Мёд и трясина

Лайя ещё с детства осознавала, что её тянет к представителям не только противоположного, но и своего пола — благо никто из близких не заронил в ней семени мыслей о неправильности и греховности такого влечения. Но ей кажется, что остатки гетеросексуальности машут ручкой на прощание, когда она видит белокурую бестию с колдовскими глазами, отрекомендовавшуюся Ноэлией. Влад не скрывает, что не рад незваной гостье — но всё же не прогоняет её, а принимает у себя. Их явно что-то связывает, хотя Влад, по своему обыкновению, отмалчивается, а Ноэлия говорит загадками. Впрочем, к загадкам Лайя успела привыкнуть. На вопрос о том, кто она такая, Ноэлия отвечает уклончиво, называя себя иллюзионисткой, и регулярно подтверждает это звание проделками, которые с точки зрения здравого смысла объяснить нереально. Однако Лайе она порой видится скорее суккубом. Её голос грудной и вкрадчивый. Её манера общения с обитателями замка проникнута каким-то неуловимым флёром флирта. Ни грамма пошлости — лишь осторожные комплименты, невесомые касания и интимные, будто бы одному человеку предназначающиеся интонации. Но почему-то Лайей они воспринимаются как нечто более откровенное, чем явное бесстыдство. Чары Ноэлии действуют не только на мужчин, но и на женщин. Лайя смотрит на Сандру, чьи глаза пару секунд назад назвали красивыми, и в её голову закрадывается мысль: неужели она выглядит так же, когда Ноэлия говорит с ней? Отводит взгляд, алеет щеками, глупо похихикивает? Лайя старается сохранять хладнокровие — но нет-нет да и всплывёт на её лице смущённая усмешка, которую она вновь пытается подавить. С Владом же Ноэлия держится подчёркнуто вежливо — и при этом иронично-фамильярно. Ноэлия всегда одета с иголочки, сохраняет идеальную осанку и в совершенстве владеет столовыми приборами. Лайя, внутренне посмеиваясь, думает, что если бы с Ноэлией познакомилась бабушка, она называла бы её истинной леди и ставила бы ей в пример. Разумеется, до первой язвительной реплики — ехидство Ноэлии с образом «истинной леди» не соотносилось никак. Особое внимание Ноэлия уделяет Милли. Та чуть не раздувается от гордости, да это и понятно: с ней беседует взрослая женщина, а значит — Милли и сама взрослая, раз интересна ей. Они гуляют в саду, обсуждают мифы из сборника, любезно подаренного Ноэлией Милли, и после та, захлёбываясь от восторга, без умолку трещит о том, какая её новая знакомая умная, красивая и необыкновенная, и как они с ней подружились. В голове Лайи порой мелькают мысли о том, что их слишком тесное общение чересчур подозрительно, и что на сестру нужно как-то повлиять, но она мгновенно одёргивает себя: Милли уже шестнадцать лет, и её незачем так опекать. Но вместе с этой мыслью возникает и другая, обидчиво-детская: почему она, а не я? Конечно, они пересекаются за трапезой и время от времени сталкиваются то в саду, то в коридорах замка, и Ноэлия всегда обходительна — но как же этого мало… Нет, Лайя не станет навязываться, не станет нарочно искать встреч с ней — это выше её достоинства. К счастью, в этом нет необходимости — однажды Ноэлия сама стучится в её дверь. «Как вампир — просит, чтобы его пригласили», — приходит в голову мысль. И Лайя впускает её с энтузиазмом ребёнка, доверчиво открывающего дверь дяденьке (ну или тётеньке), посулившему ему конфеты, напрочь позабыв все предостережения родителей. Наивнее Милли, честное слово. «Заходи, садись», — слова слетают с губ Лайи до того, как она успевает осознать, что единственное место, куда можно сесть — кровать. Её щеки загораются румянцем, а Ноэлия, нимало не смущаясь, устраивается рядом с неизменным изяществом, протягивая