От Северного полюса до Тропических лесов

Алтан набрасывается на него сразу, как только попадает в полумрачный салон машины, — Вадим от удивления даже не сразу вспоминает, что на поцелуй полагается хоть немного отвечать. От Алтана пахнет напыщенными душными разговорами, дорогим парфюмом и не менее дорогим алкоголем — которого он, кажется, закинул порядочно, потому что рука его движется прямо к ширинке — ни здрасте, ни до свидания. — Золотко, постой… — бормочет Вадик, отодвигая его руку. В глазах Алтана загорается недовольство — как у любого, кто с детства привык получать все, что захочет, а теперь вдруг сталкивается с отказом. Алтану отказывать не положено. — Что? — требовательно спрашивает он, проводя указательным пальцем по шее Вадика. — Мне нужен твой член, в чем проблема? — Может быть, блядь, хотя бы в том, что мы здесь не одни? — интересуется Вадим, ловя очередной ничего не выражающий взгляд шофера в зеркале заднего вида. Не то чтобы Вадик хоть когда-нибудь стеснялся своих отношений с мужчинами… и не то чтобы Вадик хоть когда-нибудь стеснялся Алтана — бред, таким наоборот гордиться нужно. (Вадик искренне считает, что каждый должен завидовать тому, какой он счастливчик). Так что дело совсем не в этом. Он просто как-то не сильно привык трахаться под наблюдением со стороны. — А тебе не все равно? — спрашивает Алтан, переводя взгляд на шофера и обратно. — Или ты боишься критики? — и глупо хихикает, как будто сказал что-то забавное. Через секунду, когда его посещает следующее предположение, лицо становится серьезным, как обычно, когда он трезв: — Или ты меня не хочешь? — Это полная хуйня, золотко, и ты это знаешь, — вполголоса возражает Вадик, поглаживая ладонью чужое бедро сквозь гладкую ткань брюк. — Я ж сильнее Леди Гаги только твою задницу люблю, ну… Алтана это, кажется, вполне удовлетворяет. Он весь вдруг как-то обмякает, перекидывает ноги через колени Вадима и прислоняется головой к его плечу, безуспешно пытаясь сдержать зевок. — Как там прошло… это… ну… что бы то ни было? — спрашивает Вадим, пытаясь поддержать разговор. Алтан фыркает куда-то ему в шею: — Благотворительный вечер. — Во, ага, он самый. Все норм? — Как обычно, — пьяно бормочет Алтан. — Сборище ебаных лицемеров, которые не умеют держать язык за зубами… — Кто-то из них сказал тебе что-то не то? — Н-нет… Ну. Нет. Плевать. В любом случае, я не хочу, чтобы ты тратил свои силы на это. «Так, уровень откровений у нас зашкаливает», — рассеянно думает Вадик. От трезвого Алтана ничего подобного в жизни не услышишь. — Сколько же ты выпил, золотко? — спрашивает он, стараясь не звучать слишком навязчиво, чтобы Алтан ничего не заподозрил. Тот, похоже, и не думает об этом. — В душе не… знаю, Вадим. Кто считает эти блядские бокалы? Еще один тревожный звоночек — нецензурная лексика. Трезвый Алтан в очень редких случаях позволяет себе выражаться, чтобы себя отпустить, ему обычно приходится много выпить. Типа, много. — Вадик… — зовет он, вырывая Вадима из раздумий. — М-м? — Ты меня трахнешь, когда мы приедем? — Он тянется к его лицу, берет за подбородок и поворачивает к себе, чтобы посмотреть в глаза. — Пообещай, что трахнешь. Мне нужно. Вадим смотрит ему в глаза и не находит там ничего, что привык находить. Он не придумывает ничего лучше, кроме как поцеловать его. Ответить — значит соврать, а врать он старается пореже. Особенно ему. Алтан, скорее всего, слишком пьян, чтобы принять его молчание за категоричное «нет», поэтому он успокаивается и снова кладет голову ему на плечо. Оставшееся время поездки он дремлет; Вадик аккуратно приобнимает его за плечо, чтобы на особо крутых поворотах и выбоинах уберечь его голову от столкновения с суровой реальностью. Когда машина останавливается у особняка, Вадим выбирается наружу и протягивает Алтану руку, чтобы помочь. Спросонья, все еще чертовски пьяный и дезориентированный, Алтан двигается неловко и неуклюже, и Вадим мысленно считает секунды до того, как у него лопнет терпение. Честное слово, гораздо проще было бы подхватить его на руки, закинуть на плечо, донести до спальни и бросить на кровать, — но нет же, это ужалит самолюбие Его Золотейшества почти наверняка. Поэтому они плетутся гораздо медленнее, чем могли бы, но в итоге (спустя вечность) достигают цели. В прихожей Алтан льнет