Первое сентября

– Серёжа... – мягкое прикосновение шёлковых губ медленно возвращает из царства снов, но всё же его одного оказывается недостаточно. – Серёжа, вставай, проспишь же! Мозг запоздало включается. Серёжа. Так его называет только одно существо во всём мире. Даже Волков – друг детства и почти брат – с давних пор зовёт его не иначе как Серый. Остальные же, включая Марго, используют имя Сергей. Ну, кроме «злого полицейского». Вредный мент с говорящей фамилией только по фамилии к Разумовскому и обращается. Птицу же он зовёт Рыжей Падлой, Мразью и иногда, в приступах благодушия, Поехавшим. Птица... Сергей резко вскакивает с кровати, на ходу напяливая халат: – Кого ты там ещё сжёг, горе моё? – бормочет он, уже не надеясь ни на что хорошее. – Что опять взорвал, злосчастье? – Успокойся. – Когтисто-оперенная рука нежно гладит по голове, принося покой душе несчастного гения. – Никого я не сжёг и не взорвал. Пока. Последнее слово не обещает ничего хорошего. Впрочем, Разумовский привык жить словно на пороховой бочке. С тех самых пор, как вышел из дурки и дождался пересмотра своего дела. Сейчас всё (вроде бы) позади, ему даже офис вернули (частично), но поводов для тревог от этого меньше не стало. Скорее прибавилось. – Ты что, забыл, какой сегодня день, ммм? – Руки антропоморфного ворона продолжают ласкать – если так дальше пойдёт, то «Серёжа» либо заснёт снова, либо... ему станет совсем не до сна на ближайшее время. А потом он снова заснёт. Надо принять душ. Контрастный. И, желательно, без Птицы. – Марго, какой сегодня день? – устало бормочет программист. Голосовой помощник тут же бодро отзывается, выводя информацию на большой экран: – Сегодня – первое сентября две тысячи двадцать первого года, среда. В Петербурге и по всей России торжественно отмечают День знаний – начало нового учебного года... – Начало новой девятимесячной каторги, – ворчит Сергей и недовольно переводит взгляд на тульпу. – Нам что, снова в школу, Птиц? Мне тридцать лет, тридцать один скоро; я – взрослый и состоявшийся человек, бизнесмен, и при этом даже не директор школы; детей у меня нет. Так какого хрена ты будишь меня первого сентября в семь сорок? Сидящее на постели существо хитро щурит глаза. Вроде бы два года прошло с тех пор, как Птиц перестал притворяться Олегом, а манера речи, жесты, мимика того, «несуществующего» Олега так и остались: – То есть, ты хочешь сказать, что готов пропустить шоу? – Какое ещё шоу?! – Будь на месте Птицы кто-то другой, Сергей бы просто плюнул и завалился спать по второму кругу. Но. Это – Птица, а значит – никакие шоу игнорировать нельзя. Мало ли что взбредёт в голову этому... сумасшедшему? «Шоу» в его понимании может означать полноценный терракт. Просить и умолять крылатого демона бесполезно. Это Серёжа понял ещё во времена Чумного Доктора. Лучше всего – принять правила очередной игры и попытаться воздействовать на происходящее изнутри процесса. – Марго, шторы! Тяжёлые плотные портьеры спальни с лёгкостью разъезжаются в стороны, так что Сергей в первый момент зажмуривается от яркого света и даже прикрывает глаза рукой. Впрочем, на улице не так уж и ярко: облачная, но без дождя привычная питерская погода, в такой день даже прогуляться не грех (но в случае Разумовского нужно вызывать «конвой» – Дубина и Грома, то есть связаться с Олегом – опекуном по решению суда, а договариваться с «конвоем» – это уже его, Олега, забота). – Не переживай, – будто прочитав мысли Сергея (а что там читать, когда голова одна на двоих?), сказал Птица. – Любые ограничения – лишь вопрос времени. Ты лучше посмотри в окно... Костеря всё и всех, Сергей подходит к окну – бронированному окну на всю стену. Обзор из окна спальни Разумовского просто великолепен – весь город как на ладони. И сейчас город подозрительно пуст и тих. Потрясающе пуст и тих. – Смотри... И вот, будто редкие бумажные самолётики, на улицы из парадных выходят они. Школьники. Первоклашки в белых бантах или белых рубашечках, дети постарше. Разодетые в пух и прах старшеклассники и старшеклассницы. С цветами. Подарками. И окружающей их аурой безысходности и тоски – почти осязаемой. Хотя, возможно, только для Разумовского, ведь когда делишь одно тело с мистической хренью, волей-неволей начинаешь видеть и чувствовать то, что недоступно простым смертным. – Сколько отчаяния, – шепчет Птица, чуть ли не смакуя. – Сколько боли... Сергей нахмурился. «Лечение» у «доброго» доктора Рубинштейна сильно ударило по ним обоим, испортив характер как самого Разумовского, так и Птицы (хотя, казалось, куда ещё). Теперь последнего заводят... страдания детей, идущих в школу? Это что-то новое. – И у Саши болит, и у Паши болит, и у Мани-Вани-Тани болит, а у Серёжи не болит! – Последние слова Птиц произносит почти торжественно, не выпуская из объятий своего Птенчика. – Никогда больше у Серёжи болеть не будет, никто не сделает Серёже больно... «Ты и правда ёбнутый», – хочет сказать Сергей, но не говорит. Не может. По щеке миллионера-филантропа-маньяка-убийцы медленно спускается первая слеза. Птица любит его. И защищает. Да, его мораль рядом не стояла с моралью человеческой. Он просто... Птица, что с него взять? Это как объяснять УК РФ инопланетянину с планеты с совсем другими законами. Природы в том числе. Поэтому Сергей просто разворачивается к Птице и обнимает его в ответ, пряча мокрое от слёз лицо в чёрных перьях. Он хочет что-то сказать своему странному мистическому другу (проклятью?), но не говорит. Всё и так понятно без слов. Однако, связаться с Игорем (к огромному неудовольствию последнего) им всё-таки придётся. И поскорее. Об отдыхе временно можно забыть. Первое сентября – хороший повод посетить их с Волковым детдом. Помочь не только материально (де-юре деньги теперь есть только у его опекуна, но де-факто это ничего не значит), но и выступить перед аудиторией – воспитанниками и воспитателями. Это – тяжёлое испытание для него, Сергея Разумовского. Но так надо. Если у него есть хотя бы малейшая возможность не допустить рождения новых «чумных докторов», он ей незамедлительно воспользуется. А Птица... в конце концов, они научились понимать друг друга. И кто ещё сможет научить Птицу законам жизни среди людей, как не Серёжа?