Бок о бок

«Еблан» «Не обижай калеку, Чу-Чу» «Какой ты калека? Моральный? Или умственный?» Уголок разбитой губы у Дазая подрагивает, рот почти растягивается в вымученной улыбке. Едва дышащее тело, лежащее возле него на лоскутах форменных накидок, и есть тот, с кем он так давно препирался подобным образом перед целым офицерским составом. Дня не проходило без перепалки в те времена, когда Разведывательный Корпус был ещё цел и невредим, а капитан Накахара главным образом надзирал за отрядом поступивших на службу детишек. Осаму бдительно стережёт почти оборванную жизнь. Уверен, что расслышит любую угрозу, если не заметит единым зрячим глазом. Им несказанно повезло, что кровожадные твари по ночам не подвижнее деревьев, под сенью которых они с Чуей расположились у разведенного Дазаем костра. Он знает, что Накахара не станет трястись в истерике, когда выдастся шанс увидеть своё обезображенное лицо в отражении. Хотя бы вон в болоте, коих немало осталось после внезапного ливня, обрушившегося на их головы прямо посреди вынужденной битвы. Такие погодные условия всегда чреваты потерями. Нынешняя была выше всяких ожиданий — Дазай не думает об этом ни секундой больше, полностью сосредотачиваясь на том, что осталось от капитана. Его нужно поставить на ноги любою ценой, твердит себе бывший исследователь, покачиваясь взад-вперёд. Мелькает мысль, что Накахара обязательно станет ворчать, мол, его работа не мордой торговать. Всё, что Чую интересует, так это боеспособность. Были бы все солдаты такими, пришли бы они туда, где оказались сейчас? Впрочем, пустые вопросы, ведь ребята ни в чем не повинны. Вся ответственность на вышестоящих, кто позволил им так рано распроститься с жизнями. Холодный ветер прекратил завывать так, словно намеревался накликать зиму, поутих и прекратил гнуть высокие травы, то и дело налетая на них коршуном. Потрескивающий костёр мешал Дазаю расслышать и без того слабое дыхание Чуи, но нужно было греться — он бы обязательно подтащил тело ближе, если бы не тревожился, что может его случайно сжечь. О таком и подумать страшно было, что и говорить… Где-то на периферии сознания Осаму замечал скользящее в собственных действиях лицемерие, если нечто не похуже, ведь как бы он не переживал за едва не погибшего Накахару, он же с уверенным равнодушием смотрел на то, как истекает перед ним кровью последний выживший солдат, умоляя помочь ему. Верно, командор мог бы снять с себя бинты, что скрывают нажитые уродства, мог бы буквально стянуть ими чужую жизнь в кучу и восстановить её, как каждое утро они стискивали тщедушные свои тела ремнями, готовясь идти в бой. Чуя бы стёр его в пыль, если бы узнал, что все эти бинты оказались на нём. Порвал бы его в клочья хуже всякого титана, если бы узнал о том, что человек слёзно просил помощи у того, кому доверился ранее, теперь размазывая сопли по грязному лицу, прозябая в мокрой траве и пытаясь не оглядываться — достаточно случайного взгляда на усеянное оторванными частями тел поле и кровавые лужи, чтобы на всю жизнь обрести кошмары. Век юнца был короток, Дазай засвидетельствовал последний вдох перед решающей конвульсией. Их жизнь — сплошной ужас наяву. Так считал и командор, который в подобной ситуации глазом не повёл, впоследствии сосредоточенно бинтуя потрёпанного Чую. Действительно, Накахара бы уничтожил его, от души обложив матом. Но кто расскажет ему, если все полегли и навсегда закрыли рты? Мог ли он и дальше называть себя командиром, если цеплялся лишь за одну жизнь, при том пренебрегая собственной? Берёг как зеницу ока, почти каждые несколько минут склоняясь над тяжело дышащим капитаном и прислушиваясь к биению его сердца. Дазай ощущал, как теплилась в нем жизнь, пытался обогреть его, поддержать слабый огонёк внутри и не дать угаснуть навек. Чуя напоминал мертвеца на носилках, они таких достаточно насмотрелись с момента, как вступили в разведку. Этот вид заставлял Осаму подсаживаться всё ближе, рассматривать здоровым глазом неподвижное тело, то и дело несдержанно опускать ладонь на чужую ногу, слегка сжимая — неизвестно, кого он больше хотел молчаливо поддержать этим. Капитан никогда не подпускал к себе бывшего лидера отряда близко, понимая, что он за человек. Более того, в состоянии уязвимости Чуя старался схорониться подальше от людей, ведь довериться кому-то означало подписать приговор