Полулусканец

– А я тебе говорю – лиса повадилась, а никакой не хорек! Хорек бы остальным курям бошки поотгрызал, а этот ворюга опять всего-то одну и уволок. Точно лиса! – Тю, лиса! Лиса бы подкоп сделала, что я, лисьи повадки не знаю, что ли? Нету подкопа, понятно? Да и собаки помалкивали. Хорек это был. Ну или ласка – поверху, тварь, залезла, вон, оконце под потолком приоткрыто. А что не всех перегрызла, так хвала богам, видать снова вспугнуло что-то. – А ты Дэннору курятник покажи, как он проспится. Может, еще чего приметит? Не даром же охотник. Ну и капкан хороший поставить надо, чтобы тварь не вернулась. Заку капкан помог. Бишоп, подслушивавший этот разговор за пышно разросшимся кустом крапивы, невольно вздрогнул. Он, конечно, был дьявольски осторожен, пролезая в то оконце – никаких ниточек на занозистой раме, никаких следов на полу. И шею курице он свернул быстро и аккуратно, та даже проснуться не успела. А собак он уже давно приручил, отозвал подальше и поделился потом добычей. Но вдруг папаша что-нибудь заприметит? Охотником Дэннор был все-таки хорошим, особенно когда не пил. Это, правда, с ним случалось все реже. Но он и пьяным в хлам умудрялся заметить и унюхать такое, что Бишоп только диву давался: ну вот как у старого козла получается? Он потихоньку вылез из крапивы и побежал к ручью: на всякий случай помыться и постирать одежду. Вдруг от него куриным пометом воняет? Или кровью заляпался. Если папаша узнает, что это Бишоп время от времени ворует в деревне кур – прибьет. После последней его взбучки Бишоп отлеживался с неделю и точно помер бы, если бы отец Коллин не вылечил. Потом этот святоша еще неделю мозги промывал – почему-то ему, а не папаше: мол, не надо быть таким злым, не надо огрызаться и перечить. Надо прощать и любить своего родителя, ибо тот дал ему жизнь. Может, и дал. А может, мамаша и вправду нагуляла, как Дэннор всем и каждому в Дозоре Редфэллоу рассказывал. Бишоп нахмурился и принялся полоскать рубаху в холодной воде ручья с удвоенной энергией. Ему не нравилось думать про мать плохо, но ведь она действительно его бросила, сбежала... Хотя, не сбеги она, все было бы еще хуже. Никто, кроме отца Коллина, не называл ее здесь по имени. Скажи «лусканская сучка» – и сразу понятно, о ком речь. Непонятно только, зачем папаша на ней женился. Дэннор с пьяных глаз любил вспоминать, как они приключенствовали вместе – на троллей охотились, на драконов. Его послушать, так сам лорд Нешер от восторга в штаны наложил бы. Врал, поди. А хоть бы и не врал – ну и приключенствовал бы дальше, жениться-то зачем? Тут, на фронтире, лусканцев не любили особенно сильно, слишком уж часто те устраивали всякие гадости. И будь ты трижды героиней и красоткой, если твой родной город – Лускан, все равно будешь сучкой. Отец Коллин рассказывал, что Сорна первое время пыталась всем помогать, была приветливой и ласковой. Притворялась, небось. Потому что быстро испортилась, стала угрюмой, ругалась со всеми. Поганый язык у Бишопа точно от нее, это все в деревне говорили. Сам Бишоп мать помнил смутно. Вроде бы косы вокруг головы носила, или просто чепец такой. И колыбельные, которые она ему пела, он позабыл. В памяти осталось только, что голос у нее был нежный, красивый, и пахла она вкусно – болотной белоглазкой. Ему этот запах нравился до сих пор, хотя век бы его не нюхал. Просто белоглазка здорово помогала при ушибах и отеках, а Бишоп бывал бит до отвращения часто. В Дозоре Редфэллоу его не любили – точно так же, как его мать. И Полулусканцем звали куда чаще, чем по настоящему имени. Это если ласково. А так – лусканским выблядком, хорьком поганым и много как еще в том же духе. Честно говоря, Бишоп часто был сам виноват: