Ты мой национальный гимн

Крики не умолкают ни на секунду, кто-то выезжает, кто-то въезжает, весь двор полон суетящихся людей, уже и полиция прибыла, но к Юнги не подходят. И не подойдут, пока отец так не решит. Юнги сидит на ступеньках в одиночестве посередине этого хаоса, смотрит на такую же одинокую луну и обнимает сам себя, пытаясь согреться. На дворе середина ноября, Юнги в тонкой белой блузке, рукава которой отделаны кружевами, и брюках, изо рта валит пар, пальцы уже окоченели, но лучше замерзнуть, чем возвращаться внутрь и снова слышать «убийца». Юнги всегда будет виноват во всем, даже если будут доказательства, даже если с рук настоящего убийцы будет капать кровь, а оружие будет зажато в его зубах, убийцей будет Юнги. — Вы за это заплатите! Юнги вздрагивает, услышав крик со стороны сада, где ругаются отец и дядя жениха. «Никто не заплатит. Тому, кто это сделал, счет не предъявить», думает про себя Юнги и тяжело вздыхает, вновь почувствовав себя брошенным и ненужным. Чужим он чувствовать себя привык, он даже дышит этим воздухом, потому что когда-то ему сделали одолжение. Юнги разогревает дыханием руки, думает попробовать проскользнуть в один из стоящих во дворе автомобилей и погреться, как видит идущего к нему разъяренного отца: — Маленькая дрянь, ты якобы не видел, кто это сделал? — еще не дойдя до него, орет мужчина, и Юнги инстинктивно отодвигается и прикрывает лицо, боясь, что тот замахнется. Снова. За девятнадцать лет руку на Юнги поднимали дважды и оба раза это был отец, не исключено, что сегодня будет третий раз, ведь Чон Камо ждут долгие разборки и речи в прессе из-за лежащего в собственной крови отца неудавшегося жениха Юнги. Омега не виноват, он и правда не видел того, кто это сделал. После свадьбы они приехали сразу в особняк, в котором должны были начать новую жизнь молодожены. Юнги зашел в душ, он не успел даже раздеться, когда услышал шум из спальни и, вернувшись, обнаружил издающего предсмертные хрипы альфу, из перерезанного горла которого фонтаном хлестала кровь, и его сына, который из-за шока не мог даже два слова связать. Юнги попробовал остановить кровь, параллельно кричал и звал на помощь, но альфа умер ее не дождавшись. Юнги не жалеет убитого, он его предупреждал, он сказал, что ничего не выйдет, что свадьбу, навязанную его отцом, стоит отменить, ведь решает вовсе не Камо, но самодовольство жениха и его семьи, а также их слепая вера во всемогущество Камо и его деньги взяли верх и окрасили этот день для них в черный. Редко какой альфа откажется от брака с сыном президента страны, но на брак с Юнги не шел никто. Юнги не убивал, но Камо это не мешает орать на него перед всеми и угрожать, что он сгниет в тюрьме. Юнги привык, что отец с ним не разговаривает, он только кричит на него, но все равно хочется плакать от обиды, в конце концов он буквально пару минут назад впервые увидел человека, который умер на его глазах, и сам сидит залитый его кровью. Только никто Юнги не сочувствует, хотя и к отсутствию сочувствия стоило бы давно привыкнуть, но он никак не научится. Недавно успокоившиеся собаки снова поднимают лай, ворота открываются, и во двор заезжают три черных автомобиля. Камо поворачивается к новоприбывшим и, сразу узнав гостя, отступает, уходит обратно в дом. Юнги так и сидит на ступеньках, следит за паркующимися автомобилями, точнее за одним из них, матовым гелендевагеном, который принадлежит его брату. Чонгук старше Юнги на десять лет, он, в отличие от отца, не интересуется политикой и является владельцем сети ресторанов и казино, которые приносят ему баснословный доход и которыми управляют его люди. Благодаря Чонгуку, который через отца узаконил азартные игры, ночная жизнь