старый ошейник ближе новой свободы

Вадим обходит по периметру квадрат и думает... Да нихуя он не думает. Из всех людей, которых он знал, только Волков обладал тем, чего ему было не постичь никогда, пусть и хотелось. Особой авторской логикой, пронизывавшей сакральным смыслом всё, что он делал. Пусть смысл этот по меркам Вадима не стоил ломаного гроша. А без гроша, как известно — на что лег, тем и прикроешься. И палец на ужин пососешь. И именно это в итоге в Волкове и напрягало. Там, где Вад не пошевелил бы пальцем и не присмотрелся, у него открывалось второе дыхание или третий глаз. Это являлось почти что предметом драконьей зависти и совершенно точно — восхищения. Чем он восхититься ни про себя, ни вслух не мог, так это тем, что в списке приоритетов Волкова он оказался кем-то, ради кого он никогда бы не рвал жопу так, как ради своего ебанутого друга юности и идеологического вдохновителя.

***

Война не обязывала, она просто была. Была тем, что Дракон обманчиво легко переносил на своих плечах. Так уж получалось. Поэтому, когда однажды война подкинула ему Олега, его он тоже перенёс вполне безболезненно. Хотя раньше его такие бесили. Требующие к себе особого отношения, воротящие морду от простых ответов и себя ставящие особняком. Ему казалось — приходишь работать с людьми, работай с людьми и не выеживайся. А потом он понял, что Олег не выеживается, а реально такой. Как-то посчастливилось узнать. Они "охраняли" один из курдских лагерей. Пасли, ожидая передачи заложниц, чтобы забрать своих, ради которых всё и затевалось. Сидели в ебучем саксауле или чем-то еще настолько же невыразительном часами. По большей части без единого звука, так, словно их к поверхности примагнитило, вглядываясь в местность и сменяя друг друга по сигналам. Местность была только условно чистой, каждый прекрасно осознавал, что где-то в непосредственной близости есть партизаны разной степени ебанутости. Когда началась стрельба, Олега ранили, и ранили сильно, но, как выяснилось позже, это не ебало его до того сакраментального момента, когда пришлось менять дислокацию. То ли по собственной глупости, то ли по незнанке, которая, впрочем, от ответственности не освобождает, то ли силой живительных стрессов — он еще некоторое время вполне успешно передвигался. А потом, как раненое животное, поблизости к базе стал заваливаться на Вада. Тогда Дракону не показалось странным ничего, кроме того, что он молчал о ранении достаточное количество часов и еще некоторое время после прибытия в безопасность. Почему? Вот тебе база — иди в импровизированный лазарет, зашивайся, получай какой-нибудь обезбол. Но Волкову как любому в жопу раненому животному первым понадобилось не это. А участие. И худо было то, что признаться в этом было некому, а Вадим тогда списал всё на ошибку неправильно выжившего новичка. И его своеобразный норов. Дальше было хуже в том смысле, что стало интереснее. Спустя пару недель Вадим реально расценивал Волкова как подлежащий изучению и считавшийся вымершим вид — он был молчалив и молчалив с красноречивым избытком. Для его возраста это казалось Дракону аномалией — или он воспринимал происходящее здесь, на службе, слишком тяжело, или не воспринимал вовсе, надежно скрыв свою гражданскую сущность за своим новым почти асоциальным аватаром. Несмотря на свою неразговорчивость, имел странные причуды — например, искренне пытался сделать армейскую еду подобием высокой кухни. Почти анекдотично. Когда Вад в такие моменты заставал его на кухне, в которой почти всегда были перебои с электричеством, над банкой нута с совершенно стеклянными глазами, он не понимал — плакать ему или смеяться. В итоге тактично молчал, конечно, и изредка предлагал ему соль или чеснок. Может, это говорило об укоренившейся в Волкове привычке хорошо жить. Может, о желании сдохнуть не совсем как подзаборная псина. И то, и другое, при определенных обстоятельствах вполне заслуживало уважения. Спустя некоторое время молчаливого нахождения рядом с Олегом, Вад, любивший на досуге поизучать любую интересную человеческую особь, наконец попытался с ним говорить. Никакого облегчения не последовало, никакого выдоха, за которым следовали бы смех, подколки или сближение дистанции. С ним разговаривали как с NPC, дозированно формулируя удобоваримую ложь без каких-либо бликов личного мнения. Это было Дракону понятно, но он каждый раз всё равно с затаенным и голодным злорадством ждал прокола.