со смертью. И если с гигантами дела обстояли точно так же, то там, с ними наедине, за свою жизнь отвечал ты сам. С человечьей породой, как оказалось, посложнее бывало. Время всё перевернуло с ног на голову. Для Накахары было вопросом жизненной важности, будет ли поблизости Осаму и захочет ли помочь ему. Сам командор не рассматривал других вариантов, готовый выхаживать раненного капитана без промедления. Дазай не признавался, что давно уже потерял отчёт реальности и всему происходящему — нездоровая тяга к Чуе вытеснила всё иное. Проблески рассудка тускнели по минутам, если не по секундам. Погружённый в фантазии воспаленного мозга Чуя снова был молодым сержантом. Сидел за столом с таким же юным Дазаем, самым умным человеком в разведке, как говорили другие. Не особо-то хорошее будущее ждало это место, раз у них это считалось гением. А он был счастливый и довольный, болтал о всякой ерунде, не взирая на нежелание собеседника даже выслушать его. Такой самоуверенный был этот молодой человек, когда называл едва поступившего на службу Накахару своим новым другом. Кто бы подумал, что спустя годы всё будет чуточку сложнее? Можно ли сказать, что вышла ничья? Черта друзей была пересечена как-то незаметно. Несколько лет назад смазливое лицо ещё не было омрачено скорбью, карие глаза восторженно сверкали под очками, которые не единожды Чуя самолично протирал, отбирая их у безумца, пока тот досыпает жалкие минуты в попытке восполнить целые часы бодрствования. Лидер отряда и главный исследователь Разведкорпуса Дазай Осаму любил жизнь так же, как и хотел уйти из неё, Чуя уяснил это за годы работы бок о бок, считая такой подход извращённым. Правда, с их работой выжить иначе было невозможно. Кто бы в здравом уме сумел спокойно усидеть за столом с кучей солдат, весело болтая и разделяя пищу, при том твердо зная и принимая факт, что большинство из них будет порвано на части и сожрано? И всё это придется лицезреть в непосредственной близости, вытирать с лица кровь товарищей, ощущая в полной мере свою беспомощность и незначительность — через это проходил каждый их солдат. Это было нужно им, чтобы двигаться дальше. Лишь горстке людей из всех тысяч удастся выжить, вот о чём нужно было всегда помнить. Счастливчики они или нет, очень спорный вопрос, однако за ними будущее, на них падет бремя быть сильными и превзойти остальных, раз на их долю выпало жить. Под колоссальным давлением ломались многие. Часто даже раньше, чем их с легкостью надвое переламывали гиганты, позволяя перед небытием услышать хруст собственных костей и позвонков во время предсмертной агонии, и бедолаги надрывали горло в пронзительном крике, прежде пройдя муки умственные и душевные, терзаясь страхами. Едва Чуя начал приходить в себя, реальность стала опускаться на него тяжелой пеленой, будто укрывали пыльным гобеленом, заставляя преклониться головой к полу. Ранее днём он неоднократно буквально ударил в грязь лицом, испачкавшись так, что невозможно было сперва оттереть его. Дазай безо всякой брезгливости соскребал отросшими ногтями чьи-то ошмётки с его лица, когда он потерял сознание, при том ловко стирая сгустки крови и куски налипшей сырой почвы, почти не обращая внимания на копошащихся там червей. Они слишком рано хотели отобрать у него Чую. Подрагивающие оставшиеся пальцы коснулись травы, собирая холодные капли. Свежий воздух хотелось втянуть поглубже, только слишком больно было свободно вдыхать. Накахара не хотел открывать уцелевший глаз. Хотелось подольше остаться в былых днях, смотреть на того пацанёнка ещё и ещё. Он бы не отказался увидеть его хоть прямо сейчас, рядом с собой — высокого, тощего, пышущего энергией. Чуе было с чем сравнивать, оттого вид изможденного мужчины, смотрящего перед собой одним глазом, был удручающим. Стоит однажды увидеть стеклянный взор действующего командора, и больше его никогда не удастся забыть — сама Смерть не смотрит так слепо и отсутствующе. Некогда обворожительная мордашка в обрамлении неопрятных каштановых вихров омрачилась горестью и усталостью. Он всегда на скорую руку кромсал волосы, всё было по-старому. Чуя отгоняет от себя воспоминания о том, как когда-то стриг и расчесывал его сам, хлопая стальными тяжелыми ножницами по макушке, чтобы не вертелся. А он просто подсчитывал в уме усмешки или намеки на неё, что удалось нагло сорвать у Накахары