в стране процветает, а поток туристов, готовых поверить в удачу, стабильно пополняет казну. Завидев гостей, все, кто был во дворе, бросаются врассыпную, даже хозяева особняка скрываются внутри — никто не хочет сталкиваться с тем, кому подчиняется ночь и попасться ему на глаза. Только Юнги с места не встает, подтягивает под себя ноги и смотрит на идущего к нему брата. Чонгук на ходу поправляет полы пиджака, бесцветным взглядом скользит по полиции у дверей, а потом все внимание концентрирует на сидящем на ступеньках омеге, который даже заляпанный чужой кровью похож на ангела. — Прости, я заставил тебя ждать, — останавливается в двух шагах. Весь шум вокруг утихает, даже сверчки берут перерыв, а собаки, скуля, скрываются на заднем дворе. Он говорит, и луна выключается, одно черное облако кляксой по всему небесному полотну расползается, оставляет надежду всех обитателей и гостей дома на фонари, но и те начинают мерцать. Все вокруг внезапно просто декорации, то, что нужно для полноты картины любому, но не им, они друг напротив друга, и все остальное смазывается, никого кроме этого альфы и омеги нет на всем белом свете. Перед ними весь мир за мгновенье — мертвая пустыня, но они не ищут источник жизни — они нашли его друг в друге. Юнги поднимает глаза, смотрит снизу вверх, бриллианты в его ушах уступают блеску в его глазах, и он точно знает, скатится хоть один вниз и этот мир нельзя будет спасти. Альфа смотрит ровно секунду, но запоминает все: засохшую каплю крови на подбородке, дорожку от слезы, смешанную с лайнером, проложенную еще на самой свадьбе, бледные губы, напуганный взгляд, и красоту, которую не скроет даже эта печаль на лице. Красота Юнги многогранна — сперва кажется, что красивее улыбающегося омеги не может быть, но он красив и в печали, и в радости, и когда он зол, и когда обижен, даже когда ругается. Он красив всегда, и Чонгуку не ответить на вопрос, что в нем красивого так, как принято отвечать. Он ответит одним словом «все». Чонгук протягивает руку, Юнги молча вкладывает свою и, поднявшись, покорно следует за ним к автомобилю. Никаких криков, попыток полиции остановить главного подозреваемого — ничего. Никто не хочет вмешиваться, бросаться словами, которые придется потом проглотить со своим языком. По пути на плечи Юнги накидывают пиджак, он кутается в него, вдыхает запах, единственный, который с самого детства заставлял чувствовать себя в безопасности, и садится в салон. Чонгук сам за рулем, как и всегда, когда они вместе. Он выезжает со двора и, миновав переулок, вместе со следующими за ним людьми, вливается в общий поток автомобилей. В салоне тепло, но Юнги пиджак не снимает, так и сидит, вцепившись в него обеими руками, потому что обида в нем сменилась берущей короткие перерывы ненавистью, и если он потеряет запах Чонгука, он будет мечтать о запахе крови своих врагов, а их несколько миллионов. Он прислоняется головой к стеклу, следит за быстро меняющимся пейзажем за окном, за смешавшимися в один огнями и понемногу успокаивается. Всю дорогу в тридцать минут никто из них не говорит ни слова, им они и не нужны. Чонгуку точно, он с Юнги почти с самого его рождения, понимает без слов, по каждому взмаху ресниц. Он читает ответы на свои незаданные вопросы по количеству морщинок на его лбу, когда он хмурится, по глазам, которые смотрят то с обидой, то с нежностью, по тому, как он прикусывает нижнюю губу, играет с пуговицей на рубашке. Автомобиль паркуется прямо перед каменными лестницами фамильного особняка Чонов, который перешел к Чонгуку, и подбежавший охранник первым открывает дверь Юнги. Омега выходит, вдыхает морозный воздух, предвещающий снег, и, натянув пиджак чуть ли не до лба, торопится