Лепестки и Пламя

Я целую его аккуратно и нежно, одновременно с этим самыми кончиками своих холодных пальцев невесомо оглаживая его довольно горячий бок. Чуть прикусываю его нижнюю губу и тут же ловлю краем уха легкий стон. Затем в полутьме, царившей в коридоре, вижу его пылающие щеки. Я улыбаюсь ему как можно более невесомо, успокаивающе, а затем вновь увлекаю в поцелуй. Но уже с досадой, непонятным раздражением чувствую, что он вновь начинает становиться обжигающим. Он вообще весь как чистая страсть, сдерживаемая лишь внеземным усилием, кусающая мне губы в моменты сильного возбуждения и царапающее спину. Но я не убираю руку с его бока, назло его геройской сущности кладу ладонь ему на спину. Спина уже такая же горячая, как раскаленная под полуденным солнцем каменная стена замка. — Эд, хватит. — Понимаю, что он волнуется за меня. Давит мне на грудь своими руками, силясь отпихнуть, но делает это как-то слабо. Не хочет, чтобы это заканчивалось, ровно как и я, но со своей натурой ничего поделать не может. — Перестань, все. Ловлю его взгляд. Какие-то ласковые серебряные глаза, упрямая полоска сжатых губ. Которые я могу целовать в любое время, когда пожелаю. Пускай иногда и буду обжигаться. Наплевать. — Ладно. — Послушно убираю руку, немного отступаю. Мысленно ругаю себя и бью до кровоточащих гематом за то, что забыл надеть перчатки. — Это было… Это было потрясающе, Эд. Не сдерживаюсь и усмехаюсь. Театрально заправляю отросшие волосы за ухо, пафосно опираюсь локтем о стену рядом с его головой, нависаю. — Когда повторим? — тихо-тихо спрашиваю, выгибая брови. Его смех. Я хочу поймать его в баночку и переслушивать в грозу, в дождь и метель, когда душа не на месте. Он способен согреть не только тело, но и сердце, душу. * Я разглядывал его глаза, пока он вжимал меня в кровать, нависая. Эти хищные стальные небеса светились от ощущения триумфа, «я тебя поймал», «я выиграл». Он наклонился к самому моему уху и игриво прошептал, едва не мурча: — Я сверху. Этот голос вывел меня из равновесия, заволакивая глаза и разум сладкой дымкой. — Опять, — выдохнул я. — Верно. Может, тебе просто нравится быть снизу? Эти слова прокатились по всему телу приятными мурашками. Рука Эдварда, затянутая в тонкую кожу перчатки, легла на мой бок. Он провёл по моему животу, слегка оглаживая, кончиком носа ткнулся мне в ухо. Эти перчатки. Синие, тканевые, длинные, спасающие от моего обжигающего тела кисти рук и предплечья вплоть до локтей, были для Эдварда сбывшейся заоблачной мечтой. С ними он мог касаться меня когда и где захочет. Сначала он использовал их для того, чтобы осматривать меня, зашивать или обрабатывать раны, а затем, в один разбивающий наши оковы момент, его прикосновения зашли дальше строгих, сдержанных касаний лекаря. В один прекрасный момент. — Генри? Генри слышал звенящий от сильного чувства голос Эдварда. Понимал его эмоции, тоже чувствовал нечто такое же. Непонятное желание коснуться, зайти дальше. На спине была жгучая полоска — только что зашитая Эдвардом рана. От руки Эдварда, мягко надавившей ему на поясницу, по всему телу покатились тягучие мурашки, и Генри выгнулся навстречу, разрешая, давая молчаливое согласие. — Ответь на вопрос. Я проигнорировал его просьбу, уж больно похожую на приказ. Только самыми кончиками пальцев коснулся его щеки, чтобы чуть повернуть ему голову и поцеловать наконец, но Эдвард проворно схватил меня за запястье. Затем рывком вжал обе мои руки в кровать над моей головой. Я ощутил себя, как зверь в клетке. В приятном заточении, из которого не хотелось уходить, не хотелось искать выход. — Ну же. — Ладонь блуждала по животу, иногда совсем чуть-чуть, дразняще проходясь чуть ниже. Невероятно издевательски. — Давай. Скажи. — Ты не давал мне возможности побыть сверху, — нашел в себе сил слегка съязвить я. Я услышал легкий смешок. А затем ощутил до пляшущих бликов перед глазами тягучее наслаждение: Эдвард впился зубами в мою шею, и я вместе с тихим стоном сдержал жар, разливающийся под кожей. — Разрешу. Если будешь хорошим мальчиком. С моих губ все же сорвался мычащий стон. Я не выдержал этого мурчащего голоса, обжигающего дыхания на шее и проворных