Лайе чашку чая — лавандового, успокаивающего, так похожего на мамин. Сначала Ноэлия с видимым увлечением расспрашивает Лайю о её работе, а затем — о ней самой. Лайя не знает, что двигает ей, когда она вываливает на собеседницу ворох разрозненных, словно части лоскутного одеяла, фактов о себе. Она ждёт, что эта сбивчивость вызовет у Ноэлии недоумение, если не пренебрежение — но та продолжает слушать, заинтересованно приподняв бровь и даже слегка подавшись вперёд. Внезапно Лайя спохватывается: — Ты только спрашивала меня, а про себя ничего не рассказывала. — И что же ты хочешь обо мне узнать? — в бархатном голосе Ноэлии сквозит лукавство, и у Лайи мигом вылетают из головы все интересующие её вопросы. Чтобы заполнить паузу, она бросает банальное: — Какой твой любимый цвет? На секунду задумавшись, Ноэлия выпаливает: — Фиолетовый. — Но ведь… ты никогда не носишь ничего фиолетового, — и в самом деле, её гардероб состоит из одних лишь пастельных тонов. Ноэлия издаёт мелодичный смешок. — Свои любимые цвета вовсе не обязательно носить на себе. Как и необязательно говорить правду тому, от кого требуешь откровенности сам. Как ей удаётся быть такой таинственной и такой прямолинейной одновременно? Да, Ноэлия определённо соткана из противоречий. После того вечера Лайя начинает думать, что Ноэлия у неё на крючке — хотя подсознание ехидно нашёптывает, что на крючке скорее она сама. Вокруг творится форменная чертовщина — а эта тонкая игра помогает отвлечься. Обмениваться взглядами, разговорами, прикосновениями — но не демонстрировать свою заинтересованность чересчур явно. Торжествующе-удовлетворённая ухмылка охотницы, заполучившей трофей (Лайя отмахивается от уточнения «очередной») — не то, что она хотела бы лицезреть. И всё же она следует за Ноэлией, как крыса за дудочкой крысолова, пока не становится свидетельницей пренеприятнейшей сцены. Руки Влада сжимают плечи Ноэлии, и эта картина могла бы даже показаться романтичной, если бы тот не теснил её к краю смотровой площадки, а его губы не выкрикивали проклятия. Озлобленная гримаса до неузнаваемости искажает точёные черты Ноэлии. Шипя, как невзлюбивший её Носферату, она бросается обвинениями в адрес людей. «Люди… Что за мизантропия? Сама она не человек разве? Это кто ж её обидел так?» — скачут мысли в голове. Но пусть с этим разбирается какой-нибудь психотерапевт, а Лайе следует уяснить: эта женщина опасна. Ноэлия бесследно пропадает из замка, но ощутить облегчение почему-то не получается. Лайя всё больше времени проводит за картинами, окунаясь в прошлое — осознаёт, что теперь у неё стало меньше причин держаться за настоящее, но боится признаться себе, что в глубине души надеется увидеть Ноэлию в новой серии своего османского сериала. Спустя несколько дней они и впрямь встречаются — однако совсем не при тех обстоятельствах, при которых Лайе хотелось бы. Нечисть, ритуалы, Влад — тёмный король… голова идёт кругом. Когда её спокойная размеренная жизнь успела превратиться в такое? Она тотчас отвечает на собственный вопрос — с момента приезда в Румынию. И разумеется, Ноэлия играла во всей этой вакханалии ключевую роль — о чём та сообщает с извечной язвительной усмешкой. Кусочки паззла складываются воедино, и сколь Лайя ни закрывает глаза на действительность, сколь ни твердит про себя: «нет, такого не может быть», — приходится принять факт: Лео, Сандра и Влад видят то же самое, что и она, а сумасшествие заразным не бывает. Сквозь панический страх пробивается ироничное осознание: Ноэлия — та самая Ноэлия, ещё каких-то пару дней назад утверждавшая, что дружба и привязанность — не более чем иллюзия, отзывается о Владе