ко входу. Юнги заходит в гостиную, в которой потрескивает камин, аккуратно кладет пиджак на подлокотник кресла, а вошедший следом Чонгук идет к бару. Юнги топчется пару секунд у кресла, бросает взгляд на диван, который любит особой любовью, и двигается к лестнице. Он на ходу начинает расстегивать грязную блузку и, поднявшись до середины лестницы, уже сбрасывает ее на ступеньки. Чонгук так и стоит у бара и, пригубив виски, не сводит глаз с алебастровой спины, блестящей под светом огромной люстры над их головой. Оказавшись в спальне, Юнги раздевается догола и сразу заходит под душ. Он настраивает воду, тянется за гелем и медленно намыливая свое тело, чувствует, как усталость и кошмар последних часов понемногу его отпускают. Юнги заканчивает смывать с тела гель, собирается выходить, когда чувствует руки, обвившиеся вокруг талии. Он не оборачивается, прикрывает веки и, прислонившись затылком к голой груди, позволяет ладоням скользить наверх до груди, а потом снова вниз на живот. Чонгук целует его в шею, пьет с его кожи, покусывает плечи, не поворачивает к себе. Юнги видит в мутном отражении стекла его за собой, льнет ближе и шепчет: — Кровь на мне, а пахнешь ей ты. Чонгук замирает, уткнувшись носом в его мокрые волосы, а потом разворачивает его лицом к себе и, подцепив пальцами точеный подбородок, накрывает его губы своими. Он целует его жадно: за каждые вчера, когда не успел, за все время, что не видел, за дни и ночи, когда были не вдвоем, впитывает каждый выдох, смакует на языке его вкус, вбивает под кожу каждое прикосновение. Юнги ему не уступает, цепляется пальцами в его сильные плечи, трется, кусается, мстит за нарушенное «вечно», обижается на разлуку. Чонгука ему всегда мало, их голод взаимен, но прямо сейчас они словно с цепи сорвались, они дышат рвано, пытаются урвать все и разом, захлебываются в друг друге, и не успевает вода смыть первый поцелуй, оставляют второй. Сколько раз они это делали, где только не занимались любовью, для Юнги всегда каждый раз как первый, как тот самый, когда он взял его в его же тесной кровати, заставил на всю жизнь запомнить вкус пуха, забившегося в рот, из-за порванной зубами подушки. Просто Юнги кричал от удовольствия, а отец был внизу. Чонгук скользит ладонями вниз, накрывает его ягодицы, жадно мнет, вжимает его в себя, заставляя ярко чувствовать его возбуждение, у Юнги рассудок мутнеет. Он готов уже хныкать, лишь бы получить любимое лакомство, сам трется, торопит альфу и, когда тот разводит его ягодицы, заводит руку за себя и сам направляет его пальцы. У Юнги нет терпения, будто бы Чонгук может им похвастаться, они друг без друга месяц, для кого-то это тридцать один день, для этих двоих каторга, пытка, жизнь до той самой даты, которая наступила сегодня. Чонгук снова поворачивает его к себе спиной, Юнги выгибается так, как только он умеет, так, что у Чонгука остатки трезвого ума, не попрощавшись, испаряются. Он разводит его ягодицы, трется о них и, поражаясь своей выдержке, вновь его растягивает. Юнги сам себя его пальцами трахает, доказывает, что он готов, что не важно, что Чонгук большой, он давно привык и, более того, не может уже без него. Альфа поворачивает его к себе, подхватывает под ягодицами, Юнги, обвив руками его шею, сам подпрыгивает, скрещивает лодыжки на его пояснице и чувствует, как Чонгук с трудом, но проталкивается. Чонгук вгрызается зубами в его горло, параллельно медленно насаживает на себя и, оказавшись в нем полностью, сразу делает еще один глубокий толчок, не дает расслабиться. Юнги вскрикивает от неожиданности, обычно альфа дает ему привыкнуть к размеру, а потом довольно ухмыляется и, откинувшись назад, прислоняется лопатками к стенке. Юнги