с губ. Ему нравилось прогонять мрак от тогда ещё сержанта. Тешило служить причиной его озарению. Они оба никогда всерьёз не думали, сколько бок о бок прожито и пройдено. Когда все друг другу становятся опорой и защитой, это входит в привычку. Для довольно нелюдимого Чуи стало обыденностью находить лишний часок на то, чтобы бросить сопротивляющегося Дазая в воду и намылить, тыкая щётку в руки. Именно он всегда утверждал, что от сослуживца несёт, как от помойной ямы, что вшей в казармах им не нужно. Осаму напрочь забывал о себе, а через рот благодарить не умел — куда проще было усилием воли оторваться от возобновлённых исследовательских работ и принести чашечку чая в чужой кабинет. Не было столько всего сказано друг другу за годы знакомства, сколько сделано. У капитана не было никого близкого долгое время, он сам старался держать всех на расстоянии, оттого злился, как непринужденно у лидера отряда удавалось лучше остальных лезть в душу. Очень быстро раздражение стало показным и не такой уж трагедией было провести ночь-вторую в одной кровати в столичной гостинице. Ездили-то по делам, разумеется, а ютиться пришлось подобным образом — Дазай не затыкался со своими шутками по поводу взглядов хозяина, пока Чуя не стукнул его хорошенько пяткой в лоб, мрачно оповестив, что лучше бы ему быть благодарным, ведь он мог и очки разбить. Капитану не раз доводилось видеть его обнажённым — что тогда, во время той поездки, а что в общих душевых. Следы от ремней на нём были такие же, как у всех, обыкновенные как родимое пятно, без которого смотреть на чье-то тело уже непривычно. Дазай в те годы был чистым, потому и проявлял недюжинный интерес к Накахаре — живому полотну росписи шрамов и ожогов. Капитан стеснительным никогда не был, но вот мыться при Осаму ему никогда не нравилось в виду ряда причин. Одна из них — внимательный взгляд и попытки коснуться литых мышц, перекатывающихся под кожей. Благо у него очки всё запотевали, Чуя и вовсе отбирал их для профилактики, напоминая, что он сюда пришёл не на других солдат глазеть. Тело исследователя не вызывало у мужчины особого ответного интереса. Разве появлялся лишний повод ткнуть его чем-то в бок и обозвать заласканной неженкой из-за мягкой кожи. Недавно он видел Дазая без рубашки и не хотел больше когда-либо в жизни смотреть на это. Было желание выкинуть из памяти то, как едва заметно морщится командор, медленно стягивая с себя порванную одежду. Израненное, избитое тело, что предстало перед Чуей, было наиболее ёмким описанием творящегося внутри у его владельца. Душа, покромсанная на такие же жалкие лоскуты, билась взаперти, как птица в клетке, желая свободы. Если было учесть состояние мужчины, то одной ногой он уже был на воле... Некогда тощий, с только намечавшимися мышцами, теперь он мог смело похвастаться стальным прессом, как у самого Чуи. Широкими плечами и развитой мускулатурой Осаму больше не уступал, не вынужден был сносить почти дружеских издёвок капитана о том, что он почти как девка — весь румяный и холеный. Разница в росте только добавляла контраста. Дазай из тощей слепой заразы превратился в крепкого одноглазого командира. Он никогда не пытался быть тем, кем не являлся. Не строил из себя сурового мужика, зато издевался за это всячески над Чуей. Будни их были такими, что даже капитану Накахаре в мгновения чьей-то надвигающейся смерти приходилось быть терпимее и обходительнее со своими солдатами, ощущая такую тяжесть, будто на его спине возвели Стены — ответственность за того, кому он дает погибнуть у себя на руках, гнела. Их жизнь выворачивала наизнанку каждого и принимала такие немыслимые обороты, что даже на УПМ так не извернуться, сколько не тренируйся. С тех пор, как погиб единственный помощник Дазая, для него уже не было никого ближе Чуи. Едва сумерки сгустились, плотно укрыв местность, командора то и дело стало крыть приступами неудержимой тяги, коим он не мог противиться, аккуратно беря чужое лицо в мозолистые ладони, смахивая рыжие спутанные пряди прочь, шепча что-то глупое и ласковое. Чуя не видел этого и не хотел давать знать, что очнулся, но слышал и ощущал, качаясь на грани небытия, как горячие слёзы капали на его щеку. Срывающийся голос бормотал невнятно и капитану пришлось обратиться полностью в слух, чтобы расслышать, с какой наивной верой командор обещает, что он, Чуя