пальцев, скользнувших под брюки и огладивших бедро. «Нет, не буду,» — пронеслась в голове мысль, и я прекратил сдерживать в сердце кипящую кровь, позволив ей растечься по венам и капиллярам, тут же услышав тихое шипение оторвавшегося от моей уже обжигающей шеи Эдварда. Я умехнулся, когда он приподнялся, чтобы заглянуть мне в глаза недоуменно-раздраженным взглядом. Усмехнулся, закидывая ногу ему на поясницу, прижимая ближе, потеревшись своим пахом к его, закусив губу, сдерживая откровенные стоны, за которые мне всегда почему-то неловко. — Ты можешь схватить меня за волосы и отодрать как последнюю мразь, — как бы между прочим сказал я, словно не чувствуя смущения вовсе, не без злорадства заметив, как напряженно Эдвард сжал зубы. — Уверен, что выдержишь? — Все-таки положил руку мне на голову, запустив пальцы в мои отросшие волосы. — Я не остановлюсь, даже если ты будешь захлебываться в слезах. — Меня это только сильней заводит, — честно ответил я, обнимая его за плечи. Краткая фантазия о том, как Эдвард, вжимая мое лицо в подушки, сильными, грубыми толчками заставляет меня кричать, срывая голос, залилась жаром в низ живота. Я потерся своим стояком о его, уже не сдерживаясь. — Ты хочешь этого? — Желаю. — Закрыл глаза, представил, как он заставляет меня сглатывать всю его семя, смотря тем самым его властным, убийственно красивым взглядом. — Больше жизни. — Хочешь, чтобы я оттрахал тебя как дикое животное, до дрожи в коленях? Сил больше не было, перед глазами лишь пелена возбуждения, а в голове колотящаяся мысль: «хочу, хочу, хочу…». Хочу, чтобы до дрожи в содранных коленях, до хруста в позвоночнике, до сладкой истомы. — Умоляю тебя. Эдвард будто кивнул своим мыслям и принялся покрывать мою шею и ключицы аккуратными поцелуями, медленными, нежными. Прикосновения, поцелуи и вздохи, и вот я уже извиваюсь под ним на кровати, а Эдвард растягивает меня сразу двумя пальцами, целуя мои губы, ловя каждый мой стон и вздох. — Эдвард, хватит, я… — Жар на щеках, слезы нетерпения на ресницах. Я собрал весь свой дух и умоляюще выдохнул, гладя Эдварда по плечам, спине, груди: — Да войди в меня уже!.. Я ненавидел эти нежности. Слишком сладко, приторно до тошноты. Я хотел жестокости, хотел боли, а Эдвард, прекрасно, прекрасно это понимая, трепетно целовал меня холодными губами и осторожно растягивал пальцами. Может, для кого-то именно такое было идеалом. Эдвард и трахал меня плавно, медленно, нависая сверху, придерживая мое бедро. Толчки были слишком (отвратительно) медленными, я скулил от нетерпения, мелко царапал его спину, мне хотелось, чтобы внутри все разрывалось, чтобы Эдвард оставлял укусы, относился ко мне с пренебрежением, чтобы под нами трещала кровать, но нет. — Ты безумно красивый, ты знаешь? — Эдвард словно издевался. Делал глубокие, медленные толчки, гладил бедра, иногда проводил рукой по моему сочившемуся естественной смазкой члену и шептал на ухо: — Вечность бы целовал тебя, обнимал бы до хруста в ребрах. — Заткнись… — А твои плачущие глаза? Как серебряные звезды на зимнем ночном небе. Мне захотелось его ударить. Вывернуть ему все ребра. Я бы мог просто прекратить сдерживать текущее под кожей пламя. Но я все равно ничего не делал, хотя и чувствовал жгучую ненависть напополам с обидой, потому что любой секс с Эдвардом прекрасен, даже если изнутри разрывают противоречия. — Ну давай-же. — Эдвард с каждым глубоким толчком давил на ту самую точку, что искрами разносила удовольствие по всему моему телу, а я всеми силами игнорировал эти ощущения. — Поплачь для меня. Покажи мне звезды. О, блять. Звучало сладко. Приторно. Мерзко. Ужасно. Я все же повиновался: проморгался и ощутил тонкие ручейки слез, стекающие в уши, мутно взглянул на Эдварда. Его глаза сияли, он улыбнулся, наклонился, поцеловал уголок глаза, одновременно с этим войдя полностью и замерев вот так, дав мне прочувствовать. И я, глубоко вздохнув, сжавшись, излился себе на живот, даже не прикасаясь к члену, потому что эмоций было слишком много. Эдвард замер внутри меня, ожидая, когда я отойду от оргазма, и вновь продолжил толчки, впившись в мои губы мокрым поцелуем. — Эдвард… — Тише, тише. Я откровенно плакал и тихо