больше бы помалкивал и меньше зубоскалил – был бы целее. Ну и старый козел в копилку враждебности свои медяки тоже кидал. Про то, что Бишоп хозяйничает на чужих огородах, папаша сперва сочинил. А потом Бишоп сообразил, что терять ему нечего, и начал воровать на самом деле: жрать-то хочется ежедневно, а старый козел держал его на голодном пайке день-через день. На самом деле, за воровством его за все время застукали только раз, когда Бишоп был еще мелким. Отец Коллин и застукал, и папаше наябедничал. Потом пожалел, наверное, когда увидел, как Дэннор сынка уделал. Песенку свою про всепрощение и сострадание петь, правда, не перестал, но хотя бы подкармливать начал. И вообще, вроде как на поруки взял. Грамоте учил, обещал увезти в город, если Бишоп исправится и будет прилежно учиться. Только он все равно с его занятий сбегал. Жить при монастыре Плачущего Бога? Нет уж, выкусите! Здесь хотя бы лес под боком. В лесу было хорошо. Жратву, опять же, найти можно, если мозгами пошевелить и руку набить. Пахло здорово, и вообще – красиво. Опасно, конечно, но это если голову совсем дома забыть. Бишоп давно смекнул, от какого зверья стоит прятаться, а с каким можно подружиться, как с деревенскими собаками. А в монастыре чего хорошего? Одни только люди. А людям Бишоп давно уже не доверял и учиться этому дурацкому занятию не собирался. Он старательно отжал выстиранные штаны и рубаху, развесил по кустам, а потом улегся головой на мшистую кочку, удобно сложив руки на животе, чтобы не задевать ноющие ребра. Ласково шелестели листья, высоко в ветвях пересвистывались птицы, и он различал голос каждой. Раз свистят, значит, все в порядке, и никого поблизости нет. Бишоп снова размечтался, как когда-нибудь убежит в лес, да так здесь и останется. Найдет себе пещеру или большое дупло, будет спать на подстилке из мха и листьев, научится делать костяные наконечники и шить одежду из шкур, как какой-нибудь гоблин. Приручит волчонка… Бишоп вздохнул. Что толку себя обманывать? В лесу только летом и осенью хорошо, а зимой – верная смерть. Вот бы уметь, как медведь, уходить в спячку! Он слышал, что некоторые друиды так делают. Но для того, чтобы стать друидом, нужно хорошенько попросить об этом богов. Бишоп поморщился, вытащил из-под голой поясницы колючую веточку и отбросил подальше. Богов он не любил. Высокомерные твари, обожающие подхалимов – вот они кто. Отец Коллин говорил: такие мысли – богохульство. Пугал, что обиженные боги жестоко ему отомстят, если не при жизни, то после смерти точно. Уговаривал обратиться к Илматеру, который умеет прощать раскаявшихся. Бишоп только презрительно фыркал в ответ, доводя старого до исступления. Если боги были такими же мелочными и мстительными, как их соседка Эльда, которая до сих пор припоминала ему разбитое три года назад окно, поклоняться им точно не стоило. Мелкий, он, бывало, молился. Просил, чтоб мать вернулась, чтоб папаша бить перестал и пил пореже. А потом бросил – все равно боги его не слушали, на кой воздух сотрясать? Птицы внезапно смолкли, а потом их свист сделался суматошным. Бишоп скатился с кочки, встав на четвереньки, и прислушался. Вскоре ветер донес до него голоса: кто-то шел прямиком к ручью. – Чтоб вам в ад провалиться, – прошипел Бишоп с ненавистью, узнав Тима Уолша и его подпевал. Их прошлая встреча в безлюдном тупике на краю деревни закончилась дракой. Бишоп сломал дружку Тима, Клайву, нос, но остальные трое повалили его наземь и как следует отпинали. Сломанные тогда ребра и отбитые потроха болели до сих пор. Бишоп припал к земле, надеясь, что его враги пройдут мимо, но, кажется, боги решили начать ему мстить уже при жизни. – Эй, а это что? – донеслось до Бишопа. – Чья-то рубаха на