17

      Я встретил её, когда мне было семнадцать. Я учился на последнем курсе. И меня мало волновала жизнь вокруг. Мне казалось, что как только я закончу обучение, Вселенная сразу преподнесёт мне подарок. Однако, этому было суждено случиться раньше. Не намного, но раньше.       Она стояла на пороге открытия целого мира — на пороге Хогвартса. Её немного потерянный взгляд бегал по лестницам, по проходящим мимо ученикам, шумно обсуждающим домашнее задание, по портретам, которые решили устроить пир на одной из картин. Её глаза сверкали; я словно всем своим нутром чувствовал её заинтересованность этим местом, и отчего-то мне захотелось помочь. Я смотрел на её пушистые волосы до плеч, в которые так и хотелось зарыться носом, смотрел на её пальцы, аккуратно перебирающие в руках какую-то небольших размеров бумажку, смотрел на её невинное лицо, а внутри разливалось незнакомое тепло. Тепло это проникало в каждую клетку моего тела, обволакивало все нервы и сосуды, пыталось выбрать из тела, согрев каждую льдинку на земле. И от этого становилось немного тревожно.       Я подошёл к ней спустя пару минут как увидел. Она стояла словно невидимая статуя, но когда я оказался рядом она улыбнулась, и улыбка эта была похожа на рассвет.       — Здравствуй, — сказал я ей, подав руку. — Заблудилась?       — Привет, — радостно ответила она, сжав руку сильнее, чем я рассчитывал. — Я новенькая, и, честно говоря, я понятия не имею, куда мне идти.       — Тебе к директору? — Она кивнула, и я продолжил: — Я проведу.       По пути я узнал, что зовут её Гермионой и, клянусь всеми богами, в которых когда-либо верили люди, я никогда не видел, чтобы имя так прекрасно подходило человеку, однако понял об этом я позже.       Она стала моей опорой*. Моей бесконечной поддержкой.       — Я из Шармбатона. Недавно переехали с родителями, — рассказывала она, разглядывая волшебников на картинах. — Эти нарисованные люди всегда такие злые, Тео? — спросила она.       Мне никогда не нравилось, когда моё имя сокращали, но почему-то её «Тео» заставляло биться сердце чуть чаще.       — Да. Я бы их давно убрал. Всё, что они делают — ворчат, — сказал я, наблюдая, как её брови хмурятся, а сама она о чём-то напряжённо думает.       — Пока мне у вас нравится, — вынесла она вердикт прежде, чем зайти в кабинет директора. — Было приятно с тобой познакомиться.       В ту ночь мне спать не хотелось. Я отказывался принимать факт того, что она заполнила все мои мысли. Я словно запрещал себе думать о ней, словно не был достоин этого, но я всё возвращался и возвращался к её образу.       Позже, когда она попала на Гриффиндор, что-то в моей душе заныло. Мне стало страшно. Ведь знаете, как это бывает? Боялся, что она отвернётся от меня, боялся потерять её, хотя сам себе в этом долго не признавался, хотя знал, что мы даже не друзья. А через несколько дней, когда она утром села рядом со мной за слизеринский стол, я понял, что она немного сумасшедшая.       — Знаешь, — начала она, — там они все какие-то странные, Тео. О! Ты же не против, что я тут села? Просто с того раза мы с тобой так и не поговорили ещё, а мне бы хотелось, ну, знаешь, ты милый, — сказала она, размахивая ложкой. — А ещё я ничего здесь не знаю. Думаю, было бы неплохо, если бы ты мне рассказал здешние порядки.       — Почему странные? — спросил я.       — Не знаю. Показалось так. Всё равно в твоей компании нравится мне больше.       Мне казалось, что она не придаёт серьёзности словам и говорит это просто так, то ли чтобы мне было приятно, то ли она говорит что-то подобное всем.       А на следующее утро, обнаружив её у чёрного озера, я пару минут стоял неподвижно, наблюдая за ней. Она стояла, словно королева этого места — открытый взгляд, развёрнутые плечи и едва заметная улыбка. Она смотрела вдаль, о чём-то размышляя, и я хотел, чтобы этот момент продолжался, как можно дольше, ибо я не был уверен, что когда-нибудь ещё смогу так за ней наблюдать.       