоть и видно было, что соглашаться ей не хотелось. И я ушла, пока Ньют остался там. «Что касается тебя, Ньют, твоя задача контролировать Стейси в ее импульсивных и необдуманных поступках, которые последнее время происходят все чаще. То, что вы сделали сегодня, стало бы причиной без раздумий отправить вас прямиком в лабиринт. Но кровь Стейси настолько уникальна, что мы пока не готовы рисковать ее жизнью. В твоем же случае, все гораздо проще: у тебя слабый иммунитет. Лабиринт для тебя почти то же самое, что смертный приговор. Твой организм не сможет сопротивляться, если ты войдешь в контакт с вирусом, который в лабиринте повсеместно. Знай это и не делай глупостей, ровно так же, как и оберегай от них Стейси», — заключила Пейдж, и Ньют, ничего не сказав, покинул кабинет. Я не знала, о чем говорили Ньют и Пейдж. Меня пробирала дрожь от всего случившегося, в ознобе я шла к номеру. Сбор вещей происходил как в бреду, я просто комкала вещи и бросала их в сумки, прострация, в которой я находилась, заставляла меня бессмысленно брать предметы и ставить их на место. В дверь постучали: это был Ньют. Его состояние отличалось от моего лишь тем, что визуально он выглядел всего лишь унылым. Внутри, я уверена, он чувствовал себя также. «Есть хоть один шанс, что я смогу рассказать все Томасу? Что не придется идти на все это?», — без доли надежды спросила я. «Камеры везде. Прослушка везде. Конечно, нам всегда говорили, что в номерах их нет, но я уверен, что они повсюду. Сейчас за нами будут следить день и ночь, любое слово ставит нас всех в опасность», — ответил Ньют. Я знала, что так он и скажет, потом просто села на кровать и заплакала. Нет, я не закрывала лицо руками, не издавала звуков, слезы бесшумно текли из глаз. Ньют вышел, он знал, что я не люблю, когда мою слабость видят другие. К тому же, как мог он меня утешить? Мы стали пленниками, вернее, всегда ими были без нашего ведома. Больше всего я боялась возвращения Томаса. Мысли путались в голове, я так и не смогла заранее продумать, что скажу ему. Рано или поздно он бы пришел, и он пришел. «Где ты была?», — спросил он с долей, большой долей тревоги. Когда он увидел, что комната почти опустела, так как большинство вещей были моими, он заволновался еще больше. «Что происходит?», — продолжал спрашивать Томас. Мне нельзя было показать ни одной мышцей, ни сказать ни одним словом, что на самом деле происходит. «Я перевожусь. И нам не надо видеться. Так будет лучше. Для всех». Мой голос звучал сдержанно и уверенно, Томас наверняка понял, что в этих словах нет ни капли меня, но удивление не отпускало его, непонимание перекрыло все. «Почему не надо? Почему лучше? Что вообще ты такое говоришь?», — сразу выпалил Томас в ответ. «Ты знаешь, как сильно в последнее время я переживаю за все вокруг, особенно за тебя. Мне надо сосредоточиться на работе, рядом с тобой я не могу этого сделать. Прости». Ответ был сухой, абсолютно безэмоциональный, но в нем не было ни капли наигранности и лжи, поэтому он звучал убедительно. «Я не понимаю», — начал было говорить что-то Томас, но я лишь повторила «прости» и взяла сумки. Он был настольно поражен, что не мог сдвинуться с места и просто молча смотрел за моими действиями. Я не оборачиваясь вышла за дверь. Там меня уже ждала охрана и Дженсон, которые сопроводили меня в новый номер. Всю ночь я не спала. Утром, когда я собралась на работу, в коридоре стоял Томас. Он не мог знать, в какой номер меня поселили, поэтому, видимо, ходил по всем коридорам, в надежде встретить меня. Он услышал, как открылась дверь и заметил мое появление. Я не хотела с ним разговаривать, смотреть на него: это было тяжело. Но он подошел, деваться было некуда. «Может ты все таки объяснишь, что все это значит?», — спросил Томас, но уже не с тем тоном, что вчера. Сейчас он не был спокоен, но пытался держаться. «Я все уже сказала, мне пора идти», — единственное, что я смогла произнести. «Ты не можешь просто уйти», — уже почти уговаривал меня Томас, но мне ничего не оставалось, как просто уйти. Смыла догонять меня не было, и Томас это знал. На работу я пришла без сил, Ньют уже сидел за рабочим местом. Мы не здоровались, только посмотрели друг на друга, убедившись, что все в порядке. Относительно, конечно. Еще никогда работа не была для меня пыткой, но теперь другим словом назвать ее было нельзя. Мы имели отношение к тем страданиям, которые испытывали находящиеся в лабиринте, следили за ними, узнавали все больше знакомых лиц. Если бы наша работа в этой лаборатории была действительно важна, нас бы давно выгнали, потому что толка от нас почти не было. Но она была наказанием, тюрьмой, в которой мы должны были просто отбывать срок. Я не ходила в столовую в этот день, ведь знала, что обязательно встречу там Томаса. Ньют все же пошел. Когда он вернулся, мы впервые за день поговорили. «Я сказал Томасу, что теперь мы работаем вместе. На вопросы о тебе я ответил, что ничего не знаю», — сказал он. «Спасибо», — ответила я человеку, который остался единственным из всех, с кем я могу быть искренна. «Завтра меняют расписание в столовой, больше мы не пересечемся с лабораториями вне охраняемой зоны», — сообщил Ньют. Эта новость, с одной стороны, успокаивала, но тот факт, что возможностей видеть Томаса становится все меньше, сильно давил. Когда рабочий день закончился и мы уже выходили из лаборатории, я подошла и обняла Ньюта. Только мы могли поддерживать друг друга в этой ситуации и прекрасно это понимали. Прошло несколько дней, которые однообразно сменяли один другой: мы просыпались, шли на работу, обедали, и возвращались в номер. Я как-то не обращала на внимания на то, что ни разу за все это время не встретила Терезу, но спустя неделю, после работы, столкнулась с ней в коридоре жилого сектора. Конечно, она улыбалась при виде меня. «С Томасом действительно приятно работать», — сказала она и быстро ушла. Услышав о том, что Терезу перевели обратно, специально к Томасу, выбила меня окончательно. И так за неделю я похудела, от недоедания и стресса, синяки под глазами становились все больше, а желание просыпаться по утрам — все меньше. Из хорошего, что оставалось в моей жизни, был только Ньют. Мы разговаривали с ним на какие-то общие, абстрактные темы. На следующий день я рассказала ему про Терезу. По его реакции было понятно, что он уже знал, ему же не было запрещено общаться с Томасом, хотя почему оставалось для меня загадкой. Конечно, я не могла обидеться на