Накахара, сильнейший воин человечества, обязательно выкарабкается. Весь мир ещё покорит. — Ты только представь, — тихо изрек Осаму, поглаживая его большим пальцем по щеке. Будь Чуя в себе, думает он, ударил бы по рукам. Жестокий Чуя, думает он, ведь как ему сидеть и притворяться невозмутимым истуканом, когда Накахара едва живой? Дазай готов был сам сожрать капитана, если бы смог — так он был бы уверен, что тот в безопасности, — такой коротышка, а целый мир под сапогом. Накахара слышит, как глуповато мужчина посмеивается сквозь слёзы, громко шмыгая. Не видит, как он обтирает влагу о свое плечо. Обоняет запах пота и крови. Дазай не понимает, почему никогда не говорил Чуе, что он красивый. Даже сейчас, когда половина лица изуродована. А говорил ли ему кто вообще? Он уверен, что обязательно спросит, нужно только немного подождать. — Чуя, — мягко зовет командор, словно будит ребёнка. В считанные секунды эта нежность улетучивается, к ней примешивается нервозность. — Чуя! Слушай меня, Чуя, слышишь меня, ну?! Капитан хрипло охает, дает знать, чтобы дурень не орал над ухом у больного. Взамен получает только новый град слёз и думает, уж не ливень ли начался. Всё же под открытым небом обретаются неприкаянными душами, а над головами звёздная россыпь мерцает, никак не крыша родных казарм. Сопливая хуйня он, а не командор. — Чуя, потерпи немножко, — Дазай упрашивает его так, словно Чуя безостановочно жаловался ему на боль и просил избавить от мук известным путём. Повезло начальству, что капитан слаб, а иначе ведь под дых бы дал так, что откатился бы командор на добрых шагов десять. — Всё будет хорошо, ладно? Я много чего наделал, я знаю, но ты не смей…я лучше сам…. Мужчина из последних сил слабо упёрся здоровой рукой в грудь другому, ощущая, как мгновенно сжали его ладонь, согревая и прижимая к себе теснее. Накахара сквозь мутную дымку помнит, как однажды вот так уткнулся в его солнечное сплетение лбом — он не спал тогда сутки, а Осаму взбрело в голову заплести ему косу из прилично отросших рыжих волос. — Тогда…подх…кхм-кха-кха…подохни у-уже, — прокряхтел капитан, внезапно впиваясь цепкими пальцами в чужую ладонь. Он с трудом разлепил веко и тут же дёрнулась бровь — когда он в последний раз видел столько участия в чужом оставшемся глазу? В такие моменты хотелось верить, что Дазай здесь, с ним, а не где-то глубоко в себе. Хотелось, чтобы так было всегда. Осаму неловко улыбался, нависая над раненным, а на недостижимой даже для них высоте маячили поблескивающие точки, кое-где собираясь в созвездия. Чуя бы укусил его, если бы не боялся сжимать челюсть, но приходится пока смирно лежать, позволить себя бережно обнимать. С недовольством, превозмогая головную боль и пробирающий даже у огня и в чужих руках холод, Чуя понимает, что готов покориться слабому желанию подобной близости. Он прикрывает глаз, ощущая ладонью быстрое биение чужого сердца. Своего не расслышать, остается лишь улавливать неровный ритм чужого в мертвой глуши полей и лесов. У Дазая звериное чутьё, он понимает, что всё обоюдно. Чуя слыл почти всю жизнь недотрогой и вот так смело касаться его мог далеко не всякий. Осаму почти не злоупотреблял, притираясь щекой к неподвижной руке, ощущая внезапно, как ловкие пальцы вдруг с силой зажали его нос — тонкий безмолвный намёк придержать коней истолковали превратно, к тыльной стороне ладони прижимаясь обветренными сухими губами. Для капитана Накахары ведь было не секретом, что со временем Дазай ебнется окончательно. Первые ростки безумия принимались и подпитывались руководством, ведь эта безусловная любовь к гигантам приносила свои плоды. Чуя ещё с маленького мальчика выучил свой главный урок — все стремятся получить какую-то свою выгоду с тебя, иначе быть не может. Он ощущал себя дезориентированным, когда взаимодействия с людьми выбивались из этой схемы, что бывало редко, но случалось. С этим ненормальным, к примеру. Одного только Чую, видать, настораживало ещё и ненормальное влечение, испытываемое Дазаем к своему едва живому ассистенту, которого он мог гонять денно и нощно. На мальчишку страшно было взглянуть, но он всё старался в угоду наставнику и командиру, и Накахара порой сам отдавал приказ пойти и упасть лицом в койку как минимум до следующего утра. Осаму получал свой нагоняй следом, но, кажется, не особо-то был против — вполне себе