кусте висит! Пошли, посмотрим. Он подобрался и начал считать чужие шаги. Сердце в груди колотилось бешено и часто, в ушах пульсировала кровь, а все мысли растворились в одном желании: отомстить обидчикам. Один, два, три... Пора! Бишоп выпрыгнул из кустов и бросился на Тима, позабыв обо всем: что тот старше, массивнее и здоровее, что ему еще ни разу не удавалось Тима победить. Плевать. Все, о чем сейчас думал Бишоп – повалить его на землю и бить по лицу до тех пор, пока оно не превратится в кровавую кашу. Первый его удар попал прямехонько в челюсть. Бишоп рассадил себе костяшки о его зубы и, пользуясь оторопью врага, ударил снова. Страх и ярость придали Бишопу сил, и Тим мешком повалился на землю. Но броситься на него снова ему не дали. Кэл очухался, заорал: – Ах ты, ублюдок! – и кинулся на него сам, защищая вожака. Клайв и Астон тоже не остались в стороне. На Бишопа со всех сторон посыпались жесткие удары – слева, справа, сзади. Он не успевал уворачиваться, но изо всех сил лупил в ответ. Очередная зуботычина все-таки уронила и его, но Бишоп схватил Кэла за штанину и резко дернул. А когда тот упал, Бишоп, не обращая внимания на пинки, подмял его под себя и несколько раз приложил головой о землю. Мох смягчал удары, но на глаза Бишопу попался камень. Он стремительно схватил его и с размаха опустил на лицо врага. Кэл взвыл, брызгая кровавыми слюнями и соплями, Клайв и Астон навалились разом, хватая его за руки и не давая ударить снова. Бишоп забился в хватке, извернулся и со всей силы вонзил зубы в удерживающее его предплечье. Рот тут же наполнился горячей кровью, она хлынула ему прямо в глотку. Теперь завопил Клайв. – Да ну его, припадочного! – в голосе Астона был испуг. – Пошли отсюда, ребята! Отпусти его, слышишь, гад! Бить его перестали. Бишоп разжал челюсти, пошатываясь, поднялся на ноги и мрачно усмехнулся, слизывая с губ чужую кровь. В глазах Астона появился уже не страх – ужас. Он помог встать Тиму, и все четверо поплелись по тропе обратно в деревню. Бишоп стер кровь, заливающую лоб – уже свою. Дождался, когда потрепанная компания скроется из вида, и, прихрамывая, пошел к ручью. Они наверняка попробуют отомстить. И уж точно наябедничают взрослым. Плевать! Бешенство потихоньку разжимало свои лапы. Бишоп заново почувствовал и боль, и укусы ледяной воды, и то, как заплывает отеком правый глаз, а заново отбитые ребра мешают делать вдох. Но ощущение победы пьянило и делало все это совершенно неважным. И даже опасение, что новая расправа не заставит себя ждать, не мешало наслаждаться моментом. Бишоп снова усмехнулся, вспомнив расквашенный рот Кэла и закатившиеся глаза Тима. И лицо Астона, перекошенное страхом – это было приятнее всего. Он снова облизнулся, чувствуя на языке соленый привкус. Кровь Клайва была на вкус точно такой же, как и кровь курицы, или олененка, которого он подстрелил на прошлых райдах*. И почему папаша говорил, что кровь врагов сладкая? Очередная завиральная байка. Но хотя бы безвредная, а не те гадости, что он обычно сочиняет про Бишопа. Недавно он придумал, что сынок потихоньку ворует его самогон. И, кажется, даже сам в это поверил. Ладно, старый козел, но вся деревня тоже на эту ерунду повелась! К прочим ругательствам добавилась «пьянь малолетняя». С каким удовольствием он сломал бы нос каждому, кто бездумно повторяет любую чушь, услышанную у колодца! Ну, Клайву сломал все-таки. Отец Коллин страшно тогда расстроился. А уж как он расстроится сейчас, и представить невозможно. Бишоп же не просто отлупил обидчиков, а еще и покусал. Он коротко хохотнул, но снова помрачнел. Накануне они со жрецом рассорились всерьез. Старикашка опять прицепился с вопросом: какую мечту Бишоп попросил бы исполнить