него за то, что он не сказал раньше, ведь он сделал это для меня же. Тем временем у нас продолжали брать образцы крови практически ежедневно. Ньют знал, что его кровь берут просто так, там не могло быть никаких изменений. В моей же крови изменения наблюдались: в лучшую сторону для ПОРОКа и в худшую — для меня. Последние события стали настолько тяжелыми для моего состояния, что антитела начали проявлять активность еще более явно. Чем больше я страдала, тем выгоднее это было для ПОРОКа. Ньют понимал это, но не мог ничего сделать. Я, конечно, об уникальности своей крови не подозревала. Но Ньют стал намекать мне на это. Постоянно заводил разговор о лабораториях, которые работают с кровью, о том, что чья-то кровь может оказаться особенно устойчивой к вирусу. Окончательно понимание того, для чего он это говорил, пришло ко мне после того, как однажды он сказал: «Тебе не кажется, что то, что с нами происходит, ничем не отличается от лабиринта?». Он сказал это настолько внушительно, с таким посылом, что я поняла: это был не вопрос. Цель Ньюта донести до меня эту мысль была в том, что он предупреждал меня: дальше будет только мучительнее, ПОРОК будет идти на все, чтобы выжать из нас максимум. Очередным ударом стала встреча с Томасом. К тому моменту мы не виделись больше месяца, сначала он много раз пытался вновь поговорить со мной, но это ничем не заканчивалось. В этот раз он проявил особую настойчивость. Когда я утром вышла в коридор, он уже ждал меня. Я начала уходить, но он догнал, схватил мою руку и повернул меня к себе. В его глазах я видела обиду и боль. «Ты правда так поступила?», — спросил он, в голосе его слышалось, что он горит изнутри. «Как?», — спросила я, не понимая, о чем он говорит. «Ты настолько завидовала Терезе с ее переводом, что сама поменялась с ней местами? Ты согласилась променять наше общение на перевод?», — повышая голос спрашивал Томас. О, как изящно придумано, как объясняло это все вопросы о прекращении нашего общения и моем переводе! Сама мысль о том, что он мог поверить в это, меня убивала, но как еще он мог ответить на все вопросы? Я была прижата к стене, как тогда прижала Терезу. Она отплатила мне сполна, я не могла никак возразить на это заявление, не говоря правды. «Верь, во что хочешь», — сказала я, из последних сил сдерживая слезы. Томас пристально, не отрываясь, смотрел мне в глаза, но ничего не мог прочитать в них. Скрывать боль, в отличие от него, я уже научилась. «Хорошо», — ответил он, отпустил мою руку и ушел. Когда я дошла до лаборатории, то просто свалилась на стул и зарыдала, как, может быть, не рыдала никогда. Ньют зашел и, увидев меня, бросился успокаивать, потому что не знал, что произошло, а я не могла прийти в себя и сказать хоть слово. Не знаю, что успел он передумать за то время, пока билась в истерике, но когда я наконец смогла шепотом объяснить ему, что случилось, он был готов уже ко всему. Ньют, как мне казалось, не мог понять моих чувств и моей реакции, потому что не любил так сильно сам, но он всегда внимательно и с пониманием слушал, не переставая поддерживать. Видимость того, что он понимает, давала мне крохотное успокоение. Апатия и гнев сменяли друг друга каждый день. Я могла расплакаться прямо перед экранами, где приходилось следить за лабиринтом и его пленниками, а могла не двигаться часами и смотреть в одну точку. С Томасом мы виделись лишь несколько раз в коридорах, наше расписание в столовой все так же не совпадало. Он все время был в компании постоянно улыбающейся Терезы, казалось, она не могла нарадоваться, что находится рядом с ним. А еще больше тому, что Томас все же поверил в их историю. Его я ни разу не видела улыбающимся, в то время как его улыбка было единственным, что я мечтала увидеть. Ньют с того дня ходил задумчивый, словно разрабатывал какой-то план. Но один раз он пришел вдохновленный, взбудораженный. Я сразу заметила это, и тогда он сказал: «Когда я был маленьким, мама пела мне песни, тогда я даже не понимал, о чем они, но как-будто просто чувствовал». Мне было непонятно, к чему он ведет. «Давай будем петь друг другу, я тебе, ты мне, а я…», — тут он многозначительно замолчал, и я поняла. В душе снова родилась надежда: Ньют придумал способ, которым я смогу передать Томасу хоть слово. Я заулыбалась, кивнула и весь вечер после работы только и делала, что писала слова для песни. Как трудно было останавливать себя, подыскивать метафоры и нужные слова. Уже под утро, я смогла закончить. Весь следующий день я ненавязчиво пела сочиненную песню. Мои глаза преобразились, я будто получила второе дыхание и вновь ожила. Томас должен был понять значение песни, хотя бы почувствовать. «Верить больно, знать правду больней, ведьмы охотятся на людей. Вокруг нет правды, милый, поверь, жаль — это знает лишь пойманый зверь», — Ньют прекрасно понимал значение этих строк. Поэтому когда он встретился с Томасом, он решил не ждать. «Есть песня, нам со Стейси очень нравится, глубокая, послушай», — сказал Ньют и целиком пропел ее. Томас по-настоящему удивился, это было очень не похоже на Ньюта. Раньше, еще до перевода, они просто встречались и обменивались забавными историями, вместе смеялись и веселились. Потом и Томасу, и Ньюту стало не до этого, поэтому их разговоры были сухими и даже формальными. Уж тем более никогда не упоминали они Стейси. А тут перед Томасом стоит серьезный ученый, который поет песню. К сожалению, у Ньюта была лишь одна попытка, одна возможность спеть ее, ведь иначе это вызвало бы подозрения. Кроме того, нужно было, чтобы Томас догадался о значении песни, но ни в коем случае не сказал об этом вслух. Поэтому, чтобы не рисковать, как только Ньют закончил, он, не дожидаясь ответа Томаса, молча ушел, оставив друга в полном непонимании. Нужно было остановится на этом. Но мне не хватило этого чувства, я понимала, что мы ходим по грани, но день ото дня я продолжала придумывать стихи для песен, это давало сил. Возможно, все бы получилось, если бы показатели крови не начали падать. Пейдж, увидев это, что-то заподозрила и приняла решение лично проследить за нами несколько дней. В отличие от приставленных к камерам и жучкам охранников, цель которых была следить только за тем, чтобы мы не контактировали с Томасом, а при контакте не говорили на запретные темы, Пейдж быстро поняла, в чем состоит проблема и почему стресс начал отпускать меня. Хуже всего было то, что именно в этот раз Томас впервые спросил: «Что Стейси