спиной к стене, а Вадим опускается перед ним на корточки, чтобы помочь снять обувь. В голове бегущей строкой проносится список всех его профессий на службе у Алтана — наемник-телохранитель-любовник-шут-нянька — и соответствующий ценник — в долларах, конечно. Вадик хмыкает. Если бы он однажды решил, что за каждое действие, связанное с Алтаном, будет брать деньги, Его Золотейшеству пришлось бы платить до конца своих дней. Но он так никогда не решит. Когда он выпрямляется, Алтан цепко хватает его за ремень пальцами и тянет на себя, прижимается губами к его губам. Руки, хотя и изрядно трясутся, ловко справляются с застежкой и молнией, и Вадиму приходится перехватить чужое запястье в момент готовности нырнуть под резинку трусов. — Да чего, блядь? — шипит Алтан, закатывая глаза. Вадим поднимает обе его руки и прижимает к стене, по бокам от головы. — Зачем ты это делаешь? — давит он, вглядываясь в его глаза. — Я же вижу, что ты не хочешь ебаться. Хули ты устроил? Алтан молча смотрит на него в ответ, словно пытаясь передать что-то телепатически. Потом снова фыркает и закатывает глаза. — Отпусти. Вадим послушно отпускает руки, делает шаг назад и застегивает ширинку. Алтан молча наблюдает за его действиями. — Как мне тогда заставить тебя ос-статься? — спрашивает он неожиданно растерянным тоном, отводя взгляд в сторону. — Что это значит? — Ты не хочешь меня трахать. Что мне сделать, чтобы ты остался со мной? Вадим растерянно открывает рот, но так и не придумывает ответ. Остался с ним? Он хочет, чтобы Вадик остался с ним… просто так? Тот же самый Алтан, который мог выгнать его на улицу после выматывающего двухчасового секса? Да сколько он, блядь, выпил этого ебаного шампанского? Оказывается, пока он размышляет над этим, Алтан уже успевает скрыться в глубинах особняка. Когда Вадим находит его, тот стоит в гостиной с бокалом вина, на всякий случай придерживаясь за стену рукой. Босс никогда не вызывал у него чувства жалости. Да и сейчас не вызывает, но… но почему-то кажется Вадиму гораздо более маленьким и беззащитным, чем обычно. Что-то вдруг появляется во всей его фигуре такое — печальное и скорбное, что читается даже со спины. Так что… да. Жалости нет, есть только неконтролируемое желание укрыть и спрятать. Вадим пересекает расстояние между ними и выхватывает бокал из чужих пальцев — Алтан даже не сопротивляется. И когда Вадик берет его за талию, чтобы помочь добраться до спальни, он не сопротивляется тоже — весь вдруг становится похож на марионетку, на куклу, с которой можно делать все, что на ум придет. Вадику вдруг вспоминаются его же собственные слова: «Многие пьют, чтобы расслабиться. Мне это никогда не помогает — я напрягаюсь лишь сильнее, потому что пытаюсь уследить за собой, не перейти черту, за которой сознание отключается. Особенно если я не один. Слишком велик риск того, что мной воспользуются в личных целях». А сейчас он — вот, пьяный вхламину и практически ничего не соображающий, покорно позволяющий Вадику опустить себя на кровать и раздеть, потому что ничего другого ему не остается — силы кончаются, координация улетает окончательно. — Знаешь, Алтан, — говорит Вадим, складывая его пиджак как можно аккуратнее, — нам необязательно трахаться, чтобы я с тобой остался. Ты можешь просто попросить. — Необязательно, — бормочет Алтан откуда-то из одеял и подушек. — Попросить… — Да. — М-м. Понятно. Тогда останься со мной, потому что мне очень одиноко, Вадик. Пожалуйста. Вадим не видит его лица в темноте — честно говоря, он вообще его в темноте не видит, — но в голосе столько чувств, что становится не по себе. Как если с Северного полюса в Тропики попасть. Алтан еще никогда не позволял себе быть настолько искренним и настолько надломленным рядом с ним. — Останусь, — спустя время отвечает Вадим. Он складывает остатки чужой одежды в стопку, раздевается сам — собственные вещи остаются лежать неряшливой кучей на полу возле кровати, — и забирается под одеяло. Алтан лежит спиной к нему и никак не реагирует, и Вадим думает, что он, может быть, уже заснул, но он подает голос: — Обними меня. Вадим придвигается ближе, касается его плеча ладонью, немного выжидает, давая время и себе, и ему, а потом сгребает в охапку. Спина Алтана соприкасается с его грудью — холодное с горячим. Он выдыхает почти