так и сидит на нем не держась, прекрасно зная, что они прибиты намертво, лижет свои губы, смотрит нахально, требует больше. Чонгук нарочно прерывисто двигается, натягивает в струнку нервы им обоим. Юнги обожает это чувство наполненности, его руки на себе, его дикий взгляд и жажду в глазах. Пусть Чонгук и держит его, пусть это он решает, упасть омеге или нет, управляет им Юнги — своими бедрами, стонами, пальцами, зарывающимися в черные волосы. Чонгук был его первым и будет последним, и это Юнги тоже сказал жениху, но тот ему не поверил. Кто-то может поверить в то, что Чон Чонгук трахает своего брата, но никто не верит, что он трахает врага. Стоны переходят в крики, Юнги плевать, он не боится быть услышанным, ведь отца здесь нет, хотя будто бы Камо не знает, что происходит за закрытой дверью спальни омеги, когда в нее входит Чонгук. Камо точно осведомлен, что Юнги покинул особняк с Чонгуком, что тот за ним и приехал, и также точно знает, что прямо сейчас Юнги кормит свое чудовище своим телом. Сколько было скандалов, истерик, угроз — не сосчитать. Камо находил следы своего сына на омеге, позорил его перед прислугой, обзывал шлюхой и даже насильно пытался выдать замуж, но не учел, что Чонгук своего не отпустит. Чонгуку двери и замки не помеха, даже после самого громкого скандала он все равно приходил к Юнги, за Юнги. Он все равно забирал омегу и возвращал его в полупьяном от любви состоянии, и Камо ничего за эти годы сделать не смог. «Сын шлюхи, отродье грязного народа, никто никогда не даст тебе свое имя, а мое ты выплюнешь с кровью», любит повторять Камо после очередного скандала. Юнги уже привык, он знает наизусть каждое следующее оскорбление мужчины и давно не воспринимает его всерьез, ведь сколько бы Камо ни плевался, факт остается фактом — его собственный сын спит с ним и боготворит его. Юнги вскрикивает, когда Чонгук двигается особо глубоко, буквально вбивает его в стекло, чудом выдерживающее напор и, придерживая под ягодицами, натягивает на себя. Юнги кажется, он кончил уже два раза, он абсолютно обессилен, висит как марионетка в его руках и не скользит вниз только потому, что альфа его крепко держит. Чонгук толкается и толкается, смотрит прямо в глаза и с каждым толчком объявляет о принадлежности — Юнги сам ему сдается. Толчки замедляются, Юнги, скрестив ноги на его пояснице, медленно двигает тазом, принимая его всего до последней капли. Чонгук не отпускает его, с ним в руках прислоняется к стеклу, и пару минут оба приходят в себя. Они вновь открывают воду, стоят под ней, позволяя ей смыть следы их любви, Чонгук его и к ней ревнует, там, где она струями стекает, он сразу губами проводит. — Здесь будет моя метка, — прикусывает кожу омеги на ключицах Чонгук, продолжая руками ласкать его тело. — На этих пальцах — мое кольцо, — переплетает их пальцы и, отстранившись, опускается на колени и целует мокрый живот. — Здесь будет расти мой ребенок. — И тебя называют чудовищем, — с нежностью смотрит на него Юнги. — Я убью собственного отца ради тебя, — поднявшись, прислоняется лбом к его лбу альфа. — Я никому не позволю встать между нами, и даже если мне придется вести войну со всей страной — я пойду на это. — У моего чудовища черные-черные глаза и сильные руки, — встав на цыпочки, обвивает руками его шею Юнги. — У моего чудовища и правда нет сердца, потому что он отдал его мне. А я не отдавал, я с самого рождения был твоим и всегда буду только твоим. Чонгук выключает воду и, взяв полотенце, кутает в него омегу. Юнги усыновили, когда ему было четыре месяца. Камо сделал это не из-за доброты душевной, чтобы дать дом крохе, а из-за отчаянного желания привлечь внимание прессы к историческому событию, инициатором