хочет мне этим сказать?» Ответные меры были приняты незамедлительно. Вечером в свой кабинет меня вызвал Дженсон. Особенность этого помещения была в том, что оно находилось над главным холлом, он мог спокойно наблюдать за людьми сверху сквозь стеклянные стены, но его не видел никто. Когда я пришла, уже было понятно, что добром это не кончится. «Подойди», — сказал Дженсон. Он стоял спиной к двери и смотрел на холл. «Как людно это место днем, и как пусто здесь вечером в это время, прекрасное место, чтобы назначить тайную встречу», — продолжил он. Место действительно подходило для этого, ведь никто не знал, что это объект прямого контроля Дженсона. «А ведь знаешь, скоро сюда придет Томас», — закончил Дженсон и посмотрел на меня. «Что? Зачем?», — недоумевая спросила я, дрожь и плохое предчувствие охватило меня полностью. «Смотри, это ведь ты позвала его, чтобы что-то сказать», — с улыбкой произнес он. Я с ужасом поняла, что Дженсон знает о попытке «поговорить» с Томасом, посмотрела вниз и увидела, как открывается дверь в холл. Оглядываясь, не видит ли никто, Томас зашел. Я не хотела смотреть, что произойдет, руки невольно начали закрывать рот. И тут, к Томасу приблизились два охранника. То, что они говорили, отчетливо передалось в кабинет через прослушку: «Вы вошли на запретную территорию, с какой целью вы здесь?», — сказал один из охранников. «С каких пор эта территория запретная?» — удивленно спросил Томас. «Вы задаете слишком много вопросов», — сказал второй охранник, и в это время первый ударил Томаса в живот. Я не могла поверить в то, что происходит. За этим ударом последовал еще один, Томас упал не пол, но его продолжали бить. «Хватит, прекратите, прошу!» — кричала я без остановки и с мольбой и слезами смотрела то вниз, то на Дженсона. «Только ты виновата в этом, Стейси, ты и твои придумки», — ехидно ответил Дженсон. Я была не способна думать, что делать, поэтому медленно вышла из кабинета и потом побежала в холл, что есть мочи. Когда я забежала, Томаса еще били, он был уже почти без сознания. Я не слышала, как за мной бежали другие охранники, как Дженсон кричал им: «К девчонке не притрагиваться, это приказ!» — я просто подбежала к охранникам, оттолкнула одного из них и закрыла своим телом Томаса. Глаза у него еще были открыты, но не знаю, слышал ли он, как на ухо ему я говорила: «Прости меня, прости, все будет хорошо». Томас лежал в больнице без сознания. Проявив некую милость после наказания, видимо в награду за то, что показатели снова начали радовать Пейдж и Дженсона, мне разрешили быть с Томасом, пока он не придет в себя. А может, они надеялись, что меня будет грызть чувство вины и переживания будут усиливаться при виде него. Действительно, состояние Томаса было тяжелым, но стабильным. Врачи не отвечали ни на один мой вопрос, поэтому я просто молча сидела рядом с койкой, держа его за руку. Иногда на постель капали слезы. Уже под утро пришел Ньют, ему передали на пропускном пункте, что он должен сначала прийти в больницу. Думаю, чтобы дать понять и ему, что такой номер больше не пройдет. Ньют зашел и уставился на лицо Томаса: даже оно не осталось без повреждений. Я не выдержала и начала плакать еще сильнее. Ньют подошел и обнял меня, а потом сел рядом. Я рассказала, что случилось, не переставая реветь. Он пробыл в палате недолго, охранники сказали, что один из нас должен вернуться на рабочее место, и он ушел. «Ты ни в чем не виновата, — сказал он перед уходом, — Помни это всегда, виноваты лишь те, кто на стороне ПОРОКа, помни». Умом я понимала это, но чувства были сильнее, и среди них было чувство вины. Я приходила к Томасу каждый день на протяжении трех дней. На третий день, когда я почти засыпала, в палату вошла Тереза. По ее лицу я поняла, что она не знала до этого, где был Томас и что с ним произошло. Она сначала с испугом посмотрела на Томаса, а потом резко кинула на меня холодный и гневный взгляд. «Что ты натворила, столько еще страданий он должен переносить из-за тебя?» — в ярости закричала она. Я никогда не видела Терезу такой, я понимала, что она действительно любит Томаса, но ее любовь была далеко не самым главным приоритетом в жизни. «Из-за меня? Если бы ты не скрывала от всех, что такое ПОРОК на самом деле, ничего из этого не было бы, и тебя бы тут тоже не было», — сдерживаясь выпалила я. «Тобой помыкают как хотят, вот сейчас ты здесь, а завтра — нет», — язвительно ответила Тереза. «Можно подумать, что тобой не помыкают. Ты даже им не нужна. Томасу не нужна. Ты нужна, только чтобы меня бесить», — еще более спокойно ответила я. Было видно, что Тереза понимала, но просто закрывала на это глаза. «Может, так и есть, только меня никто не пытает, в отличие от тебя, а когда Томас очнется, угадай, кто из нас тут будет», — договорила Тереза и стремительно вышла из палаты. Я тоже прекрасно это понимала. Но Томас пришел в себя раньше, чем полагали врачи. Я спала, сидя рядом с ним, когда почувствовала, что чья-то рука коснулась моего колена. Я открыла глаза и сразу увидела, что это был Томас. От радости, я заплакала, но тут же поняла, что надо уходить, чтобы не было никаких последствий от этой встречи. Уходить было тяжело, но Томасу стало лучше, поэтому я могла быть хоть немного спокойна. Как мы и думали, весь оставшийся период восстановления с ним провела Тереза. Меня радовало лишь то, что он все же увидел меня, он знал, что я была рядом. Конечно, не могу предположить, что придумали в этот раз как историю, но что-то говорило внутри, что Томас не будет верить. Может, он и поверил в перевод, но что я хоть как-то причастна к его избиению он бы точно не поверил, тем более, увидев меня около себя. Но эта радость, которую я испытывала, была ничем, в сравнении с теми мучениями, которые окружали меня каждый миг. Работа, тесты крови и зараженности, ежемесячные повышения, после которых лица «счастливчиков» мы видели на экранах, переживания за Томаса — все это давило постоянно. И пропала та надежда, которую давали песни. Больше мы ни разу не пели с Ньютом, даже известные всем строчки. Тереза была с Томасом все время его восстановления, пока мы с Ньютом продолжали работу в лаборатории. Все чаще Ньют стал ходить в лабораторию крови следить за работой тех ученых, благо, ему никто не запрещал. Он рассказывал мне о том, что видел, делился соображениями. Не знал он только, кто именно работает с моей кровью, но спустя время все-таки смог выяснить. «Сейчас твоя кровь больше