как о своём друге. Однако не успевает Лайя озвучить это замечание, как Влад приставляет меч к горлу Ноэлии. Она понимает: нужно остановить его, пусть даже впоследствии она будет в который уже раз укорять себя за излишнюю доброту. Перепалка заканчивается появлением очередного чудовища — гигантского змея. Ликование Ноэлии превращается в такую нехарактерную для неё панику, когда балаур зажимает её в своих щупальцах. И, чёрт возьми, почему именно в тот момент, когда Лайе открывается нечеловеческая природа Ноэлии (а заодно и Влада), она — испуганная, растрёпанная, зовущая на помощь, а не фонтанирующая остротами — кажется ей такой внезапно человечной? Лайя просит Влада расправиться с монстром, и удивлённый взгляд Ноэлии, вероятно, следует воспринимать как благодарность. И всё-таки — хватит с неё приключений и мистики. Пора вернуться к нормальной жизни — без ведьм, без мавок, без вампиров… без неё. Ах, если бы только она была возможна — эта самая нормальная жизнь. Лайя бежала от чертовщины — а чертовщина приходит к ней сама. С доставкой на дом, так сказать. Возвращаются к ней и давние знакомые — а следом и Ноэлия. Лайя осознаёт, что с ними ей намного спокойнее. Лучше, чем в одиночку справляться со свалившейся на неё ответственностью, а главное — с пугающим Ратвеном. Оставшись с Лайей наедине, Ноэлия уверяет, что хочет помочь — разумеется, обернув этот порыв в привычную фольгу иронии и ехидства. И Лайя хочет верить ей — неужели старые грабли? Но нет, шестое чувство подсказывает ей, что Ноэлия изменилась. С помощью некой чудо-фишки она демонстрирует Лайе картину прошлого — у бессмертных свои причуды и свои технологии. Лайя наблюдает за тьмой, поглощающей Влада, и жаждет помочь ему, но ещё сильнее жаждет не отпускать руки Ноэлии. Увидеть удаётся гораздо больше, чем ей планировали показать: видит Тёмный мир, видит искреннюю обеспокоенность Влада и Ноэлии, видит истинный облик последней, но он не пугает её — она даже находит в нём некий шарм. Видение уже исчезло — а Лайя всё так же держит её ладони в своих, не желая лишаться прикосновения к её мягкой и прохладной коже. Лайя сама не поняла, как всё случилось — кажется, ей захотелось проверить, являются ли её губы такими же медово-сладкими, как её голос. Тягучий мёд оборачивается топкой трясиной, и Лайя без колебаний позволяет себе увязнуть в ней. Давнее влечение прорывается наружу, сопровождаемое желанием быть открытой, без преград, без недомолвок… пусть даже лишь телесно. Если это обман, то Лайя согласна обмануться. Если это иллюзия, то почему она такая ощутимая? Отныне Ноэлия приходит к ней каждую ночь, подобно настоящему суккубу. По утрам Лайя зевает, а порой и клюёт носом, и ей чудится, что внимание всех обитателей замка приковано к ней. — Гони из головы эти мысли. Мир не крутится вокруг одной тебя, — говорит ей однажды Ноэлия. — Вот сейчас обидно было! — фыркает Лайя, и сразу спохватывается: — Стоп, ты что, мои мысли читаешь? Ей живо представляется, как Ноэлия пролистывает её самые глупые размышления, самые личные воспоминания, самые смелые мечты, точно страницы книги, и в груди неприятно холодеет. — Вообще-то умею, — слышится коварный смешок. — Но в этом нет необходимости — у тебя всё на лице написано. Никудышная из тебя вышла бы шпионка. — Я и не шпионка, — парирует Лайя, — а реставратор. — Ах да, кстати об этом. Я хочу посмотреть, как ты работаешь над картинами. Проконтролировать, так сказать, процесс. — И зачем тебе это нужно? — А ты забыла? Я твой босс, на минуточку. — Главное, не забудь напомнить об этом, когда ночью придёшь. Похоже, ехидство передаётся воздушно-капельным путём. Лайя аккуратно