***

Первый прокол случился бессознательно — Волков во сне тихо, блядским шершаво-сухим шепотом звал кого-то. Так ласково, словно пытался голосом гладить. И всё это под аккомпанемент Гумбрехта и его опуса "На острие времени" в голове Дракона. Тогда Вад проклял культурологию и ебучего Волкова тоже, но будить не стал. Времени на сон всегда было в обрез. Второй прокол был уже явно сознательным совершенно, но остался в памяти Дракона таким же бесяще-ярким, как нитка каких-нибудь бижутерных бусин, втоптанная в пыль. Абсолютно идиотские, бездумно выпученные в телеэкран глаза Волкова, когда там показали того человека, роль которого в его жизни и войне тоже Вад не брался дефинировать цензурно. Ему бы хотелось теперь задавать одни вопросы, а приходится другие. "Это того стоило? По глазам вижу, что стоило для тебя." Каждый удар уходит отдачей куда-то вовнутрь, но всё равно не выбивает то, что Вад понял, узнал и запомнил о Волке. И, если честно, он уже не уважает никакую из его жизненных истин абсолютно — ему ведь хорошо за это платят. Надо будет сделать так, чтобы платили побольше. Потому что пока он стесывает кулаки и предметы разной прочности об Олега Волкова и его упрямство, в нем просыпается простая драконья жадность. И эта жадность говорит особым языком и устанавливает, что: когда эта рыжая гнида портила себе жизнь, Вадим пытался приручить Олега. Научился видеть, где и как стелить соломку. Научился не ломать его дальше. Даже если это значило, что придется периодически душить его во время дрочки, орать ему, чтобы он заткнулся и болезненно отдирать ему застарелую коросту с именем Сергей Разумовский раз за разом. Своими руками, своими поступками, чтобы, собственно, псовое не думало, что предает своего хозяина. А потом эта сука попросила помощи. И Волков сорвался любой ценой, абсолютно перемкнутый. Вад думал, что у Волкова должно хватить яиц убить Разумовского новыми выученными в Сирии дизайнерскими методами. От теории к практике. "Но, конечно, старый ошейник в очередной раз оказался ближе новой свободы." Он делает на коже Волкова зарубки. Красивые, сочные, кровоточащие. Ему неинтересно в общем-то заставлять его о чём-то сожалеть или задумываться. Единственная точка их соприкосновения сейчас — лезвие ножа и веселые акустические эффекты. Видит Создатель, уж Вад-то точно не хотел подобного наперёд. Но сейчас хочет доломать Олега как что-то устаревшей модели, разложить на атомы, если получится, грохнуть об пол, выломать все кости так, чтобы показать рыжему, когда он сюда явится. Показать, что он тоже может Волкова ломать всмятку, жрать заживо, выворачивать ребрами наружу. Но только потому, что Волков — его. Потому что в итоге он, Вад, знает, каково это — исправлять всё это дерьмо. Потому что знает, что значит читать лежащему в воспаленном бреду в лазарете хуй пойми что, разговаривать любыми голосами, лишь бы он оставался. Знает, что можно ласкать так, как нравится ему, но не тебе самому, но улетать от этого в космос, видя, как постепенно ослабевает сдавливающий шею метафорический ошейник. Знает, что значит всегда быть вторым. Даже не так — не иметь даже этого порядкового номера, потому что сражаться с ветряными мельницами чужого присутствия придется всю жизнь. Знает, что он на это уже соглашался и согласился бы еще раз. Знает, что рыжий скорее сожрёт Олега уже мертвым, лишь бы не оставить ему. А, может, не знает уже нихрена, кроме того, что есть одна прекрасная почти даже молитва — τόδ' έστίν εύνοείν τό τύπτειν. И поэтому бьёт Волкова так сильно и честно, как только может. Пока теперь может. И ничего особенно не чувствует, кроме того, что время остановилось тогда, на втором сознательном проколе. А теперь, может, пойдет вперед хотя бы для одного из них. Дракону очень хочется, чтобы это было так.