Она выглядит прекрасно и счастливо. Она смеётся так громко вместе с другими в Большом зале, иногда поглядывая на меня, а я непроизвольно ловил каждый её взгляд. Она постоянно занята разными вещами, и её заинтересованность во всём не заметит только слепой. У неё было сердце размером с Францию, и я надеялся, что стану тем счастливчиком, которого она туда впустит.       Мне исполнилось восемнадцать, когда я понял, что люблю её. Я увидел её ночью на Астрономической башне. Она стояла, обняв себя руками, и плакала. Что-то внутри неё очень болело, и отпустить она не могла.       Я даже не думал. Я обнял её, не потеряв ни секунды. Я говорил ей, что она прекрасна и что ничего на свете не имеет право вызывать у неё слёзы. Она, словно маленький котёнок, прижималась ко мне, а внутри меня расцветал сад с различными цветами — от пион до ромашек. Она была моим апогеем, и никогда в жизни я не пожалел, что подошёл к ней в тот день.       Мне казалось, что я любил её всю жизнь, и жизнь ранее и ранее. Словно мы были одной звездой, и всё это время, что мы были отдельно, было для того, чтобы стоять на Астрономической башне в тот момент и понять, что лучшего осознания за всю мою жизнь больше никогда не будет.       Она была ранимой и чувствительной. Иногда закатывала истерики по поводу и без, ругалась обижалась и нервировала меня. Она была эмоциональной, импульсивной и немного неуравновешенной. У неё искреннее умиление вызывали маленькие животные, но людей предвзято не любила. Она всегда была за справедливость, но всегда принимала решения не головой, а сердцем. Она крайне ответственная и всегда приходит на помощь, еще у неё тёплые, карие глаза и мягкий голос. С ней иногда бывало невыносимо, но без неё ещё хуже. Меня угораздило влюбиться в милую психопатку.       Она любила водить меня по Лондону. Говорила:       — Лучше всего здесь потеряться, — брала она меня за руку. — Так будет интересно узнать город. Зачем мне Биг Бен, если я могу увидеть красоту обычной жизни? — говорила она, а я ей всецело доверял.       Мы бродили часами по улицам, забыв волшебные палочки. Вели себя, как магглы, и я никогда бы не смог подумать, что мне это понравится.       — Я бы посмотрел на Париж, — сказал я однажды.       — Ох, он прекрасен, — он громко вздохнула, — я могу нас туда провести, Тео, — она подмигнула и достала из кармана пуговицу.       — Портал?       — Ага.       — Полетели?       — Полетели.       Я не знаю, сколько мы провели времени во Франции, но Макгонагалл отчитывала нас явно дольше.       Мне было девятнадцать, когда я сказал, что люблю её. Мы сидели на кухне её квартиры в маггловской части Лондона. Было шесть утра и, честно говоря, я даже не помню, как там оказался. Она сидела напротив меня в широкой, серой футболке и пила ягодный чай с закрытыми глазами. Её распущенные волосы немного покачивались в такт сквозняку, который образовался из-за её сильного желания насытить утренним запахом все стены квартиры.       Я стучал пальцами по столу и смотрел на её умиротворённое лицо.       — Я люблю тебя, — сказал я тогда спокойно не знаю от чего. Я всегда думал, что признание ей будет грандиозным — в каком-нибудь ресторане, или поездке, — но в этот момент это было настолько уместно, что не сказать, было бы абсолютным кощунством.       — Я знаю, — ответила она мне, немного улыбнувшись. — Я тоже, — она открыла глаза.       Передо мной сидел весь в мир, в глазах которого образовалась сверхновая. Мне не нужен был никто и ничто — ни луна, ни солнце, ни звёзды, ни океан, и никакие люди. У меня была своя Вселенная, в глазах которой я потерял себя.       Я женился на ней в двадцать три, и с того момента не было ни дня, когда я ей не признавался в любви. Прошло тридцать лет, и вы можете спросить меня:       — Ты всё ещё её любишь?       И я отвечу:       — Да. Я буду любить её всю жизнь. И все последующие жизни тоже.