какого-нибудь бога? Раньше он про мать вспоминал, говорил, что мечтает о друге – вдвоем-то от толпы отбиваться сподручнее. А вчера честно ответил: попросил бы, чтобы папаша поскорее подох от своего пьянства и оставил ему в наследство все свое охотничье снаряжение. Отец Коллин даже выгнал его прочь. И сегодня не пришел напомнить, что Бишоп должен наколоть ему дрова. Наверное, решил, что лучше самому корячиться, чем принять помощь от Полулусканца. Да и хрен с ним. А потом Бишоп представил, как отец Коллин кряхтит, после каждого удара топором хватаясь за поясницу, и сердито сплюнул. Ладно, наколет он ему дров! Вот дождется, когда тот уйдет к старосте вечерничать, и наколет. Желания встречаться с ним с глазу на глаз у Бишопа было еще меньше, чем у самого старикашки. Он натянул не до конца просохшую одежду и зашагал в деревню. Стоило смазать синяки и ссадины настойкой белоглазки, отлежаться и как следует выспаться, раз уж он решил заняться благотворительностью. Отец Коллин поджидал его дома, в компании протрезвевшего и потому злого, как драный дьявол, папаши. Судя по тому, как Дэннор сжимал кулаки, родительской порки было не избежать. – Ты и вправду это сделал, Бишоп? – тихо спросил жрец. – Сделал что? – хмуро буркнул он, глядя в окно здоровым глазом. – Ты набросился на мальчиков и искусал одного из них, как дикий зверь? – в голосе отца Коллина слышалось страдание, и от этого Бишопу стало вдвойне паршиво. – Было б лучше, если бы я просто дал им себя избить? – он все-таки повернулся и посмотрел на старикашку в упор. У него вдруг с новой силой заболело все сразу: и ребра, и лицо, и руки, и еще что-то внутри. Неужели отец Коллин, единственный человек в деревне, кто хоть иногда пытался его защищать, и вправду думает, что это можно терпеть? Вечно ходить в синяках, вечно слушать оскорбления и ругань? Сносить унижение от взрослых и презрение от сверстников? К этому, что ли, его Илматер призывает? Отец Коллин печально покачал головой: – Отвечая насилием на насилие, ты лишь убеждаешь людей, что правда на их стороне. Я ведь не раз говорил тебе – тебе нужно заслужить их уважение… – Уважение?! – Бишоп едва не подавился воздухом и заорал: – Никто не будет уважать слабака, ясно тебе? Никто и ни за что! А если они не хотят уважать – пусть хотя бы боятся! – Путь страха и насилия заведет тебя в беду, мальчик мой… – начал было старикашка. Но он его перебил, завопив с яростью: – Знаешь, что? Катись-ка ты в болото вместе со своим Плачущим! Тошнит от вас, спасу нет! Лицо отца Коллина застыло. – Не приходи ко мне больше, – произнес он медленно. – Никогда. Я в тебе ошибся. И в себе тоже. У Бишопа потемнело в глазах. Он грязно выругался и плюнул ему под ноги. Дэннора аж перекосило, он вскочил, схватил полено и взревел: – Да ты совсем страх потерял, ублюдок?! Бишоп увернулся от удара, вылетел за дверь и побежал прочь из дома, глотая злые слезы. Внутри него все горело, будто по его жилам текла сейчас не кровь, а ядовитая горечь. И этой горечью было отчаяние. – Чтоб ты лопнул, старый дурак! – хрипел он, задыхаясь, но снова и снова переходя с шага на бег. – Урод, сволочь, предатель, будь ты проклят… Ему хотелось плакать, ему казалось, эта горечь проедает его насквозь, а ненависть и бессилие выламывают грудь. Бишоп добежал до опушки, шатаясь, схватился за дерево и прижался к нему лицом. Как бы он хотел никогда не возвращаться обратно! Как только он вырастет, уйдет отсюда и ни разу не обернется. И устроит им всем напоследок такое!.. Что именно он устроит, Бишоп пока не знал. Ничего. Время подумать у него еще есть. _______________________ * Райды – десятидневка. На Фаэруне нет понятия недели, месяцы делятся на десятидневки и дополнительные дни.