чем на 60% устойчива к вирусу, таких показателей нет ни у кого», — сообщил мне Ньют. «Почему тогда всю мою кровь не заберут на исследования, почему не начнут вливать ее другим?», — спросила я. «Полагаю, они думают, что твоя кровь не достигла предела. К тому же, действительно можно попробовать вылечить кого-то переливанием, но тогда всей твоей крови не хватит даже на руководство ПОРОКа, поэтому они пытаются изучить ее и на ее основе создать лекарство», — пояснил Ньют. «А я могу сама, допустим, вылечить зараженного?», — я продолжала рассуждать. «Не знаю, какое количество твоей крови и кому подойдет, но если ее свойства улучшаться до максимума, то, в целом, может хватить и нескольких капель, если организм сам имеет хоть какие-то антитела», — сказал Ньют. «Есть способ испортить мою кровь? Чтобы они прекратили пытать меня и всех моих близких?», — после некоторых раздумий спросила я. «Ее не способно испортить ничто, разве только вскрыть вены в ванной», — пошутил он. Томас уже окончательно поправился. Я все так же не могла с ним разговаривать и избегала любых встреч. Он, в свою очередь, ни разу не подошел ко мне. Возможно, он не хотел меня видеть именно потому, что я не была с ним во время восстановления. Я видела его только с Терезой, которую он ни разу не оставил. Думаю, она действительно его поддержала. Но в Терезе я никогда не видела настоящей соперницы, до этого дня. Вечером, я шла по коридору. Усталость и мое состояние в целом были на пределе. Когда я повернула, в другом коридоре стояли Томас и Тереза. Он стоял ко мне спиной, Тереза же увидела меня, но быстро отвела взгляд на Томаса и поцеловала его. На секунду я остановилась обездвиженная, потом развернулась и начала быстро уходить. Целый рой мыслей вертелся в голове, но самое страшное происходило в душе, где только что умер последний луч света в моем темном существовании. Если бы я только знала, что сразу после этого Томас оттолкнул Терезу, сказав: «Прости, я еще не готов». Хоть она и ответила с улыбкой: «Я готова ждать, сколько потребуется», — с одной стороны, она была рада такой победе у меня на глазах, но с другой — Томас все еще был далек от нее. По мере того, как я шла, у меня вновь случилась истерика. Можно подумать, что я была какой-то конченной истеричкой, но только те, кто знал меня до всех этих событий, меня прошлую, не узнали бы меня настоящую. Раньше я почти не умела кричать, плакать и даже проявлять ярких эмоций. Сейчас же из сильной и эмоционально стабильной личности я превратилась в свою противоположность. Ньют заходил в свой номер, когда увидел меня. Он подхватил меня за руку и довел до своей кровати. Там я только рыдала и повторяла: «Я больше так не могу, Ньют, не могу». Я рассказала ему все, захлебываясь слезами. Потом я немного успокоилась, встала и, посмотрев на него грустными и одновременно пустыми глазами, сказала: «Пойду отдохну, спокойной ночи. Прости, что тебе каждый раз приходится все это видеть». Ньют только обнял меня, ничего не подозревая. Я твердо знала, что сделаю в номере. Пытаясь вести себя спокойно на камеры, которые были на каждом углу, я пошла в ванну и начала ее наполнять. Оставшись только в нижнем белье, я села в воду. Слез уже не было, осталась только решимость. В руках я держала свой скальпель. Вновь Тереза нанесла мне удар, но бороться с ней было бессмысленно. Все, что было под моим контролем в этот момент, это мое тело, которое и так по большей части было подвластно ПОРОКу. Но настало время избавить их от этой привилегии. Я вытянула правую руку и вставила в нее лезвие, которое медленно вела все выше, наблюдая, как кровь начинала окрашивать воду. В глазах начинало темнеть. Но несмотря на это, я взяла лезвие в окровавленную руку и продолжила те же действия с левой. Теряя сознание, я понимала, что нужно покончить с этим быстрее, и решила с последними силами перерезать артерию на горле. Когда я только начала подносить лезвие, в комнату ворвались охранники. Сил кричать не было, но сознание я еще не потеряла. Меня достали из ванной, за дверью номера уже ждали врачи с носилками. Отрывками я помню путь до больницы, но уже внутри я запомнила все ясно. Меня положили на койку и собирались вводить то ли анестезию, то ли снотворное, когда вошла Пейдж. Она остановила это, врачи удивленно смотрели на нее, но времени оставалось все меньше. Все еще оставаясь в сознании, я чувствовала каждое прикосновение к моим рукам, каждый шов по живим ранам. Лицо само корчилось от боли, крики вырывались наружу, но в конечном итоге я потеряла сознание. Не знаю, когда я очнулась. Не знаю, ставили ли мне хотя бы капельницу. Физически, я чувствовала себя ужасно, но внутри — ничего. Хоть они и не допустили моей смерти, никто не смог бы остановить меня умереть внутри. Ко мне вошла Пейдж. Она была явно растеряна, вряд ли она думала, что я пойду на такое. Вряд ли она даже хотела допустить такое, на самом деле, в ней скрывалась мудрая и отнюдь не черствая личность, но работа, в которую она верила всей душой, вынуждала ее быть серьезной и безучастной. «Что ж, — начала она, — Когда мы взяли образцы твоей крови в первый день, результаты были ошеломительными. Сейчас вернулись в норму и продолжают ухудшаться. Думаю, ситуация вернется в свое русло, когда ты снова попадешь в привычную среду. Но этого не случится до тех пор, пока ты не пройдешь реабилитацию в психиатрическом отделении и нас не убедят, что твои наклонности остались в прошлом. Мы установили тебе браслет, на который могут поступать срочные сообщения от нас. Также в него встроен датчик определения степени антител, чтобы ты тоже могла контролировать свое состояние. А сейчас дождемся, пока ты наберешься сил, чтобы хотя бы встать». Истощение было колоссальным, было трудно даже смотреть на себя в зеркало. По лицам Пейдж и Дженсона я понимала, что результаты с каждым днем становятся лишь хуже. Раньше положенного, что я сама чувствовала, меня перевели в психиатрию. Выглядела я спокойно, отвечала на любые вопросы адекватно, но апатию и отстранение не заметить было нельзя. Теперь моим главным оружием стало бесчувствие. Опасно было давить на меня как раньше, да и в целом трудно было вызвать хоть какие-то эмоции. Но Пейдж все еще надеялась, что это изменится, когда я вернусь к работе в окружении знакомых лиц. Не знаю, сколько недель прошло, но шрамы уже не выглядели так пугающе, хотя повязки все еще требовались. Мне выдали темную одежду с длинными рукавами, которую