которого был он сам. Вот уже почти столетие две соседние страны враждуют, и каждая война заканчивается кровопролитием, которое не приносит ничего кроме временного мира до очередной эскалации. Ненависть между двумя народами настолько сильна, что война ведется не только на поле боя, но даже за его пределами, и в том числе в сети. Камо, который в то время был вице-премьером, предложил новую дорожную карту для поэтапного решения конфликта и смог привлечь внимание к ней не только двух народов, но и международной общественности. Именно тогда во время очередных переговоров под наблюдением международных медиаторов Камо вернулся с вражеской территории с крохой, которого под вспышками камер встретил в приюте и там же объявил своим сыном. Спустя три года началась новая эскалация, план Камо свернули, народ снова воспылал ненавистью к противнику, но открыто избавиться от ребенка мужчина не мог, ведь перед всем миром объявил о своем жесте. Первое время он думал оставить все как есть, а как только омега подрастет, сплавить его куда-нибудь подальше, но недовольство как его окружения, так и всего народа, который выступал против того, что сын врага ест их хлеб, угрожали Камо потерей должности. Камо пришлось перевести его на домашнее обучение, потому что омегу постоянно избивали одноклассники из-за его национальности. До смерти, к огромному сожалению Камо, так и не избили, ведь смерть омеги сильно бы облегчила положение мужчины. Президенту пришлось усилить охрану дома, потому что прям перед ним разбили лагерь наиболее радикальные представители населения, состоящие из тех, кто потерял детей на войне, и требовали отдать им омегу на растерзание. Когда Юнги исполнилось десять, Камо уже вел активные переговоры с его родиной, которая требовала вернуть им омегу, и даже преуспел в этом. Юнги должны были передать на границе его народу, но омега пределы дома не покинул, потому что Чонгук не позволил. Камо давно стал замечать чрезмерный интерес своего сына к омеге, но до того дня на этом не зацикливался. Чонгук словно чувствовал ненависть отца, которую тот и не скрывал, не оставлял Юнги одного, сам еще будучи ребенком отчитывал и нянь, и прислугу, постоянно интересовался его состоянием и защищал его. Несколько раз Чонгук лично участвовал в драке с обидчиками омеги и чуть ли не до смерти избил одного из сидящих за стеной, требующего провести над Юнги суд Линча. Камо с трудом замял тот скандал. Юнги с тех пор обречен получать образование на дому, никуда не выходил без Чонгука и охраны, друзей не заводил, но и на попытки Камо уговорить его покинуть страну и вернуться на свою родину не реагировал. Камо поражался тому, почему омега, который фактически живет в заточении, отказывается вырваться на свободу, вернуться к своим людям и нормально зажить. Два года назад Камо к своему ужасу узнал причину такого поведения Юнги. Он нашел омегу спящим голым в постели Чонгука, тогда он его впервые и избил. Оказалось, они не просто спят вместе, а более того планируют совместную жизнь. Камо после неудачной роли медиатора в конфликте, не отошел от политики, напротив, с помощью махинаций и огромных сумм денег, направленных на, так называемые, «выборы», был избран президентом. Он уже переизбран на свой пост три раза. Все было бы замечательно в жизни Камо, если бы не Юнги, ведь его спонсоры продолжали открыто выражать свою неприязнь мужчине, настаивали, что он не может держать у себя и растить как своего сына вражеское дитя, и даже грозились не поддержать его на следующих выборах. Этого всего было мало, так и чрезмерный интерес Чонгука к омеге все только усугублял. Камо не мог допустить такого позора, поэтому пошел на отчаянный шаг и приказал убить омегу