всхлипывал, выгибаясь ему навстречу. Как же я ненавидел тихий, медленный, нежный секс. Как же я ненавидел Эдварда. Какие же мы все-таки разные. * Я расстегнул пряжку ремня Генри и дрожащими руками стянул с него брюки вместе с нижним бельем. Мою одежду он уже порвал, сжег. Дыхание участилось, я огладил его бедра, провёл руками по груди и прессу, впитывая жар чужого тела. Генри в порыве какой то нежности зарылся в мои волосы и тихо вдохнул. А мне стало трудно дышать, я обнял Генри за шею, моргая часто-часто, чтобы убрать с ресниц мелкие капли слез. Генри оторвался от моей шеи, посмотрел мне в лицо и провёл большим пальцем по моим мокрым ресницам, утирая слёзы. — Какой же ты красивый, — прошептал он, затем наклонился и поцеловал мои ключицы. Мне было хорошо, просто хорошо. В такие мгновения мы словно растворялись друг в друге. Я зарылся пальцами в волосы Генри, вторую руку положил на его спину, совсем легко оцарапал ногтями, оставляя белые царапины, наслаждаясь тем, что он для меня, специально для меня сдерживает пламя. Хотя поцелуи его жгли, возбуждая ещё сильнее. — Поворачивайся, — вдруг выдохнул Генри и выжидающе навис. Я вдохнул раскаленный воздух, хотел было возразить, потому что мне нравилось больше видеть лицо Генри, неважно, с какой позиции, ощущать его ближе, но спорить было бы бессмысленно, да и не хотелось. Я послушно перевернулся на живот, раздвинул колени и выгнулся, замерев. — Расслабься. — Я раздраженно вильнул задом, и тут же захлебнулся воздухом, ощутив внутри сразу два холодных пальца. Он быстрыми движениями двигал пальцами внутри, словно намереваясь трахнуть прямо так. — Вот так, хороший мальчик. Блять. Он вынул пальцы, с нажимом провёл ладонями по моей пояснице и накрыл мой пояс и тазовые кости, вырывая из меня восторженный вздох и заставив меня нетерпеливо выгнуться. Я думал, что он войдет в меня медленно, нежно, но захлебнулся внезапными слезами, когда он вошёл плавным, быстрым движением. — Тише, тише, все в порядке… — Я сжал руки в кулаки, сминая простыни. — Считай, что это моя небольшая месть. Я проклял весь свет, характер своего брата и то, что он до одури похож на меня. — Идиот, — проскрипел я, ощутив, как Генри прямо внутри меня начал становится горячим. — Ты просто больной… Тихий, хриплый смех. Он, наклонившись, поцеловал меня в шею, и я, сжав зубы, чтобы не зашипеть от боли, осознал, что он действительно намеревался выжать из меня все соки. Я издавал совсем жалкие звуки из-за боли. Стонал, захлебывался слезами, ощущая, как внутри все разрывается, сильные пальцы Генри оставляют синяки на поясе, а его губы и обжигающий мокрый язык с кипящей слюной оставляет ожоги на моей спине и шее. Когда по внутренней стороне моего бедра скользнула тонкая струйка теплой крови, я подумал о том, что Генри спятил. И я. Потому что я мог бы вырваться. Я мог бы просто попросить, потому что Генри, не смотря на всю эту жестокость, не садист. Мог бы, но не стал. Я откровенно плакал, сгорая от пульсирующей, но все же терпимой боли, от жара. Не было мыслей, лишь звуки: собственные жалкие всхлипы и редкие крики, стук кровати о стену, шлепки двух тел и тяжелое дыхание Генри, изредка перетекающее в рычащие стоны, которые, несмотря на всю боль, возбуждали. И я осознал, что эта жестокость вкупе с тем, что Генри неожиданно плавно провел рукой по моему члену, была такой же приятной, как и нежность. Каждый толчек завязывал новый крепкий узел у меня внизу живота. — Тебе это нравится? — Он сжал мой член у основания, наклонился к самому моему уху и, не прекращая двигаться внутри меня, тяжело дыша, тихо заговорил: — Нравится ощущать себя заполненным? Нравится боль? — Я почувствовал, как узлы внутри развязались, и у меня потемнело в глазах, я хрипло простонал что-то невнятное. Как же дико. * Любовь Эдварда осыпалась белыми лепестками, таяла на руках Генри, на его губах, растворялась в его сердце вместе с трепетными поцелуями. Любовь Генри пылала, как первобытное пламя, дарило жар, выворачивало ребра, но не обжигало, ласкало своими языками тело Эдварда и его белые цветы, прорастающие из груди. Дикий, непонятный всем людям союз из белых цветов и не сжигающего их пламени.