необходимо было носить под халатом всегда. В психиатрии мне разрешили отрезать волосы под каре, потому что это было единственным моим желанием. Я не хотела вспоминать, как на мокрые волосы попадали капли крови, потому что это могло вызвать какой-то отклик в душе. Ножницы в руки мне не давали, точно так же, как ножи, вилки и любые предметы, способные нанести увечья. Никаких указаний по поводу того, что мне можно говорить Ньюту, не было. Поздним вечером меня выписали из больничного отделения и отправили в номер. Ванна блестела от чистоты, хотя кое-где все же можно было увидеть следы крови. В номере ни осталось ни одного «опасного» предмета, вплоть до зеркала. Рано утром я сразу отправилась в лабораторию, чтобы не встретить никого в коридоре. Все было таким пустым, но мне не было абсолютно никакого дела до этого. Я провела несколько часов одна, пока не пришел Ньют. Он заметил меня не сразу, так как вошел с опущенной вниз головой. Тогда в встала, и он, подняв глаза, застыл на месте. Затем он подбежал ко мне и просто не мог поверить, что я стою перед ним. «Я был у Пейдж, у Дженсона, никто не говорил мне, что с тобой. Только что ты больна и лежишь в больнице. Но я с трудом узнал, что тебя там нет, где ты была?», — он говорил это с большим облегчением, но я понимала, как сильно он переживал и чего боялся. Я попыталась выдавить из себя улыбку, но из этого получилась лишь непонятная гримаса. «Все хорошо… Сколько меня не было?», — спросила я. После этих слов Ньют начал обсматривать меня с головы до ног. Голос был настолько тихий и просто другой, что он сразу начал замечать все изменения, которые произошли со мной. «Тебя не было больше двух месяцев. Ты расскажешь, что произошло?», — настаивал Ньют. Я не хотела ничего говорить, поэтому просто задрала один из рукавов водолазки и приподняла бинты. «В ванной, как ты и сказал. Но они следили, они знали. И вмешались только в последний момент. Я помню все». Больше ничего говорить и не надо было, Ньют лишь с тревогой и осознанием смотрел на руку, затем на меня. «Я уже вчера заметил, что в лаборатории что-то изменилось. Видимо, они забрали все острое», — после некоторого молчания сказал Ньют. «Интересно, что придумают в столовой, мне ведь даже вилку брать нельзя», — с небольшим смешком ответила я. До обеда мы почти не разговаривали, только обсудили браслет, на который не пришло ещё ни одно сообщение. Антитела оставались на той же отметке, несмотря на то что спустя столь длительное время я увидела Ньюта. Он же был очень рад, что я вернулась, будто камень упал у него с души. Когда по расписанию было время нашего обеда, Ньют подошел ко мне, но я сказала, что спущусь немного позже. Он не стал возражать. Ньюту тоже было интересно, что сделают в столовой, где ножи повсюду. Когда он приближался к обеденному залу, то заметил охранника на входе. Охранник узнал имя у Ньюта и указал налево: «Ваш номер 26, вам сюда». Ньют прошел к столу, который стеклянным куполом был огорожен от всех остальных. За этим четырехместным столом соседнее место, предназначенное, конечно, для Стейси, было свободно, но два места напротив были уже с подносами. Как только Ньют хотел отойти за едой, к столу подошли два человека. Тереза и Томас. Ньют сразу поменялся в лице. Когда Стейси пропала, они сблизились с Томасом, вместе пытаясь узнать, что произошло. Но, вспоминая день, когда Стейси пропала, а теперь зная причину, Ньют понимал, что увидеть его, еще и вместе с Терезой, будет ужасной ошибкой. «Что они сделали со столовой?», — удивленно, как бы здороваясь, сказал Томас Ньюту, — «И еще посмотри, что они выдали вместо приборов», — хотел было показать Томас, но тут увидел ошеломленное лицо друга. «Ньют? Все нормально?», — спросил Томас. «Да, я просто…» — тут Ньют заметил, что у охранника стоит Стейси, которая еще не видела их стол. «Вы не могли бы мне принесли два подноса с едой?», — быстро выпалил Ньют. «Какой-то ты странный, и зачем два? Ну ладно», — ответил Томас и они с Терезой отошли на раздачу. В этот момент подошла я: «Ну вот, придумали, еще одна клетка…», — только начала говорить я, как Ньют меня перебил: «Стейси, давай уйдем, я прошу тебя». Сначала, я не поняла, к чему был этот порыв, но тут заметила пустые места перед нами. Даже спустя месяцы я не разучилась понимать Ньюта без слов. Я молча начала уходить, пока Ньют дожидался подносов, с которых он мог взять хоть что-то с собой. В момент, когда я только отходила от стола, к нему уже подходил Томас и Тереза. Я успела увидеть их только краем глаза, но шла в сторону выхода не останавливаясь, прикрываясь своими когда-то длинными волосами. «Кто это был?», — с оттенком любопытства спросил Томас. Ньют становился все более растерянным. В отличие от Томаса, Тереза поняла сразу, но промолчала. Томас почувствовал всеобщее беспокойстве и ещё раз посмотрел мне вслед. Как только он осознал, сразу бросился ко мне, Ньют даже при желании не успел бы его остановить. Я уже вышла в коридор, и тут пришло первое сообщение: «Можешь общаться с Томасом. В пределах допустимого». Думаю, это решение было обдумано заранее, но принято лишь после того, как реакция моей крови на Ньюта была нулевой, но не на Томаса. Просто знать, что он был рядом, было уже достаточно, чтобы что-то зашевелилось внутри. О Терезе я старалась не думать. Пока я смотрела на небольшой экранчик на руке, передо мной появился Томас. Он испытывал множество эмоций в этот момент: радость, удивление, обеспокоенность. Как давно я не видела его глаза так близко... Но я понимала, что это просто провокация, если я пойду на нее, ПОРОК получит свое и продолжит прежнюю тактику. «Томас, пожалуйста...», — но сказать «уходи» я не смогла. Потому что это было последнее, чего бы я хотела. «Стейси, что с тобой? Где ты была?» — крайне эмоционально спросил он. На миг мне показалось, что ничего до этого не было, что мы никогда не расставались, хотела просто обнять его и не отпускать. Но не позволяла себе, поэтому стояла и просто молчала. «Скажи хоть что-нибудь», — Томас ждал ответа, его умоляющий взгляд резал лучше любого лезвия. «Томас, не надо... Оставь меня...», — настаивала я на своем, но так и не решалась уйти. Он продолжал смотреть мне прямо в душу и задавал много вопросов, которые я не слышала. Я начала плакать, чего не ожидал ни Томас, ни я сама. Тогда я начала уходить, но он схватил меня за руку. От боли я почти вскрикнула, но успела закрыть рот второй рукой и согнулась к животу. Томас