и подстроить все как несчастный случай. Чонгук прислал отцу головы исполнителей и пообещал, что следующая голова будет его. Поняв, что окончательно он от Юнги не избавится, Камо решил выдать Юнги замуж за какого-нибудь альфу. Если Чонгук хочет его трахать, то Камо закроет на это глаза, при условии, что Юнги никогда никем кроме шлюхи для его сына не станет и не опозорит их фамилию. Он нашел идеального кандидата на роль мужа омеги, хорошо заплатил его семье, которая отныне будет нести этот позор и выбрал идеальное время — Чонгук уехал в Шанхай почти на месяц улаживать проблемы с местными бизнесменами. Камо все организовал, решил, что, вернувшись после всего, что уже случилось, Чонгук остынет и смирится, ведь Юнги пока рядом, и он по-прежнему сможет им пользоваться, когда пожелает. Зная собственнические замашки сына, Камо не сомневался, что после брака он к омеге остынет, и Юнги вместе с женихом покинет страну. Более того, сейчас Чонгуку нельзя открыто воевать за омегу, ведь на кону трон короля города, который альфа не получит, если выберет Юнги. Чонгук всегда был безразличен к политике, чему Камо очень рад, ведь чем меньше конкурентов, тем лучше. Камо ничем в этом мире как своим креслом не дорожит. Чонгук сегодня один из самых влиятельных представителей организованной преступности в стране и готовится занять место главного. Чонгук пользуется безграничным доверием со стороны своих людей и партнеров, делом доказал, что его слова не пустой звон. Конечно, в СМИ Чонгука превозносят как успешного молодого бизнесмена, делающего все ради процветания страны, хотя его казино и главное место для отмывания денег. До сих пор Чонгук успешно управлял своим бизнесом и был иконой в глазах молодежи, но если он останется с Юнги, то ни страна, ни Камо ему такое не простят. Отношения с омегой из вражеской страны, не говоря уже о браке — это предательство родины. Именно так все воспримут связь Чонгука и Юнги. Чонгуку легче выйти на улицу и сжечь свой флаг, чем пройтись по той же улице, держа Юнги за руку. Более того, даже люди Чонов отвернутся от альфы, никто не подчинится тому, кто трахает собственного брата, ведь традиции и ценности в этой части света все. Только Чонгук не остановился, Камо знает, что убийство отца жениха его рук дело, ведь именно покойный уговорил сына жениться и обещал гарантию брака Камо. Камо честно хотел дать сыну шанс, но если он слушается только шлюху, которая готова раздвигать для него ноги сутки напролет — значит он ничего от семьи не получит, и Камо такой сын не нужен. Камо завтра прилюдно откажется от сына, обезопасит свое имя от грязи, а Чонгук пусть выживает как хочет. Планам Камо не суждено было сбыться, Чонгук, как оказалось, не просто был в Шанхае, а готовил переворот, и сейчас президент страны сидит разбитый в кресле в переговорной, где только что были убиты все его министры и помощники, и стеклянным взглядом смотрит на стекающую со стола на пол кровь. Чонгук и его люди ворвались прямо на середине совещания, перестреляли всех, кто выступал за заключение и казнь вражеского омеги, а теперь вальяжно развалился в кресле напротив отца, с которого минуту назад столкнул труп министра здравоохранения. — Он тебя околдовал. Ты сошел с ума, сынок, — еле двигает губами все еще шокированный Камо. — Ты выйдешь за эту дверь и тебя заберет конвой. В лучшем случае ты получишь пожизненное, хотя я лично буду настаивать на смертной казни, потому что ты предатель. Ты предал родину из-за шлюхи. Я лишился сына в момент, когда эта тварь поселилась в нашем доме. — Ты лишился сына, потому что не признал мой выбор, — цокает языком Чонгук, который всем своим видом показывает, насколько он расслаблен. — Никто меня не