послушно сидел с ним на кухне и чистил картошку, пока Накахара молча наблюдал, не зная, что в этом такого интересного, раз он просиживает здесь штаны. Позже до тугодума как-то дошло, что дело в самом исследователе — они частенько молча засиживались вместе. Дазай иногда приходил, как гуляющая сама по себе кошка, бормоча что-то под нос, и Чуя знал, что он не с ним разговаривает вовсе — с собой одним. Столько всего произошло, и как много дорогих и невинных людей было потеряно. Секреты и тайны остались позади — одни разгаданы, а другие утеряны безвозвратно. Прожито множество лишений, и смерть, следующая по пятам, дышала каждую секунду столь долгое время не то, что в спину, а в прямо лицо. Разумеется, Дазай обезумел. Чуя даже не думал винить его за это, зная, как никто другой, о предрасположенности сослуживца. Накахара не ручался, что он сам здоров, но точно был уверен, что Осаму лишился рассудка. Мало что могло впечатлить капитана, немногое было способно глубоко задеть. Он попривык к тому, каким стал Дазай, научился с ним жить ещё давным-давно, притерпелся. С явным помутнением рассудка навыков он вовсе не растерял и мог постоять за себя. Не нужно было влачить его мёртвым грузом на своей шее, за что капитан, конечно, был благодарен командору, который, по сути, как раз и обязан был держать их всех на плаву. Так уж вышло, что не сложилось, как хотелось. У Чуи порой щемило глубоко-глубоко внутри. Враз и теперь потяжелело на душе, и три оставшихся пальца лежащей на животе руки сжались в подобие кулака. Никого-то у них больше и не осталось, только друг у друга есть они. Каково было понимать, что Осаму, так сильно цепляющийся за капитана и на этот раз бесстыдно прижимающийся губами к его виску, фактически бросил его? Накахаре казалось, что одно только понимание этого способно доконать его в таком состоянии. Слишком долго он закрывал глаза на очевидное и держался особняком, чтобы теперь так легко отделаться. То, кем Дазай был и то, чем он стал — разные вещи. Разные создания, друг на друга совсем не похожие. Он напоминал моментами капитану дитё, испуганное и замученное, тянущееся к чужому теплу и готовое спасать всех, кого видит, потому что себя уже не удастся. Не привязываться — одно из самых главных правил, какое можно выучить в Разведкорпусе, испытав на собственной шкуре. Дазай пренебрег им и теперь горестно вздыхал капитану Накахаре в шею, ища ответной ласки, в итоге довольствуясь тем, что он жив. Чуя будто со стороны наблюдает происходящее: и роящиеся в голове мысли, и своё плачевное состояние, и жмущегося к нему мужчину. В плече стреляет и спина начинает неумолимо ныть сильнее, но он абстрагируется, опуская тяжелую ладонь на каштановую макушку. Накахара как никогда остро чувствует, что ответственен за него, ведь если раньше Осаму был за себя в ответе сам, то теперь уже вряд ли способен. До капитана чётко доходит, что это всё будет терзать его до последнего. До тех пор, пока он сам не сдохнет при жизни, уподобившись командору — какие же бесовские чудеса творил пустой взгляд Дазая со стойким к моральной боли Чуей. Треск костра и сбитое дыхание Осаму приглушил шелест подхваченной ветром листвы. Чуя медленно стал соскальзывать обратно в дрёму, чувствуя на лбу горячую ладонь, только-только отнятую от языков пламени. То безвыходное положение, в котором они оказались, загнанные точно крысы в угол, будто уже и не с ними было. Казалось, что всё невыносимое не настигнет их, сбившихся с курса, потерявшихся в неизвестных землях. Отсюда больше нет хода назад, сильнейший воин должен был бы взять себя в руки и встряхнуть командора, но его ресницы только подрагивают, прежде чем он потеряет связь с реальностью на долгие часы. Пришел миг, когда ему стоило предаться правде, а не тихому отчаянью, что мучило его исподволь долгое время. Ничего не вернуть больше. Цели и миссии, что они ставили перед собой, провалены. Им не вернуться обратно во всех возможных смыслах. Как река обтекает камень, так все эти факты проходили мимо Дазая Осаму, на чьей шее галстук-боло висел только в качестве удавки. Всё тело продолжало болеть и ломить, он не имел понятия, насколько сильно ранен, потому что даже не осматривал себя. Он совсем не переживал о том, что будет с ним, стремясь всячески предотвратить разлуку с Чуей. А что оставалось капитану, который его уже давно потерял?..