испугался, не ожидая и такой реакции, в этот момент появился Ньют, и, воспользовавшись ситуацией, я зашла за угол, где остановилась, чтобы перевести дыхание. Антитела снова росли. Томас посмотрел на свою руку, которой остановил меня. Он схватил настолько сильно, что из-под швов появилась кровь, и сквозь бинт и водолазку оказалась у него на пальцах. Как завороженный, он смотрел на эти капельки крови. Ньют заметил это и не на шутку разозлился, в порыве меня защитить. «Томас, зачем ты продолжаешь это делать? Ты понимаешь, что делаешь только хуже?» — сказал Ньют, уже теряя контроль над своими словами. «Делаю что, пытаюсь понять, что происходит? Ты то наверняка все знаешь, думаешь, что делаешь все правильно! Чем ты заслужил это, а я нет!», — искренне не понимал Томас, находившийся все ещё в шоке. «Наверно, потому что я готов вовремя остановиться, не лезть туда, куда не стоит!», — продолжал Ньют. «Почему ты так нападаешь на меня, что вообще у тебя со Стейси? Я же вижу, ты ее любишь, поэтому ничего не рассказываешь мне, да?» — уже вскипал Томас. «Да, я люблю ее, но в отличие от тебя никогда не сделаю ей больно и лучше буду один всю жизнь», — совсем разгорячился Ньют. «О чем ты, я не понимаю», — Томас чувствовал, что ещё немного и Ньют сорвется, хоть до этого с ним такого не случалось. «А ты подумай, в какой день пропала Стейси. Что было тогда в коридоре между тобой и Терезой. Почему у тебя на руке кровь. Перестань, Томас, ты не настолько глуп, чтобы не понять это!» — почти кричал Ньют. И это сработало, Томас сразу смог соединить все кусочки этого пазла. «Но ты знаешь, между мной и Терезой ничего нет... А Стейси... Что мне делать?» — уже прося о помощи спросил Томас. «Это решать тебе», — сказал Ньют уходя и наткнулся на меня. Я пошла к номеру, но Ньют не хотел меня отпускать после всего, что я услышала. Мы зашли в номер вместе. Хоть антитела значительно выросли, сейчас я уже старалась не давать эмоциям волю, поэтому была спокойна. «Ньют, прости, что постоянно тебе приходится это выслушивать. Я тебя люблю, но как друга, прости меня...», — не зная, что ещё сказать, произнесла я. «Все в порядке, я понимаю», — только ответил он, и мы обнялись и пошли продолжать работу. С того момента Ньют стал более молчаливым, чем обычно. В столовой мы каждый день сидели лицом к лицу с Терезой и Томасом, никто из нас не произносил ни слова. Но теперь Томас не игнорировал меня, я видела, что он постоянно хотел подойти, но ждал, чтобы инициативу проявила я, чтобы не получилось, как в прошлый раз. И я действительно всем сердцем хотела подойти к нему. Теперь это было возможно, но то, чем это могло обернуться, меня пугало. Прошло ещё несколько недель в таком режиме. Антитела держались на довольно высоком уровне с того дня, но больше не росли. И тогда, не знаю, случайно или специально, случилось это. Ньют ходил на тест зараженности, они все ещё проходили его ежемесячно. Я не ходила на него, поскольку все понимали, что это пустая трата времени. Ньют зашел, когда я сидела и работала. Он выглядел встревоженно, подходил ко мне дрожа. Я почти скомандовала: «Говори, Ньют, что?» Он с каменным лицом, на котором было сожаление и волнение, сказал: «Томас не прошел тест, он еще там». Как только я услышала это, то вскочила с места, опрокидывая все, что лежало на столе и бегом пустилась в лабораторию тестов. Внутри все переворачивалось, сначала я задавалась вопросом, как такое произошло и подстроено ли это, потом — что делать? Я влетела в лабораторию, ученые удивленно поднялись с мест. «Где он?», — еле дыша, выдавила я. «Зараженный? В карантинной зоне, туда нельзя», — сказал один из ученых, и тогда я быстро увидела дверь в следующий сектор и, ни минуты не думая, вошла туда. За мной никто не посмел войти. Там сидел Томас, не ожидавший меня увидеть. Он сразу встал и хотел было что-то сказать, но я лишь подошла вплотную к нему и спросила: «Ты веришь мне?» У меня бегали глаза и тряслись руки, Томас волновался за все, что происходило, не меньше, но лишь положительно кивнул. «Тогда не двигайся», — сказала я. Мне нужно было срочно передать ему хоть несколько капель крови. Я не смотрела на браслет, но понимала, что сейчас, возможно, антитела на той отметке, на которой не были еще ни разу, ведь на кону стояло не что иное, как жизнь Томаса. Я начала кусать себе губы, пока не почувствовала вкус крови. Затем я приблизилась к нему, и прокусила ему верхнюю и нижнюю губу несколько раз. И потом начала долго его целовать, не понимая, поможет это, или просто станет прощальным поцелуем. Томас ответил мне взаимностью, не знаю, сколько мы так простояли. Когда поцелуй закончился, я взяла его за руку и вывела обратно в лабораторию, где все уже стояли на ушах. «Проверяйте его еще раз», — твердо сказала я. «В этом нет необходимости, тесты никогда не...», — вставил один из ученых. «Проверяйте. Его. Ещё раз», — стояла я на своем, все видели, что легче согласиться. Тест продолжался несколько минут, я стояла, не отводя глаз с монитора с результатами. И тут появился зеленый, счастливый цвет: «Отрицательно». Ученые еще больше засуетились и я направилась к выходу, полностью выпав из реальности. Все будет хорошо. С Томасом. У лаборатории сидел на полу Ньют. Он видел, что тест оказался отрицательным, увидел мои губы и понял. «Прости...», — прошептал он. Ньют действительно чувствовал свою вину в том, что сказал мне о Томасе. Ведь, получается, что я нарушила то самое условие, которое поставили Пейдж и Дженсон в самом начале этого ада. И не важно, что, по факту, первыми нарушили его они. Кто будет смотреть на это? Осознание, что теперь меня ждет лабиринт, было ясным. Прямо сейчас антитела были на почти максимальной отметке, самое время, чтобы продолжить испытания. Тело не слушалось, меня охватила дрожь и я, шатаясь, пошла в номер. Томас вышел из лаборатории и наткнулся на Ньюта, все еще видев, как я ухожу. «Не смей ее догонять, ты не знаешь, на что она только что решилась», — сразу сказал Ньют, но Томаса уже ничего не могло остановить. В ту секунду, когда я уже закрывала дверь, Томас просунул в нее ногу и вошел. Я просто бросилась на него в объятьях и долго плакала. Нет, я не жалела о своем решении, но было страшно. Очень страшно. Скрывать что-либо от Томаса после случившегося не имело смысла, но такой всплеск эмоций не дал мне сказать ни слова. И Томас понимал, что спрашивать сейчас что-либо будет бесполезно и крайне неуместно. Я обнимала его до