счищает краску с холста, лелея надежду на то, что при Ноэлии она не вырубится. Но, по закону Мёрфи, если что-то может случиться — оно случится непременно. Лайя уже чувствует ночную прохладу, слышит голоса гвардейцев, сопровождающих её османскую версию, и сердце колотится от страха и нетерпения: что же будет с Лале теперь, когда тайна написанных ею портретов раскрылась? И вдруг ощущает, как её энергично трясут за плечо. — Что такое? Да очнись же! Вздрогнув, Лайя открывает глаза, замечая Ноэлию, во взгляде которой угадывается… нечто похожее на тревогу? Но та быстро возвращает себе привычную невозмутимость. — Это что за сонное царство? И так каждый раз? — Ох… я могу объяснить. Но разговор выйдет долгим. — Ничего, уж у меня времени предостаточно. Ноэлия вальяжно располагается в кресле, закидывая стройные ноги на подлокотник. Лайя восхищается одной из сверхспособностей Ноэлии — совершать подобные смелые движения, не открывая ничего лишнего, при том, что ни одна из её юбок не заканчивается ниже колена. И одновременно с этим Лайя не может отучиться краснеть от этого зрелища, невзирая на то, что видела она гораздо больше — и не только видела. — Ну, я вроде не кузнечик, глаза у меня не на коленках. — У кузнечиков на коленках не глаза, а уши. — Возможно, — Ноэлия ни за что не признает неправоту. — Люблю умных женщин. Лайя не знает, от чего ей смущаться больше — от того, что её косвенно назвали умной, или от того, что ей как будто объяснились в любви. Она поднимает взгляд выше, поочерёдно смотря Ноэлии то в один, то в другой глаз — у неё никогда не получается смотреть в оба. Левый глаз, зеленовато-голубой, подобен озеру, а правый, карий — глубокому омуту. — Не отвлекайся, а докладывай. «Легко сказать — не отвлекайся», — думает Лайя, и всё же рассказывает о своих путешествиях во времени. Ноэлия слушает крайне внимательно, то и дело задавая уточняющие вопросы касательно Влада. — Надо же, как тебе повезло — в прошлое отправляешься, как к себе домой, — наконец резюмирует она. — Многие хотели бы очутиться на твоём месте. Мы-то с Владом познакомились намного позже. И об этом периоде своей жизни он всегда предпочитал не распространяться. — И чем всё закончилось? — не выдерживает Лайя. Ноэлия усмехается уголком рта. — Не буду портить спойлерами радость открытий. И, помолчав немного, добавляет: — Надо будет расспросить Влада об этих картинах. Никогда о подобных артефактах не слышала. Только в последнее время он стал мне меньше доверять, — в голосе её сквозит усталая грусть. — А ещё говорят — старая дружба не ржавеет. Быть может, она как вино — с какого-то момента не становится лучше, а превращается в уксус? Тут Лайя формулирует вопрос, который вертелся в её голове уже долгое время. — Каково это — быть бессмертным? Ноэлия задумчиво закатывает глаз-омут. — Ну, как тебе сказать… По большей части — отлично. У нас нет рамок, нет этих… как вы это называете? — дедлайнов. Бессмертие даёт свободу. Всегда поражалась тому, что во всех человеческих книгах и фильмах оно представляется неким проклятием, от которого во что бы то ни стало нужно избавиться. — Разве вечная жизнь не надоедает? — Кому-то, может, и надоедает. Но мне всего восемь веков — считай, только начинаю жить. Эта формулировка заставляет Лайю улыбнуться. Она осознаёт истину, о которой раньше всерьёз не задумывалась: перед ней и в самом деле существо из иного мира, мыслящее и чувствующее по-иному. — Впрочем, кое-что люди угадывают правильно: на самом деле бессмертие — весьма условное понятие. Бессмертные всё равно могут умереть, как бы парадоксально это ни звучало, — на этих словах фирменная усмешка Ноэлии пропадает