арестует: некому, — продолжает с ухмылкой альфа. — Знаешь, сколько у меня оружия и людей? Не знаешь, потому что для тебя главное было, чтобы я игрался в своей песочнице и не мешал тебе врастать в это кресло. Мои люди на улицах города, мои танки блокируют все въезды и выезды. У меня хватит средств и сил продержаться несколько месяцев, но мне не придется, потому что ты всех заебал, отец, даже тех, кто тебя поддерживал. Стране нужна свежая кровь, а за мной главные игроки, так что теперь это кресло мое. — Нет! — наконец-то приходит в себя Камо. — Ты не посмеешь! Это моя должность, — у мужчины трясется челюсть от нервов, а глаза лихорадочно бегают по столу. — Да и кто назовет тебя своим президентом! Ты спишь с врагом! Ты спишь с собственным братом! Я все им расскажу, даже покажу, посмотрим, кто захочет себе такого главу государства! — Думаешь я буду кого-то спрашивать? — громко смеется Чонгук. — Юнги — моя религия, и если понадобится, я буду вбивать гвозди в глотки каждого гражданина этой страны и заставлю принять новую религию. — Все шлюхи этого города готовы лечь под тебя, почему именно он? — кричит Камо. — Как человек может быть настолько слеп? Как он это сделал? Почему ты настолько болен им, что пошел не только против отца, но и против всей страны, народа? — Перестань называть его шлюхой, он чист как небо, а ты должен ему извинения, — хмурится Чонгук. — Чист тот, кто спит с собственным братом? — истерически смеется Камо. — Не брат он мне, — отрезает альфа. — Он тебя привязал к себе, ты как его пес, — тяжелым грузом опускается обратно в кресло Камо. — Сегодня он туманит твой разум своей задницей, а завтра он заставит тебя встать на колени перед нашими врагами, и ты встанешь! Ты уже его вассал, и наша страна на пути к этому. Ты им одержим, Чонгук, и лучше бы ты умер. Лучше бы я умер, чем иметь сына-предателя. — Предателя? — рычит Чонгук. — Я никого не предавал, и я никогда не хотел быть главой страны, но ни ты, ни твои дружки, ни это население — никто из вас не хочет принимать мои чувства к нему. Поэтому я вас заставлю. А еще заставлю целовать землю, по которой он ходит, потому что когда я смотрю на него, я не вижу его национальность, я вижу того, кто делает меня счастливым. Я долго терпел то, как вы все обижали его, порой не успевал, не спасал, но хватит. Сегодня все закончится. Сегодня я получу и кресло, и Юнги. К завтрашнему утру он будет моим супругом, ты или принимаешь новые условия, или тебя вынесут в черном пакете с остальными.

***

Юнги сидит в приемной на диване, напевает песню, пока туда-сюда бегут подгоняемые вооруженными людьми сотрудники президентского аппарата, и ждет, когда секретарь его отца дрожащими руками сделает ему кофе. Две чашки до этого находящийся в истерике мужчина так и не донес: уронил. Наконец-то двери переговорной открываются, и к нему идет Чонгук. Альфа подходит к дивану и, опустившись на него, сажает омегу на себя. — Как все прошло, любимый? — убирает выбившиеся пряди с его лба Юнги. — Замечательно, — ловит его губы Чонгук. — Только у нашего малыша не будет дедушки. — Это очень грустно, — вздохнув, кладет голову на его плечо омега. — Но мы это переживем. Сейчас тебя ждет твой народ, твоя страна. Ты должен выйти к ним, поцеловать флаг и вместе со всеми послушать гимн. — Ты мой народ, моя страна, — обнимает его альфа. — Ты мой национальный гимн, Юнги, и все должны были вставать на ноги и прикладывать руку к сердцу, когда видят тебя. Они этого не захотели, а теперь будут целовать землю, по которой ты ходишь. — Скажи это еще раз, — подняв голову, смотрит на него омега, в глазах которого зажигаются так любимые альфой звезды. — Скажи, что я твой гимн. — Ты мой национальный гимн.