тех пор, пока не уснула. На следующее утро, когда я открыла глаза, Томас лежал со мной рядом. Во мне уже не было того дикого страха лабиринта, осталась только решимость, пришло смирение. Я знала, что через несколько часов, на «повышении», назовут мое имя, и поэтому единственная возможность поговорить с Томасом была сейчас. Он еще спал, но, как только я прикоснулась к нему, открыл глаза. «Нам надо поговорить…» — начала я и рассказала все с самого начала: как мы попали в охраняемые лаборатории с Ньютом, увидели там Терезу, какие условия нам поставили и что ждет меня теперь. «Главное, чтобы они не забрали тебя. Рано или поздно я выйду из лабиринта, мне не страшен хотя бы вирус, но если они заберут тебя…», — закончила я, не зная, что еще сказать. Томас молча смотрел на меня. Спустя столь долгое время он наконец узнал все, что так мучило и меня, и его, все прояснилось. Во время всего разговора он лишь пару раз отводил от меня взгляд, осознавая, что происходило все это время. Но он отдал бы все, чтобы событий, которые привели к этому разговору, никогда не было. «Я вытащу тебя оттуда», — после некоторого молчания сказал Томас, — «Я сделаю все, что в моих силах». «Я прошу тебя, не подвергай себя опасности. Я вернусь — обещаю». После этих слов мы поцеловались вновь. На этот раз я твердо понимала, что это — прощальный поцелуй. Мы стояли в зале почета в ожидании Пейдж и оглашения имен на повышение, и ведь все стояли и ждали, надеялись услышать свое имя. Только несколько человек во всем зале, где нас было несколько десятков, понимали, что услышать свое имя не радость, а худшее из наказаний. Вышла Пейдж. Ее встречали аплодисментами, глаза ребят горели. «Вновь мы собрались здесь, чтобы поощрить достойных. Прошу не унывать тех, кто не услышит свое имя сегодня, для вас тоже наступит этот час», — обратилась Пейдж с речью. Для меня эти слова звучали как издевка, я видела, что Пейдж постоянно оглядывается на меня. «Что ж, прошу тех, кого я назову, выходить ко мне, а потом покидать зал через дверь, которая находится за мной. Вас ждет совершенно новая жизнь за ней», — продолжала Пейдж. Удивительно ее умение говорить абсолютную ложь, но при этом не врать. Она начала называть первые имена, ребята почти в слезах благодарили Пейдж и под аплодисменты уходили за дверь, где их ждал Дженсон. «И вот имя последнего, кто будет назван сегодня…» — сказала она в самом конце, и я уже сделала шаг в ее сторону, как услышала: «Ньют, тебя уже ждут». Я думала, что убить меня снова будет невозможно, но оказалась неправа. Вспыхнула ярость, я увидела, как Ньют идет к Пейдж и смотрит на меня совершенно спокойными глазами. «Это должна была быть я! Он не заслужил, он ничего не сделал! Заберите меня!» — с криками бросилась я на Пейдж. Томас попытался меня остановить, но я уже оказалась рядом с ней, глядя прямо в глаза. В этот момент все крайне удивились моей реакции, но никто не понимал, что на самом деле происходит. Я начала рыдать и падать на колени перед Пейдж, умолять ее… Ньют подошел ко мне, присел рядом и сказал лишь: «Все хорошо. Это было мое решение». Он пытался быть спокойным, даже улыбнулся, но когда увидел мое полное боли выражение, оно передалось ему. Я стала обнимать Ньюта, не отпускала его, но Томасу и Дженсон удалось его вырвать. Уже в руках у Томаса я молча смотрела на то, как уходит Ньют. Он не соврал. Действительно, после всего того, что произошло на тесте с Томасом, Ньют пошел к Пейдж. В тот момент, когда он вошел, Пейдж и Дженсон спороли о том, что делать со Стейси и Томасом дальше. Ее антитела поднялись на высочайшую из всех прошлых отметок и, с одной стороны, можно было бы отправить ее в лабиринт, продолжая испытания. Но с другой стороны, в лабиринте они, наоборот, могли упасть, а обследовать ее кровь нужно прямо сейчас. Что касается Томаса, то отправить его в лабиринт также могло помочь повысить уровень антител Стейси, но после того, как всего за считаные минуты ее антитела побороли его вирус, а результаты теста все-таки не были подстроены, его кровь тоже нуждалась в наблюдении. Неизвестно, к какому решению пришли бы Пейдж и Дженсон, если бы Ньют не прервал их спор своим появлением и словами: «Отправьте в лабиринт меня. От этого выиграют все. Я не буду мучиться от мысли, что Стейси в опасности, вы вызовите ее реакцию и сможете ее наблюдать, а она будет с Томасом». Согласие не заставило себя ждать, этот вариант был самым лучшим из всех возможных. Но не для меня: конечно же Ньют попал именно в тот лабиринт, за которым вела контроль я. Конечно, мысль о том, что это моя вина, только поднимала антитела и убивала меня одновременно. Томаса перевели ко мне в лабораторию, мы наконец могли быть вместе, но это было единственное утешение в мире, полном кошмаров. Но никогда, никогда нельзя забывать, что может быть еще хуже. Все следующие события, уложившиеся в целых несколько лет, тянулись целую вечность, но в воспоминаниях прошла будто одна секунда. Сначала я уже не могла знать свой уровень антител, потому что браслет изъяли. Каждый день у нас с Томасом брали кровь, каждый день мы видели друзей на экранах, каждый день мы думали, как им помочь. Но Тереза тоже не теряла времени, все, чего она хотела, после того, как Томас перестал с ней даже здороваться, это чтобы он вернулся к ней. Она никогда не знала всех подробностей происходящего, не знала про то, что было с нашей кровью, и Пейдж, чтобы не сбивать ее с работы, не собиралась рассказывать. Тереза долго думала над своим планом и знала, что Пейдж будет на ее стороне, если она все правильно преподнесет. Так и произошло, поэтому однажды, когда нас забрали на очередное обследование, случилось это. Нас с Томасом привели в лабораторию, где прежде мы не оказывались. Нас положили на кушетки и нацепили какие-то приборы на голову, закрепив тела ремнями. Тут вошла Тереза и я сразу поняла, что это самый плохой знак из всех. «Это приборы по изменению памяти. Обычно, здесь ее просто стирают для тех, кто отправляется в лабиринт. Самое время поздравить тебя, Стейси, уже спустя несколько минут это произойдет с тобой. Но для Томаса будет что-то особенное», — заявила Тереза. На тот момент мы уже готовились к тому, что кто-то из нас окажется в лабиринте, ведь все возможные тесты и исследования были закончены. В шок меня повергло именно то, что Тереза сказала мне на ухо: «Пока ты будешь в лабиринте, Томас будет думать, что он с тобой. И я стану тобой, потому что в его памяти