с её лица. — Зато сколько всего можно попробовать, когда твоё время не ограничено! — Включая всяческие страсти? — Лайя ухмыляется, всё сильнее напоминая самой себе свою визави. Ноэлия разражается смехом. — Неужто ты ревнуешь? — Не ревную. Чисто исследовательский интерес — сколько у тебя за этот срок было… мужчин? Или женщин? — Спроси чего полегче. Никогда не вела учёт. Лайя поднимается со стула, приближаясь к Ноэлии. Она не смогла бы ответить себе, почему ей так нравится провоцировать её. Мышка играет с кошкой? Или точнее — крыса с крысоловом? — Наверное, по законам жанра я должна сказать, что никто из них не сравнится с тобой. Я так не скажу. Но знаешь что? — Ноэлия выдыхает Лайе на ухо. — Мне не хочется сравнивать. Щекам делается жарко, но любопытство не оставляет Лайю. — А Влад? — Ревнуешь, — не спрашивает, а утверждает Ноэлия. — И зря. Уж с Владом у меня никогда ничего не было. Лайя едва сдерживается, чтобы не вздохнуть с непонятно откуда взявшимся облегчением. — Хотя, конечно, в своё время все вокруг нас… как это сейчас называется? — Ноэлия щёлкает пальцами, — шипперили. Мы ведь мужчина и женщина, между нами обязательно что-то должно быть! — Как я видела, так же думали и о Лале… то есть обо мне, с Асланом. Ноэлия неожиданно вздыхает. — Да и вообще многие относились ко мне предвзято из-за пола. Даже в человеческом мире в те времена бушевали предрассудки, чего уж про Тёмный мир говорить. — Я понимаю тебя. Когда я училась в институте, нет-нет да слышала от преподавателей то «жениха пришла искать?», то «неизящную ты специализацию выбрала, неженственную», то «ну разумеется, девочки искусство любят»… Выдав свою тираду, Лайя мысленно одёргивает себя. Как она может понимать её? Простая смертная и прожившая много веков демоница — как можно ставить их в один ряд? И уже предвосхищает обычную саркастическую усмешку — как вдруг вместо неё получает красноречивое покачивание головой. На следующий день Лайя, прогуливаясь по длинным коридорам замка, улавливает из-за двери знакомые голоса. Вечные тайны и сокрытие от неё правды — якобы ради её же блага — выработали привычку подслушивать. Она прижимается ухом к дверному косяку, боясь даже слишком громко вдохнуть и готовясь, заслышав шаги по ту сторону стены, моментально отпрянуть и притвориться, что случайно проходила мимо. К недовольству Лайи, толстые стены (или, быть может, опять технологии тёмных?) съедают бóльшую часть реплик, оставляя лишь интонацию: печальную — Влада, и необычно серьёзную — Ноэлии. Фразы становятся отчётливее — очевидно, они подошли ближе к двери. Даже получается разобрать отдельные слова. Слух цепляется за слово «свет», и Лайя не успевает вовремя сгруппироваться. Над ухом раздаётся насмешливо-снисходительное: — Ну, я снова сделаю вид, что ничего не заметила. — Я… Ноэлия прерывает её жестом ладони. — Я ведь говорила, что шпионки из тебя не выйдет. Она находится на расстоянии нескольких сантиметров от Лайи — так, что та ощущает в полной мере их разницу в росте и слышит аромат жасмина. И всё же Лайя берёт себя в руки и твёрдо спрашивает: — О каком свете вы говорили? — В замке светом надо заняться, — Ноэлия пожимает плечами. — Лампочка в люстре перегорела. — Неправда! Ноэлия лукаво приподнимает бровь. — Да-а? Не напомнишь, когда я клялась говорить правду, только правду и ничего, кроме правды? Что ж, странно было бы ожидать чего-то другого. Надо будет всё-таки потренировать навык незаметного подслушивания… Вздохнув так глубоко, что чёлка Лайи взлетает, Ноэлия чеканит: — Свет ты. Очей моих. Довольна? Правду Лайя узнает обязательно — рано или поздно. А пока эти слова — лучше любой правды.