беззвучно. Несколько минут они так и лежат — не шевелясь, почти не дыша, чтобы не разрушить мгновение. В доме темно и тихо, и из звуков, достигающих спальни, только жалобное завывание ветра за окном. — Что у вас там произошло? — спрашивает Вадик, когда наконец решается. Алтан молчит долго — так долго, что Вадим даже успевает задремать в ожидании ответа. Тихий голос будит его, и Вадик прислушивается к нему, не сразу соображая, о чем идет речь. — Знакомый семьи, — говорит Алтан, — сильно напился. Наверное, искал, кого можно достать. И нашел меня. Мы поругались. Если коротко, мне сказали, что я — позор семьи. Все, что я делаю, не имеет смысла. Потом его вывели, но… — Алтан шумно выдыхает, — но я уже не мог отделаться от мыслей об этом. Поэтому выпил… больше обычного. И буду мучиться головной болью с утра. Заслуженно. Глупость должна быть наказана. Вадим стискивает его в объятиях еще крепче прежнего и оставляет несколько поцелуев на лопатке и выше. — Послушай, — говорит он. — Если бы твои родители были живы, они гордились бы тобой, Алтан. Настолько, насколько способны. — Правда? — переспрашивает Алтан — и искреннее неверие в его голосе больно бьет под дых. — Правда, — как можно тверже отвечает Вадим. Алтан ничего не отвечает. Какое-то время Вадим прислушивается к его тихому дыханию; затем засыпает. Ветреная дождливая ночь перетекает в пасмурное утро. Первое, что видит Вадим, когда открывает глаза, — огромная черная туча за окном. В кровати никого нет и, судя по тому, что место рядом с ним холодное — он проводит по нему ладонью, — нет уже давно. Он вздыхает, переворачиваясь на другой бок. Откуда-то из глубин особняка доносится шум воды. «По крайней мере, еще не успел умотать по делам», — умиротворенно думает Вадим, натягивая одеяло повыше и снова закрывая глаза. В следующий раз он просыпается, когда кровать рядом прогибается под чужим весом, а холодные пальцы едва ощутимо касаются его плеча, скулы и губ. Он приоткрывает глаза и от удивления не может выдавить ни звука. То, что он видит, настолько странное, что ему приходится на всякий случай моргнуть несколько раз подряд и потереть глаза. Видение не исчезает — Алтан после душа все такой же кудрявый и растрепанный. С губ Вадима срывается несколько нервных смешков. Алтан опережает все его вопросы лаконичным: — Заткнись, — и машинальным движением поправляет очки в роговой оправе. — Это вот поэтому ты никогда не позволял мне остаться на ночь? — спрашивает Вадим, уже не пытаясь сдержать рвущегося наружу смеха. — Нет, — равнодушно отвечает Алтан. — Потому что ты долбоеб. — Как грубо. — Рот закрой. — Только если ты меня поцелуешь, Покахонтас. — Точно долбоеб. У Покахонтас прямые волосы. — Алтан закатывает глаза, но все же наклоняется к его лицу, оставляя поцелуй на губах. Вадим притягивает его к себе, заставляя улечься сверху; черные кудри щекочут его подбородок, пахнет ментолом и кедром. И это самый приятный запах в мире. Они знают друг друга несколько лет, полгода из которых проводят в одной постели, но никогда раньше Вадим не видел его таким — таким домашним, уютным и абсолютно лишенным привычной для него брони в виде идеальной внешности и безупречных костюмов. За сегодняшнюю ночь что-то меняется — вполне себе уловимо и отчетливо, хотя Вадик и не может назвать это каким-либо из существующих слов. Он и не особо пытается, если честно, — всегда был далек от ярлычков, никогда не нуждался в них так же сильно, как все остальные. Он останавливается на том, что ему это нравится, — ему нравится такой Алтан, потому что, господи боже, ему нравится любой Алтан, других вариантов нет и быть не может, — и он осознанно не копает глубже этого, чтобы не усложнять. Алтану не нравится усложнять. Ну, он и не станет. — Спасибо, что остался, — едва слышно произносит Алтан, все так же лежа на нем сверху. — Я всегда был не против, — отвечает Вадик. — Тебе не хотелось. — Хотелось, — возражает Алтан. — Но по-другому. Вчера так и было. Спасибо. Вадиму хочется сказать: да я никогда и не говорил, что годен только на роль героя-любовника. Вадиму хочется сказать: просто ты никогда не давал мне показаться перед тобой в другом свете. Но он молчит, потому что знает: Алтан должен сам все это понять. Потому что теперь у них все будет по-другому. — Ты, кстати, косы плести умеешь?