это будет так». Мы не успели ничего сказать друг другу ни с Терезой, ни с Томасом, потому что подействовало снотворное. И ведь план Терезы сработал бы идеально, он и работал до какого-то момента. Я попала в лабиринт, Томас после изменения памяти думал, что всегда любил именно Терезу, в которой видел меня. И было одно но, которое просчитать заранее Тереза не могла. Очнувшись в лабиринте первое, что я сказала, было не мое имя. Я сказала: «Томас». Естественно, все, кто был у экранов, сразу заволновались, почему я помнила его имя? Но это оставили в итоге без внимания, так как больше ничего необычного не происходило, мое поведение было таким же, как и у всех новых заложников лабиринта. И никто не мог знать, что память, которую хотели стереть, осталась со мной, до мельчайших подробностей. А за время наблюдений у экрана я прекрасно знала, как себя вести в лабиринте, и что делать, чтобы выбраться из него. Самое главное было — не навести на себя подозрений тех, кто следил за мной по ту сторону. Томас же действительно видел в теле Терезы меня, а такого человека, как настоящая Тереза, для него не существовало. Как и меня. Спасло лишь то, что Томасу оставили воспоминания о Ньюте, которого он не мог бросить. Поэтому однажды и он попал в лабиринт, самостоятельно подстроивши все это, чтобы помочь друзьям выбраться. К счастью, его организм был готов к лабиринту благодаря моим антителам и их адаптации в его организме. И несмотря на то что они никогда бы не имели такой устойчивости к вирусу, как мои, их хватало, чтобы оставаться невосприимчивым к вирусу и даже лечить других. Не повезло только в одном: когда я выбралась из лабиринта, о котором до сих пор пытаюсь забыть навсегда, и даже попала обратно в ПОРОК, чтобы отыскать Томаса, он был уже в лабиринте. Мне ничего не оставалось, кроме как бежать, уходить в сопротивление, где мы стали бороться с ПОРОКом. Но моей главной целью стало уничтожить лабиринты и найти Ньюта и Томаса, чтобы все могло стать, как раньше. Я никому не говорила о том, что помнила, не рассказывала об антителах и только ждала, что наша борьба поможет мне достичь своей цели. Я верила, что вернуть память Томасу не будет проблемой, что мы справимся с этим, но для этого нужно было вернуть Томаса, найти его лабиринт. Работа нашего отряда сопротивления была направлена на освобождение людей из лабиринтов, но ни в одном из них не было ни Ньюта, ни Томаса. Я и не знала, что в какой-то момент он уже сам выбрался и присоединился к другим отрядам, борющимся с ПОРОКом. Лишь в тот момент, когда мы уже освободили всех из лабиринтов и оказались в пылающем городе, я услышала обращение Терезы к Томасу. Это означало, что он жив, что можно его найти. И я нашла. Томас набивал на камне имя. Я в это время смотрела на его действия, грудь сдавливали слезы, которые потоком хлынули, когда он закончил. Дождавшись, пока он уйдет, я вскочила, не сдержавшись, схватила молоточек, еще теплый от рук Томаса, и начала долбить по камню. С каждым ударом ярость лишь усиливалась, рыдания стали еще колоссальнее, а потом из моей груди вырвался вопль, сильнее чем истошный, и я упала на землю, не заметив, как бросила молоточек себе на ногу, и схватила лицо руками. Это были истеричные движения, как тогда, в зале почета, когда повысили Ньюта. От собственных криков я уже не слышала, как ко мне подбежал Томас, как начал пытаться меня успокоить. Мира, того прежнего мира неведения, но детского, наивного счастья уже не было и никогда не могло быть. Ведь Томас набивал имя той, кого я ненавидела всей душой, но кем для него была я. А со мной ему лишь предстояло познакомиться, а мне лишь предстояло вернуть его. «Тереза жива», — было первое, что сказала я Томасу, после разлуки в несколько лет. Не так я представляла встречу с самым дорогим и близким мне человеком. «О чем ты говоришь? Я ведь сам видел, это невозможно… Кто ты вообще?» — ответил Томас. Он был все тем же, но что-то все же изменилось. Он стал… взрослым. Предводителем. Спасителем. И мне нужно было убедить его в том, что он должен пойти со мной, чтобы найти Терезу. Конечно, она не могла выжить: я узнала о том, что случилось с ней, и ее спасение действительно было невозможно. Но лишь в городе я могла бы снова подключить Томаса к аппарату и «оживить» настоящую «Терезу»: он вспомнил бы меня. Несмотря на то что его память была стерта, после лабиринта он начал что-то вспоминать, чувства к Терезе стали возвращаться, но он все еще не помнил, что любил в ней того, кем была не она. Нас ждало совершенно новое путешествие вместе, ведь сама мысль о том, что «Тереза» могла выжить, заставила его вернуться в город. Мы по-настоящему знакомились, пока в одиночку добирались до города. По пути я узнала о смерти Ньюта. Томас прочитал мне его письмо. Мне нельзя было реагировать, нельзя подавать виду, что я знала его. Я старалась не рассказывать ничего из того, что было в нашем общем прошлом, чтобы Томас сам все это вспомнил с помощью аппарата. Когда бы уже добрались до города и были не так далеко от аппарата, я уже знала всю историю того, что произошло с Томасом. По пути у нас успели произойти уже свои истории, и я стала замечать, что он снова привязывается ко мне. И, вроде, это должно было меня радовать, но одна мысль не давала покоя: неужели, он сможет забыть прошлую любовь ко мне же? Неважно, что сейчас он, по сути, влюбится в меня же, но как же все то, что было тогда? Прошлое с ним было для меня настолько важно, что я не могла представить с ним будущего, при условии, если он сможет отказаться от нашего прошлого. Когда мы добрались до аппарата, он все еще не знал, зачем мы там. «Сейчас я даю тебе выбор. Ты можешь вернуть Терезу, а можешь остаться со мной, другого пути не дано», — сказала я Томасу. Он абсолютно не понимал, как это связано, что за выбор стоит перед ним и как это устроено. Но я настаивала на этом выборе и понимала, что если он выберет сейчас меня, то, парадоксально, я не смогу быть с ним. Потому что в моем понимании он предаст все то, что у меня было: наше прошлое. И он выбрал меня. Я лишь кивнула и провела его к аппарату. Томас уже не задавал никаких вопросов, молча повинуясь. Перед тем, как вколоть ему снотворное и полностью восстановить память, я сказала: «Сейчас ты все поймешь. Наверное, кроме моего поступка. Будущее невозможно, если отказаться от прошлого, Томас». Он уснул, а когда очнулся и стал вспоминать все, что на самом деле произошло, меня уже не было.